электронная
49
печатная A5
372
18+
Русский Cry

Бесплатный фрагмент - Русский Cry

Объем:
254 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4496-0831-4
электронная
от 49
печатная A5
от 372

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Часть 1

Поэтапная Деградация Личности Пропавшего На Год Поэта

1–2 мая

— В смысле? — спросил я свою бывшую девушку. — Ты током ударилась?

— Это ты где-то год пропадал. У меня теперь есть парень. Кстати, где ты был?

— Никуда, я жил в подвале, скрывшись ото всех.

— Уходи, врун.

Я окинул взглядом ее комнату. Она совсем не изменилась с моего последнего визита. Тот же зеленый диван, который никак не вписывался в интерьер, книга «Бусидо» лежала на этом диване, как год назад, наверно, решила перечитать, это я ей дал почитать. Только одно новшество в этой комнате — полудохлый кавказец, которого она называет парнем. Я в детстве тоже давал имена вещам, считал их живыми, но делать это в двадцать лет я считаю неуместным. И я решил этим поделиться:

— Где твой парень? Не вижу…

— Эй, как тебя… — перебило меня подобие человека.

— Я не с тобой говорю. Если я с тобой начну говорить, можете смело отправлять меня в психбольницу, потому что я говорю с неодушевленным предметом, — решил я поделиться той мыслю о вещах, что пришла ко мне минуту назад, но она не вызвала никакой реакции, жаль.

— Уйди, — попросила она меня.

— Иди на ***! — сказал я.

После этой фразы я увидел, как ее глаза налились чем-то вроде слез. Но это не так. Слезы — это у людей, а это ребро Адама. Зато челядь на меня сразу напала:

— Извинись перед ней, — грубо произнес он.

— Твоя собака разговаривает? — спросил я, обращаясь к ее гордому взгляду.

— Слышишь, я советую извиниться, — тон был угрожающим, но это только больше меня заводило.

— Представься.

— Рамиль. Извинись перед ней, и разойдемся.

— Статус какой?

— Для особо одаренных повторяю: извинись и разойдемся. Жить надоело?

— Я и так живу. Ты кто такой, чтобы мне указывать?

В этот момент я ожидал удара справа, уже думал, в какую сторону уклоняться, чтобы контратаковать. Но:

— Ты перед своей телкой выебывайся, гидроцефал, — сказал он. Наверно, его много били словарем, оттуда павиан и узнал это слово.

— В горах устанавливай порядки, ты на равнине.

— Так себе поступок. Послать девушку на ***. Я тебе указываю на недочет, — он говорил без акцента, поэтому ситуация не выглядела комичной, не «Камеди клаб» же.

— И? Тебя касается, какой я человек? Может, тоже пойдешь со своим выявлением недочетов?

Он что, не кавказец? Настоящий бы в меня уже давно кинул нож. Он что-то еще сказал, но я прослушал, в этот момент я смотрел на Аню. В черепной коробке диапозитивом появлялись красивые воспоминания: как я ее встретил, как поцеловал, как она меня пьяного вела домой и прочее. Чувство взяло верх:

— Извини. Но не из-за твоей собаки.

— Успокойтесь оба, — сказала она.

— Молодец, — сказала мне четвертая картинка эволюции Дарвина.

— Иди на ***.

Кстати, о ноже. Он пошел на кухню и вернулся назад с кухонным ножом.

— За свои слова схватишь по лицу.

Я подошел в упор к нему.

— Давай. Достал нож — режь. Ты же ***. Представь, что я баран. А нет, не представляй, я знаю, что вы с ними делаете. Представь, что я русский. Вы же любите так делать.

— Ты не прав, — сказала она мне.

— Он не такой? Старая песня.

— Уйди.

— Видимо, не я один в тебе овцу увидел, он тоже. То-то он на тебя набросился, — сказал я.

Мне стало еще страшнее от моего безрассудства. Поэтому я решил свести разговор на нет.

— Я так-то по делу, — сказал я, поворачиваясь спиной к ее парню, — мне нужна книга. С моими стихами.

— К чему тогда все это?

— Сама начала.

— Книги тут нет, она у твоих друзей.

— Зачем ты им отдала?

— Год прошел. Я хотела избавиться от воспоминаний…

— Иди на ***, — перебил я ее.

Я вышел на улицу, оставшись с разбитым, хочется сказать корытом, но нет, с разбитым носом. Я все-таки доигрался. Зато теперь у меня есть наушники, я стащил их с тумбочки в прихожей. Не «пионеры», конечно, но на безрыбье, как говорится, и рак рыба.

Наушники легко нашли общий язык с моим телефоном.

И сразу заиграл Игги Поп — «Пассажир».

Я пошел к друзьям, а сейчас как раз Первомай, значит, они отмечают.

Я пошел к моему другу Птице. На праздники мы всегда собирались у него. По крайней мере, год назад.

Он жил в частном доме, наверно, поэтому мы там и собирались. Не в квартире же жарить шашлыки (хотя был опыт).

Багровая краска на заборе облезла, хотя он недавно ее красил, ну как недавно, повторюсь, год назад. Запахло шашлыками и этиловым спиртом. Я пришел куда надо.

Я открыл калитку и, как раньше, прошел в сад. Здорово здесь. Мне навстречу полетела большая красивая багровая бабочка. Я попытался ее поймать, но не получилось.

Завернув за угол дома, где находилась Drink Ground, я увидел овальный симметричный стол, накрытый скатертью и провиантом, и асимметрию в расположении моих друзей (кто-то клевал в тарелку, кто-то выпивал, двое отошли поговорить «о жизни»).

Мои друзья были в десяти шагах от меня. Перечислять их не вижу смысла. Так как не каждый друг — друг. Да и считать — значит ограничивать. Да и сосчитать их всех не мог сейчас. Они как группа в детском саду, кто где.

Я прошел к ним в беседку и молча сел на свободный белый пластмассовый стул, ожидая реакции.

Они все посмотрели на меня пьяными глазами. Нельзя сказать, чтобы удивились, скорее не верили.

— Здорово, поэт! — наконец сказал Птица. Птица, потому что фамилия Семечкин. Это как в рассказе Чехова «Лошадиная фамилия», только тут птичья.

— Блудный сын вернулся! — крикнул Круг (потому что любит петь).

— *** себе. Допились. Хватит пить, ребят, — сказал Саня.

Я надеялся, что они не полезут проверять, настоящий ли я. Но все подошли жать руку.

— С праздником, пацаны.

— Ты где был, Артос? — спросил Кот, наливая в мой стакан водки.

— А что с носом? Кто разбил? — сказал, смеясь, толстый Вадик.

— Пойдем разбираться, — сказал Эндрю.

— Ребят, я на самом деле по делу, — сказал я и выпил рюмку, — я пришел за своей книгой со стихами, Аня сказала, она у вас.

— Давай наливай ему еще, он нас не узнал, — сказал Круг, все посмеялись.

— Ты ли это? Раньше уже приходил пьяный или под чем-то. Что-то в тебе поменялось.

— Да я это!

— Год не было. Пришел со сломанным носом, в кожаной курточке такой весь из себя, рубашечке. Где ты был?

— Я же сказал, у Ани.

— У нее же сейчас парень, она с ним как полгода, — недоуменно произнес Саня.

— Без разницы. Я за книгой.

— Где ты был год? — спросил Круг, не слыша моего голоса.

— ФСБ завербовали. Новый наркотик дегустировать.

— Да что ты лечишь, Артос.

— Не врач.

Да, уважаемый читатель, забыл представиться, я Артос. Почему? Не спрашивай.

— Ладно вам, — сказал Птица, — что вы все к нему пристали? — всегда любил его за это, постоянно выручал меня. — Дайте ему выпить лучше и шашлыка положи. Кот, дай тарелку.

— А что с универом? Бросил? — спросил меня Эндрю.

— Академ брал. Думал, может, вернусь. Но вернулся и не хочу уже.

— И кем работать будешь? Профессии-то нет.

— Я слышал, сейчас блогеры в интернете снимают откровенную *** и зарабатывают на этом миллионы.

— Это шило, — сказал толстый Вадик (его козырное слово, кстати, он им всегда выражал скептицизм идеи, иногда не понимая, что речь несерьезная, как сейчас).

Все рассмеялись, зная Вадика.

— Мои родители меня искали?

— Да, мы ходили к ним, утешали. В милицию не ходили, они тебя знают.

— Кстати, а вы вообще меня искали? — спросил я.

Наступило молчание. Не хватало стрекота кузнечиков или шума ветра. Но тресканье костра тоже было в тему.

— Вы не думали, что меня могли похитить, убить?

Если бы это был фильм, то сейчас должно было появиться перекати-поле. Но Кот прервал эту паузу.

— Артос, честно, мы собирались тебя искать, но подумали, что ты нас разыгрываешь. Или, может быть, опять увлекся эзотерикой и отправился на поиски себя.

— Ага, Будду в пустыне искал.

И я склонился над стаканом, чтоб, не страдая ни о ком…

Я потянулся за рюмкой, залил горькую жидкость в рот. Закусил шашлыком и сказал:

— Да ладно вам загоняться, вы же знаете, что я на голову ***.

— Есть такое.

— Немн…

— МНОГО! — сказали почти все, кто не спал, хором.

— Теперь вы рассказывайте, что у вас нового?


Из разговора я понял, что у них ничего, в принципе, не поменялось. Все такие же интересы: тачки, девушки, деньги.

С непривычки пить я что-то быстро стал никакой и пошел спать.

Птица предлагал остаться у него, но я хотел посетить одно место.

Я засунул наушники в свои покрасневшие уши, соединил провод с телефоном. На экран села большая бордовая бабочка, как та, что я видел днем, и включила песню Билли Айдола — «Белая свадьба».

Я шел и шел. Только еле-еле. Как будто одна нога больше другой резко становилась. Ничего нового. Раньше только так домой приходил, но сейчас я иду не домой.

В голове мутно. Тошнит.

Я подумал, если в голове за каждый отдел мозга отвечает крохотный человечек, то тот, который должен сейчас контролировать мозжечок, лег спать раньше, чем я.

Вот она!

Наконец пришел!

Это моя скамейка. Она ничуть не изменилась. Все те же зеленые доски, где вторая сверху отходила. Краска старая, сама отлипает от дерева. Чугунные подлокотники.

Сколько воспоминаний.

Постоянно тут сидели с Аней. Помню, как сломал вторую доску сверху. Играли на гитаре с пацанами. Я придумывал песни.

Я сел на скамейку. Мышечная память помнила все неровности и шероховатости. Сейчас я, как и раньше, боялся испачкать в краске свою кожаную куртку.

Потянувшись за пачкой сигарет в своем кармане, мне как раз вспомнилась одна песня, где были мои слова. Я тихо запел:

Есть пачка Winston’а в кармане,

а в пачке сигареты «Тройка».

Гнилые души от Armani,

внутри замшелая помойка.


И тонем в собственной грязи,

гиеной кто-то захохочет.

И выпиваем, а в связи

смешно под одеялом ночи.


Да, есть не жаждущие славы,

душа у них чиста, поэма,

как будто взяли пачку «Явы»

и положили внутрь Camel.


Но лучше мерно, тихим шагом,

не привлекая ссоры, смех,

быть между Дракулой и Данко,

идти на Фудзияму вверх.


И этим людям прямо в рай

зажгутся утром фонари.

Как будто взяли Lucky Strike

и Lucky Strike внутри.

Всем нравится эта песня. Не знаю почему. Я же сказал очевидное литературным языком, как и многие писатели и поэты до меня. Писал я все это ради последнего четверостишья. Сильно мне нравится сочетание звуков в этом названии Lucky Strike. Все, что я хотел от этой песенки, так это почувствовать, что моя челюсть опускается два раза, и шевеление языка по зубам. И не надо из меня делать гения, который говорит очевидные вещи. До меня это прекрасно сказал Маяковский: «Все люди ***, весь мир бардак…»

Странно, сейчас я пьяный, но я не чувствую того, что я пьяный. Наверно, я пьяный, только когда с кем-то. На фоне кого-то, что ли. Трудно связать мысли, и все. Их как будто нет. Кажется, что мысли — это машины, медленно выползающие из тумана на дороге. Я не чувствую их. Не знаю, какая будет следующая.

Зачем на той двери написано «Входа нет»? В нее же все равно кто-то входит, правильно? Наверно, это нужно человеку, чтобы увеличить значимость своего я. Поставить себя выше других. Мол, я могу входить туда, куда не может войти вся эта челядь. Ибо зачем еще делать дверь? Чтоб не входить в нее?

Еще эта надпись на стене на соседнем здании. На кирпичном фоне написано баллончиком — «Ты свободен», ниже подписано «так лети» и другим цветом нарисована птичка, похожая на галку с лицом Амона Ра.

Непонятная свобода. По крайней мере, у меня. Взрослый. Могу пить, курить, зарабатывать, верить во что хочу, в кого хочу, хоть в пастафарианство, хоть в православный креационизм, могу делать все, что не запрещает закон, могу сидеть в социальной сети, чтобы за мной следили по веб-камере и сообщениям, могу общаться в жизни с людьми, которые говорят, мол, подожди сейчас отвечу в «ВК». Я свободный. Я могу подчиняться закону и прожить чуть лучше, чем бомж, а могу плевать на закон, наворовать миллионы, открыть затем легальный бизнес и ждать, когда меня подставят конкуренты. Могу стать известным, чтобы создавать вокруг себя, как это модно сейчас говорить, «хайп», могу уйти в горы, для того чтобы учить приходящих ко мне учеников, которые, кстати, и не придут (сейчас же это никому не нужно). Быть хирургом, чтобы все пациенты благодарили Бога за удачную операцию и мое мастерство и винили меня, а не Бога, если больной умрет. Могу стать боксером, чтобы в будущем болезнь Паркинсона помогала мне быстрее дрочить, инвалидом, чтобы меня все жалели и не любили люди из автобуса, которые бы постоянно уступали мне место. Курильщиком, чтобы на меня гневно смотрели злые взгляды молодых и тупых мамаш, выкладывающих фотки в «Инстаграм», чтобы набрать больше лайков за счет своих детей. Наркоманом, чтобы увидеть то, что не могут увидеть другие, путешествовать в четвертом измерении и по акции вместе с этим всем получить передоз. Быть математиком, который, видя женскую грудь, думает о цифре «3». Окончить институт, чтобы потом умереть на заводе от фрезы. Или все-таки стать примерным семьянином с красавицей-женой, которая утром готовит кофе, собирает ребенка в школу, а вечером, приходя с работы, вешает свое бархатное пальто прямо на мои ветвистые рога. Все это свобода. Свобода — это выбор. Так говорят. Но никто не договаривает, что свобода — это выбор того, как ты умрешь — застрелишься или повесишься. Кто выберет свободу? Я? Человек, который полностью завязан на системе? При любом президенте, управлении, религии я всегда буду свободным. Я же в системе, где все свободны. Только вот свобода — это как раз скачок из системы. Помни это, когда слушаешь песню «Ленинграда» — «Я свободен». Я могу ее сейчас включить.

Песня играет. Звук, как вода по шлангу, вырвался наружу через оба наушника.

Я выключаюсь. Вырубает от алкоголя и от мыслей.

Все. Zzz. Zzz. Zzz.

Точно!

Я забыл у Птицы книгу. Ну, *** в рот!

Где я?

Я стою в центре белого круга, который напоминает свет, отраженный от поверхности. На уровне головы нимб, точнее что-то подобное. Он золотой, как в мультиках. И за этим нимбом расположились восемь человекоподобных существ. На приглушенном фоне играет песня Red Hot Chili Peppers — Snow.

А!

Я во сне.

— Где я? — спросил я.

— Сам же знаешь, что во сне, — сказало существо с птичьей головой и человеческим телом, — я Ра, бог свободы.

Интересно, мне одному снятся абсурдные сны? Как я понял, сейчас передо мной Огдоада, собрание восьми египетских богов. Только я не помню, кто туда входил. Ра не входил точно.

— Ра, представишь нас? — спросило существо с головой крокодила и понятно каким телом.

— Конечно, — любезно произнес Ра.

Голос, кстати, у него был похож на голос Всеволода Кузнецова.

— Артос, крокодил — Бренд, отвечает за моду, — Бренд кивнул. — Дальше сами, нашли шестерку!

Мне Ра сразу понравился.

— Распетушился! — сказала рыбья голова. — Я История.

— Много ты для рыбы говоришь и мало помнишь, История, — заметил Ра.

— Я Цвет или Свет, — сказала голова хамелеона.

— Я Творчество, — сказала собака.

— Не забывай добавлять: плаксивое Творчество, — сказал Ра. — Кто-то умрет — слезы. У тебя одна схема, как в Хатико, да?

— Я Любовь или Лень, — промяукала кошачья голова.

— Я Смерть, — сказало что-то с головой Стивена Кинга.

— Я Валюта, — сказало существо с монетой взамен головы.

— Я Артос, — сказал я, — и я алкоголик. Какие вы все серьезные.

Я уже предчувствовал, как будет неудобно крутиться, если я захочу посмотреть на говорящего, так как они все находятся на одинаковом расстоянии вокруг меня за нимбом.

— Согласен, вы все сильно серьезные, надо быть проще, — сказало Творчество.

— Да, — начала История, — ты так делало пару раз, получилось российское и индийское кино.

— Зато я часто там появляюсь, — сказала Смерть.

— Да, так же, как и я, — сказала Любовь.

— Меня рекламируют постоянно, — сказал Бренд. — Продакт плейсмент.

— Да без меня бы ничего не было, я режиссеру помогаю кадр выбрать, — сказал Цвет.

— Цвет, ты как грузчик в секс-шопе, — сказала Валюта.

— Почему?

— *** несешь! Без меня бы ничего не было.

— Артос, как я понял, ты меня искал? — спросил Ра.

— Я тебя не искал. Я знаю, где ты.

— И где?

— В моей книге. Мне ее надо получить обратно. Тогда я ее обрету. Свободу.

— Правильно! Так, *** ты спишь! Вставай!

Когда я проснулся, моя голова, что очень странно, не болела. Но это даже хорошо, меня бы понял любой человек, который проснулся в субботу.

Я развел руки в стороны, чтобы потянуться, так в этот момент мне в лицо прилетела тетрадка. Я не понял, кто ее кинул, на улице все еще темно, не видно ничего, как в пещере в очках.

Подсветив фонариком на телефоне, я прочел надпись — «Иллюминаты, или, как их сейчас называют, шарящие». Название интригует.

Тетрадь-то обычная, никем не подписана. Надо почитать.

— Так как называется ваша культура? По-моему, она совершенно бесцельная, — выскочила надпись на мониторе.

— Нет, она считается новой, модной, — ответил молодой человек.

— Все равно не понимаю, как вы, молодые, берете пример с Фараона, ЛСП, носите трешеры, Stone Island, пьете горячительные напитки, хотя вам по пятнадцать. В чем суть всего этого?

— Смерть, как ты не понимаешь? Мы не несем в себе ничего, в этом и есть наша особенность. Все в себе несут что-то, мы нет. Эмо — печаль, хиппи — мир, мы — пустоту.

— А кто вы?

— Мы — иллюминаты.

— Кто? Просвещенные?

— Нет, «шарящие».

— Эх, знал бы ты, чья ты реинкарнация. А ты взял и совершил суицид. Но ради чего?

— Ради моды. Синий кит — сейчас модно.

— Как же глупо тратить свою жизнь на это. Мне-то без разницы, у меня всегда работы полно, но тебе не жалко тратить себя на «пустоту»?

— Нет, кстати, а почему ты, Смерть, выглядишь как ПК?

— Я обновляюсь со временем. Раньше была телевизором, до телевизора магнитофоном. Кстати, еще чуть-чуть и обновлюсь до телефона. В древности я вообще была человеком с головой зверя, в Средневековье скелетом, только в девятнадцатом-двадцатом веках была обычной девушкой.

— Это ты выбираешь, в кого обновишься?

— Конечно, Бог выбирает. Шучу. Ты же его не видишь, как и я. Вы раскрутили религию, как кроссовки «Адидас». Я всегда была одна.

— И как ты со всем справляешься?

— Время останавливается. Прошло намного меньше секунды, с тех пор как ты себя убил.

— Кстати, Смерть, получается, самоубийцы в ад не попадут.

— Нет, просто родишься на улице или как я захочу.

— То есть все хорошо.

— Договоришься. Будет плохо.

— А почему не в животное?

— Животные, растения — декорации. Они не живые, только кажутся живыми. Я их придумала, чтобы быстрее шел прогресс.

— Но я же не запомню, о чем мы говорили.

— Поэтому я все и рассказываю. Правда не помогает и не делает плохо, она лояльна, пока я ее контролирую.

— Смерть, а я тут могу умереть?

— Да. Ты просто исчезнешь. И все твои инкарнации будут стерты. Ты хочешь этого?

— А кто был моим воплощением?

— Сейчас покажу, смотри видео на мониторе.

Кабинет, окрашенный цветом сепии. На стене картина с изображением египетского бога Аида. В кабинете на двух креслах с зеленой обивкой сидели двое. Один был светло-русый и кудрявый. Другой был другая. Это была женщина, инфернально привлекательная, в строгом, деловом черном костюме, очках.

Парень: Что со мной опять произошло? Это похмелье? Голова болит, как будто проломили. Меня вырубили, чтобы привести сюда?

Девушка: Здравствуй, дорогой и хороший, рада тебя видеть.

Парень: Поклонница, что ли? Это ты меня вырубила?

Девушка: Нет.

Парень: Не помню, что со мной было, пока я был без сознания. Помню, как приехал в Ленинград, как поселился в гостинице «Англетер», закурил папиросу — и вот я тут. Дело в папиросе?

Девушка: Курение вредит здоровью, поэтому так и вышло.

Парень: Ничего. Курю давно. Курить не брошу. Жена говно. Любите кошек. Так, где я, а? Миловидная?

Девушка: Приятно познакомиться, я Смерть. Я знаю, ты давно меня ждал.

Парень: Я? Так я что, умер? Нет, я еще столько не написал. А ну-ка…

Поэт подходит к деревянной двери. Пытается сдвинуть ее, но никак.

Смерть: Хочешь посмотреть, что снаружи?

Поэт: Да.

Смерть: Там ничего нет. Пустота.

Поэт: В смысле ничего? Обман все это. Я тебе не верю.

Смерть хмыкнула, но пошла к двери. Без особых усилий толкнула ее от себя. Поэт заглянул внутрь, после чего его лицо стало обычным. Он снова оказался в кресле. Закурил.

Поэт: Правда ничего, пустота. Так, получается, я на самом деле умер? А как, Смерть?

Смерть: Поскользнулся и упал об угол стола. Те, кто были рядом, подумали, что это слишком нелепая смерть для поэта. Поэтому они повесили тебя. Так будет. Я с тобой только с того момента, как ты только ударился головой. Но так оно и будет. Потом про тебя сериал снимут.

Поэт: Сериал?

Смерть: Долгая театральная постановка. Не суть важно. В сериале обвинят ЧК. Повсюду будут говорить, что напился до белой горячки и повесился. Но никто до правды не дойдет. Хоть она и близко.

Поэт: Я все понял. Так что дальше?

Смерть: Дальше в новое тело. За новыми делами.

Поэт: Какой-то восток. Почему не в рай?

Смерть: Ангелы и демоны на земле. Разве этого мало?

Поэт: Смерть, вокруг постоянно одни бесы.

Смерть: Это значит, что ты сам выбрал ад, не более. Умер бы на три дня пораньше, я бы тебя в такое хорошее тело определило, мне кажется, что ты этого достоин.

Поэт: Я бы тоже был поэтом?

Смерть: Человеком знания.

Поэт: Звучит хорошо, но, как я понял, поезд ушел.

Смерть: Ничего, все будет хорошо. Время выходит. До следующей встречи.

Поэт: До скорого.

Смерть: Как пожелаешь.


Запись обрывается.

— Я понял. Так я был им?

— Это ты и есть.

— Нет же, я стихи не пишу.

— Время меняет людей.

— Нам пора прощаться?

— Пожалуй.

— До скорого.

— Как пожелаешь.

Забавно. Так кто же ее кинул? Да ***. Пойду-ка я за сигаретами, круглосутки, надеюсь, из этого города не исчезли.

Темнота. Сплошь и рядом. Но постепенно небо окрашивалось в синие тона. Это выглядело словно фильтр, как, например, в фильме «8 миля», холодный синий цвет. И темные кусты.

Я шел посередине дороги до круглосуточного магазина уже трезвый, но никак не мог прийти. Как будто дорога бесконечная. Так скучно. Да и музыка в моих ушах утомляла. Играл Iggy Pop — In the death car. Вынув наушники, тем самым убрав надоедливый мотив, я услышал не самые приятные звуки:

— Эй, ***, уйди с дороги!

Перед тем как обернуться, я глотнул воздуха. Машина посигналила. Но я не уходил, не знаю почему. Наверно, скука.

— Ты что, совсем ***? — деликатно спросил водитель, после чего я повернулся.

— Я в наушниках шел. Только сейчас вынул.

— Я за тобой минут пять плетусь, мне на работу надо. Меньше в уши долбись. Уйди с дороги.

— Постой, ты пять минут плетешься на «форде», так же медленно, как время, когда ждешь в очереди. Не мог выйти и сказать?

— Мне интересно было, когда до тебя, ***, дойдет. Погоди-ка.

Машина затормозила. Водитель вылез. Его телосложение и черная футболка напоминали человека, который работает в околоохранной сфере или в самой. Я думал уже, в какую сторону бежать, да так, чтобы не посередине дороги, чтобы не мешать бугаю, но:

— Артос? Ты, да? Придурок, — сказал он, а я еще понимал, кто это.

— Привет.

Когда мы пожали руки, я понял, что это Никита, мой бывший коллега по работе. Он и раньше был крепкий, а сейчас тем более.

— На работу? — спросил я его.

— Ага. Все туда же в магаз. Не хочешь зайти, проведать всех?

— Нет, спасибо. Подбросишь до круглосутки какой-нибудь?

— Без проблем, Артос.

Мы сели в салон, тронулись.

— Рассказывай, где был?

— Да везде.

— Тебя друзья искали, думали, с головой в работу ушел. Где-то два месяца назад.

— Ублюдки, — прошептал я.

— Что?

Мы ехали медленно. С таким комфортом я ездил только на шее у должников. Город еще не проснулся, пусть спит.

— Да ничего, Никит. Как круто на улице, пусто, как в карманах учителей.

— Почему не у полицейских?

— Они хоть взятки берут.

— Так, где ты был все это время, работу новую нашел?

— Ну да, — промямлил я, — учителем химии на Севере.

— То есть при бабках?

— Какой там. На Севере я только и пил. Если бы я был губкой, меня бы с радостью выжимали алкаши над своим ртом.

— Понятно.

Наехав на кочку, приоткрылся бардачок. Из него вылезло что-то похожее на пистолет. Я испугался.

— Ты чего? — спросил Никита.

— Это ствол? Кажется, макаров.

— Ну, и да и нет.

— Как это, Никит?

— Я называю его «Иисусом». Он меня оберегает от неприятностей.

— А! Ты набожный. Где же иконки?

— Нет, Артос, я не ***. Иконки — это выпендреж. С ними нельзя взаимодействовать. Пистолет «Иисус». Я его так назвал, потому что фраза «Спаси и сохрани» только с этим предметом может приобрести хоть какой-то смысл. Не так ли?

— Конечно. Я не могу быть несогласным с человеком, у которого есть ствол.

— Он сейчас рядом с тобой.

— Нет, я пацифист, ты же знаешь. Я за диалог. В диалогах полет мысли, который не сможет повторить насилие. То есть «Иисус» твой ангел-хранитель?

— Нет, мой ангел-хранитель невидим. Как и твой. «Иисус» мне, скорее, ангел-телохранитель.

— А у меня есть ангел-телохранитель?

— Да, он материален. Он спасает твое тело. Хранитель — спасает душу. Телохранитель — тело, все просто. Твой телохранитель сейчас — ремень безопасности, он спасет твое тело, если мой «форд» *** во что-нибудь. Все логично.

— Более чем. А хранитель тогда что? Он же невидим.

— Да. Но он ощутим. Например, душе плохо, ты что делаешь?

— Пью.

— Вот. И этот эффект алкоголя спасает тебя.

— Никит, скажи мне вот что. Ты мне давал Кастанеду, там же этого не было. Где ты это взял?

— Я понял. Знаешь, охранники в магазинах не такие тупые и невнимательные, как все думают. Я много сижу в интернете, общаюсь с умными людьми. Это про вас, кассиров, думают, что вы хитрые, но вы не умные. Взять тебя, ты обсчитал нерусского на семьсот рублей, а он не заметил.

— Потому что я и умный, и хитрый. Он был с девушкой. А у кавказцев такой менталитет. Коль кичишься баблом — делай это до конца.

— Но ты же не знаешь тайн мира, которые знаю я.

— Например?

— То, что Земля, планета, плоская, космоса нет.

— Масоны всем правят и тэдэ и тэпэ. Конечно, знаю. И косвенно в этом участвую.

— Все бы тебе смеяться.

Мне на самом деле смешно. То, что меня выставляют дураком. Я решил на дурь ответить дурью:

— Никит, ты же знаешь, что за нами следят, да? Проверял, наверно. Если нет, попробуй, когда говоришь по телефону, сказать некоторые слова: Путин, теракт, бомба, шпион. Ты сразу почувствуешь, что связь по телефону улучшится.

— Слышал подобное. К чему ты?

— За нами следят, даже когда заклеена вебка, микрофон.

— Как?

— Через лампочки.

— Какие?

— Уличные, разумеется.

— С чего ты взял?

— Сам подумай, лампочки везде, камеры нет. Камеры выключают, лампочки нет. На вебках ты обычно заклеиваешь камеру, но не лампочку, хотя она в комплекте. А почему она в комплекте? Да-да. Вокруг слежка. Ты хоть раз менял лампочку на уличном фонаре? И я ни разу не видел. Их просто кто-то меняет и все? А с какой целью? Правильно, передать записанное в штаб. Я не видел мусорки с лампами, они их ставят обратно потому что. Это же камеры.

— Все может быть. Это очень интересно. Я запомню, проверю.

— Хорошо. Кассир тоже наблюдательный. Не забывай про это.

— Все равно сгоришь в аду.

— Как и ты.

— Ты понял, про какой я ад, Артос?

— Котлы, черти, Вергилий провожает Данте.

— Настоящий ад — это сковородка. Наши души отправляются в яйца куриц. После чего на сковороду…

— О, Никит, спасибо большое, кажется, я тут знаю дорогу. Притормози.

Мы пожали руки, попрощались. Я пошел в сторону горящего желтым светом ларька. Он вроде работал.

А ведь был нормальный парень, пока не провел интернет домой. Кого-то армия меняет, кого-то отношения, его интернет. Хотя плоская Земля… почему нет? Если бы только это не подразумевало Библию, то пожалуйста. Почему им не нравится то, что она стоит на трех слонах и черепахе? Это так отдает шаманизмом, язычеством, отчего кажется сказочным и милым.

Да, ларек работал. Наклонившись, я увидел мужчину с короткой прической, глаза которого были одеты в узкие солнцезащитные очки.

— Пачку сигарет. С тысячи сдача будет?

Он ничего не ответил. Просто дал сигареты и сдачу.

Мой телефон завибрировал. Кто-то звонит. Закурив, я ответил.

Звонила моя старшая сестра, попросила прийти к ней и занести сигарет. На вопрос «Откуда ты знаешь, что я здесь?» — она ответила, что видела моих друзей и они сказали, что видели меня.

Только откуда у нее мой номер? Наверно, опять друзья. Хотя я не помню, чтобы говорил им свой новый номер. Но да ладно.

Все равно иду за книгой. По пути.

Я снова, как дайвер, нырнул в ларек и сказал загадочному продавцу:

— Еще одну пачку «Мальборо».

— Не много? Не умрешь? Две пачки сигарет для твоего возраста опасны.

— Нет, если бы сигареты хотели меня убить или вообще кого-нибудь, их бы называли не «Мальборо» или «Винстон», их бы называли бы «Бен Ладен» и «Гитлер».

— Или «США». «Мальборо» нет, бери «Бонд».

— Ладно. На, тут без сдачи.

— Держи.

— Не всегда мы берем то, что желаем. Как сказал один наркоман: «Будьте осторожны со своими желаниями — они имеют свойство сбываться».

— Как у Неонова. Не слышал?

— Нет. Длинная история?

— Нет, — сказал он и закурил (закурил «Мальборо»).

— Тогда давай.

— Лаборант хим. кафедры Неонов Антон всегда мечтал о разных мелочах. Он хотел квартиру-трешку, деловой костюм, деньги, байк (потому что любил Стивена Кинга и тоже хотел ездить по стране на «харлее»). В общем, много всего обычного, чего хотят все люди. Мечты он осуществлял самым банальным образом. Кидал монеты в фонтаны. Часто мечты Неонова не сбывались, поэтому он искал другие фонтаны в надежде, что они дадут ему желаемое. Когда фонтан исполнял его прихоть, он искал следующий, зная, что у искусственного гейзера есть время ожидания. Как отдых после работы. Это было похоже на казино, человек бросал деньги в один автомат, и когда тот исчерпывал себя, переходил к другому, и так далее. Неонов пробовал разные подходы. Кидал десятки, двушки, рубли, в простые, покруче и элитные фонтаны. Но как бы Неонов сильно ни старался увидеть закономерность (хоть какую), все проходило мимо. У фонтанов и монет не было закономерностей. Все было случайно, какие бы комбинации с фонтанами и монетами Неонов ни использовал.

— И он понял, что все это чушь, и пошел на работу?

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 49
печатная A5
от 372