электронная
360
печатная A5
561
18+
Рина Грушева

Бесплатный фрагмент - Рина Грушева

Издание четвёртое. Полное

Объем:
324 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-2483-3
электронная
от 360
печатная A5
от 561

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

«I have LOVE in me…

The likes of which you can scarcely imagine…

and RAGE, the likes of which you would not believe…

If I cannot satisfy one, I will indulge the other…»

Mary Shelley «Frankenstein»

Млечный Путь и Полная Луна в корзине — Ужастик о Грушевой Рине! 1989 год.


Рина Грушева умерла 12 марта 1988 года в районной больнице небольшого дальневосточного городка от острого лейкоза в возрасте 18 лет…

А, в это же самое время в Москве, случилась история, которая, на первый взгляд никак не связана со смертью Рины Грушевой. История называется —

Глава 1. Гимназистки румяные

Сегодня я ушел с работы рано, около двух. Закрыл кабинет и ушел, никому ничего не сказав. Работать я не мог; порылся в ящиках стола, куда-то позвонил, кому-то ответил — вот и все.

Уже месяц пребываю в таком состоянии. Просто и банально: перевалило за сорок, детей нет, сделать ничего не удалось по большому счету в жизни, и, наконец, промучившись со мной двадцать лет, ушла жена, ушла просто, без истерик: записка на отключенном пустом холодильнике и — прощай навек.

Я был готов к этому, так как последние годы мы доживали свой брак по инерции. Я «гулял», домой приходил поздно, усталый и разбитый. Упреки со стороны жены давно кончились, мы почти не разговаривали. Ее было жалко: умная, красивая, «дородная славянка», как говорили мои друзья. В доме всегда было чисто, много вкусной еды, но удивительно холодно и не уютно. Как это мы, два совершенно разных человека, могли прожить вместе двадцать лет? Не понимаю!

Я трезво оценивал себя и ситуацию, в которой оказался. С чем же я у порога? Сорок с хвостиком и никаких болезней. Научных статей — на докторскую диссертацию; на полках разных издательств вот уже пять лет валяются две монографии; меня иногда цитируют, иногда я получаю письма, даже из-за рубежа. Один профессор из Оксфорда сравнил меня со степным волком, рыскающим в одиночестве по полям науки. Но я давно перестал верить в себя: кому нужны мои статейки и все усилия, связанные с их публикациями, кого это волнует? А я жизнь, можно сказать, потратил на это!

В новую семью тоже не верю: для чего, собственно, ее создавать? Детей иметь поздно, одиночества я не боюсь, давно привык. Любовь? В нее, пожалуй, верить не перестал, но встретиться с ней мог бы только для одного — чтобы умереть вместе! Была же такая навязчивая идея у немецкого поэта Клейста…

Родные — обойдутся без меня: все устроены и пристроены; друзья… ох, друзья… Без них я обойдусь!

Что же получается в итоге? Как видно, новая жизнь — не для меня!

Умереть? Нет, о самоубийстве я никогда серьезно не думал. А, если в запой? Я никогда не пил, к алкоголю был равнодушен — это не для меня… А может, попробовать? Может, в этом как раз и есть выход? Умирают же алкоголики от острой сердечнососудистой недостаточности, «ОСС», как говорят мои коллеги. А может, прибьет кто по пьяному делу…

Еще можно уехать на Чукотку пасти оленей или на Алтай, собирать целебные травки. Можно старателем в магаданский край или просто бичем… Эскапизм — бегство от действительности, которая слишком разумна, — вот реальный для меня план новой жизни!

Я запил, но пить в одиночку, закрывшись дома, не мог. Стал искать по Москве питейные заведения, которые после Указа сохранили былые традиции, и перешли на нелегальное, так сказать, положение. Мест таких немало: прикроют одни, тут же возникают другие… Скоро я узнал все нужные адреса.

Побродив по городу до приятной усталости в ногах, я нырнул в метро «Красные ворота» и поехал на «Преображенку». Там, как сказал мне один алкаш, есть ресторанчик в духе «лучших времен». Пароль — «друзья ждут, я немного задержался».


Было многолюдно, но говорили мало, в основном, пили. Свободный столик оказался в самой середине небольшого зала. Не отрываясь от меню, я заказал подошедшему официанту бутылку «Столичной», рыбное ассорти и вдруг услышал в ответ:

— Привет, Джези! По ком звонят колокола?

Я вздрогнул, так звали меня только ребята с нашего двора в Староконюшенном да мои одноклассники. Четверть века никто не обращался ко мне таким образом. Сердце сжалось, повеяло запахами старого Арбата, подкатила волна смутных воспоминаний… Я поднял голову — передо мной стоял холеный, совершенно седой, но моложавый и поджарый официант, не более. Я вглядывался в его лицо и не узнавал.

— Это я, Мишка… Неужели так изменился, Джези? А вот тебя сразу узнал! Да… годы, годы… Но, ничего, старик, живем!

Выпалив это, он резко повернулся и исчез, но вскоре возвратился, неся поднос с множеством тарелок с закусками, двумя бутылками «Пшеничной» и бутылкой марочного шампанского в ведерке со льдом. Пристально разглядывая меня и словно читая мои взбудораженные мысли, он ловко расставлял все на столике, приговаривая:

— Ничего, ничего, Джези. Сейчас разберемся, не мельтеши, старина, сейчас все будет о’кей!

Быстро управившись, он исчез с пустым подносом, и вскоре вернулся каким-то другим, все еще незнакомым, но уже не официантом. Теперь передо мной стоял интеллигентный мужчина с едва улавливаемым запахом тонкого французского одеколона и дорогих сигар.

— Такая встреча бывает раз в жизни… Сегодня я не работаю, я с тобой! — Приговаривал он, продолжая сверлить меня взглядом. — Чую, по краю идешь, Джези… Сломалось, видно, что-то… Правильно, что к нам пришел. Видно, судьба нам в твой час встретиться!

Я вспомнил его. Жил он на Арбате, и мы учились в одном классе, но никогда не дружили, общих интересов у нас не было. Только один раз мы оказались вместе. Как-то зимой, в феврале, возвращался я ночью от девчонки. На «Гоголевском» меня остановили четверо незнакомых парней и попросили закурить. Как всегда бывает при этом, завязалась драка. Я тогда уже имел первый юношеский разряд по боксу и сразу сбил двоих с ног. Вдруг ко мне подбежал какой-то парень, худой, щуплый и сразу видно — слабосильный. Но нас стало двое. Это и был Мишка. Дрались жестоко. Если бы не дворник, неизвестно, чем бы все закончилось. Парни разбежались, а мы с Мишкой, хромая, поплелись домой. Вдруг он громко захохотал. Мне стало не по себе — уж не повредили ли ему при драке голову? Я повернулся к нему под фонарем, Мишка протягивал мне шикарную пыжиковую шапку, которую стянул с одного из парней во время драки. Да, таким он и был: в любых передрягах ему удавалось что-нибудь стащить для себя! Никто и никогда не бил его даром. Мишка закончил юридический факультет МГУ, но, не проработав и дня по специальности, пошел в официанты. Служил в «Праге», «Берлине», «Арагви», оказался здесь, в этом тихом ресторанчике — другие времена, следует переждать! Он гордится принадлежностью к «высшей касте», очень могущественной и бессмертной, относящейся «к сфере распределения продуктов потребления»: «Мы и сейчас любую дверь отворяем ногами, и так будет всегда!»

Не знаю, что со мной случилось, видимо, «Пшеничная» виновата, но я вдруг размяк и стал, как последняя истеричка, плакаться Мишке в жилетку: жизнь не сложилась, жена ушла, Никому не нужный и не на что не способный неудачник! Пью, вот, вместо того, чтобы головой с «Крымского», и т. п.

Он слушал, обняв меня за плечи и приговаривал:

— Ничего, разберемся… Все будет о’кей, Джези!

— Решено! Уеду на Север или на Алтай…

— Стоп, — прервал мое хныканье Мишка. — Алтай… да, Алтай… Зачем уезжать? Слушай, родной, у меня как раз гостит племянница из Барнаула. Приехала Москву повидать… Уговариваю поступить в 1-ый мед. — там наши парни уже кафедрами заведуют… В ней столько силы, свежести, бодрости! Столько крепкого алтайского оптимизма! У меня идея, роднуля: вам нужно поговорить!

Я плохо понимал, что он говорит: причем здесь его племянница, и что она делает в Москве?

— Хватит, — сказал Мишка, поправляя на мне галстук. — Ты сейчас же едешь домой, на тачку я тебя посажу… Вот мой телефон, Женька ее зовут, слышишь? Я все ей расскажу, она умница… Будет ждать твоего звонка… Какое поколение, Джези! Они, в свои восемнадцать, сильнее духом и мудрее нас, сорокалетних… Ну, а душевность — сибирская…

Я встал и хотел достать из кармана бумажник, но меня повело в сторону, закружилась голова.

— О, да ты, брат, хорош! Ничего, ребята свои, довезут, а я еще поработаю…

Удивительно, как прямо на глазах Мишка начала превращаться в официанта. Я попытался вынуть две двадцатипятирублевки, в бумажнике оставалось еще рублей пятьдесят…

— Не сори бабками, — заворчал Мишка, потом вроде бы подумав, добавил, — впрочем, я их у тебя заберу, не то потеряешь в дороге. Завтра при встрече, получишь все в целости и сохранности. Да и повод будет повидаться, а то опять лет на двадцать исчезнешь.

Я не возражал, полностью подчиняясь Мишке, такому спокойному и рассудительному.

Домой я вернулся около десяти. Таксист, симпатичный и веселый парень, буквально на руках донес меня до квартиры и ушел только тогда, когда я, перевалившись через порог, захлопнул дверь. Пустота, темнота и тишина встретили меня угрожающе. Я был пьян и одинок. В голове хаос из обрывков мишкиных фраз и собственных мыслей: Сибирь… бичевать… они в восемнадцать мудрее… столько энергии и оптимизма, бодрости… Женька ее зовут, она будет ждать твоего звонка… вам нужно поговорить… не нужен никому и ни на что не способен… головой с Крымского моста…

Не помню, как пришел в спальню и лег, не раздеваясь, в давно уже незаправляемую постель. Отключился… Очнулся около одиннадцати. О, как все мерзко! Как сомнамбула полез в карман, вынул мишкину записку с телефоном и стал набирать номер…

— Алло-о, я слушаю, — зазвенел в трубке чистый девичий голос. Я молчал, что я мог сказать этой девочке? Но Женька словно почувствовала мое настроение, настойчиво потребовала:

— Да не молчите же, говорите!

— Это Джези (чушь какая-то, подумал я, назвав себя этим давно уже забытым именем), приятель Михаила, Вашего дяди…

— Джези! Я уже целый час жду вашего звонка! Дядя сказал: «Сиди и жди, он обязательно позвонит!» Хорошо, что Вы позвонили!

Слушая этот милый голос, я представил себе девушку, стройную, синеглазую, с пышными русыми волосами и таким ясным личиком, какое бывает только в молодости. В моей квартире сразу посветлело.

— Джези, приезжайте ко мне прямо сейчас. Я Вас жду. Вам ведь плохо одному в пустой квартире. И дядя Миша скоро вернется. Или нет, оставайтесь дома… Вы же много выпили… Я сама приеду, скажите адрес.

Я машинально продиктовал адрес, повторил его несколько раз, мысленно представляя Женьку, стоящую на пороге моей квартиры. В трубке раздались короткие гудки, я осторожно положил ее и начал быстро ходить по квартире. Прибираться не было смысла: что можно сделать за полчаса в запущенной квартире, не убираемой больше месяца? На кухне — грязь, в холодильнике — пусто. Единственное, на что я был способен, это привести в порядок себя.

Принял душ, не чувствуя, как менял воду: холодная-горячая, холодная-горячая… пока окончательно не пришел в себя. Посмотрел в запотевшее зеркало и начал торопливо одеваться. Сел в кресло и включил Высоцкого. Напряжение было такое, что, казалось, не выдержу, и заору во все горло…

Вот он, звон дверных колоколов (электрические звонки считаю пошлостью) — Женька! Рванулся к двери… На пороге стояла стройная девушка с большими синими глазами и пышными русыми волосами. Лицо свежее и ясное, будто умытое родниковой водой в погожий день, и вся она — как раннее весеннее утро… Другой и быть не могло!

Женя сразу повела меня на кухню и начала вынимать из тяжелой хозяйственной сумки пакеты и свертки с продуктами. Ожила моя кухонька! Зашипела сковорода, забулькали кастрюли… Женя увлеченно рассказывала об Алтае, Шукшине, Сростках, Катуни, выскабливая от грязи стол, скамейки, полки, пол. Убиралась и готовила она так быстро и ловко, как не умела даже моя жена, гордившаяся своей домовитостью.

И вот — четверг, начало второго, мы сидим в сверкающей чистотой кухне, ужинаем и молчим. После ужина идем в большую комнату, садимся на диван, и Женя гладит мои руки своими теплыми и нежными ладошками, приговаривая при этом:

— Все будет хорошо, Джези, все будет ладно…

К горлу подкатил комок, и я почувствовал сильный прилив нежности к Женьке… Она уловила мое состояние, чуть придвинулась, осторожно положила руку на мое плечо, подняла глаза и сказала:

— Джези, какие бы ни были тучи, за ними всегда голубое небо… Что ближе Вам из природы?.. Наверное, Ваш символ — ветер?..

Я испытал удивление и радость: как точно и верно.

— Ты права, Женя, больше всего я люблю ветер, сильный, порывистый…

Она погладила мою руку и, словно испугавшись чего-то, прижалась ко мне.

— А мой символ — дождь… Сильный ветер и дождь — стихия… многое могут натворить… И все направляет ветер!

О, какой прилив сил я вдруг почувствовал! В голове зазвучали любимые строки Бунина:

«И ходят дождевые облака,

и свежем ветром в сером поле дует,

и сердце в тайной радости ликует,

что жизнь, как степь, пуста и широка».

Я начал читать их вслух. Женька звонко рассмеялась и воскликнула:

— Как радостно жить, Джези!

Затем соскочила с дивана, закружилась и позвала:

— Идите ко мне. Нет, сегодня полы мыть больше не будем!

Я смотрел на нее: какая нежность и сила в ее хрупкой фигурке, какая свежесть и скрытая мощь! Женя нырнула в спальню и потянула меня за собой. Увидела грязную разобранную постель, надула щеки.

— Где хранится белье для брачной ночи?

Я ошалело смотрел на нее и улыбался… Да, да, это так естественно — наша брачная ночь… Женька! Что было ближе и роднее?! «Родная», «моя», «близкая» — нет, это не то, не то! Не полно! Не точно!..

…Я проснулся, когда яркое солнце било в окно: Женькина голова лежала у меня на плече, волосы покрыли подушку, она крепко и по-детски спала. Я не выдержал, наклонился и поцеловал ее губы. Она тут же открыла глаза, улыбнулась и сказала:

— Привет, Джези!

До пяти часов мы занимались обычными семейными делами: Женя мыла и чистила квартиру, готовила еду, я приводил в порядок свои бумаги, звонил по телефону, договаривался о деловых встречах на пятницу. Оказалось, что ничего не упущено, просто было отложено на время… Завтра узнаю, на каком этапе мои рукописи в издательствах, вышли ли в редакциях мои статьи; съезжу в оргкомитет Конгресса, который состоится в Москве через месяц и участником которого будет доктор Смит из Лондона, приглашавший меня прочитать курс лекций в Оксфорде. Так, так… Север, Алтай, Крымский мост… и придет же такое в голову?! Жизнь продолжается! Вот она, здесь, в образе моей дорогой Женьки! Все неприятное и мерзкое исчезло бесследно. Да и было ли?

Мы с Женей решили: завтра подаю на развод, она переезжает ко мне, будет поступать в медицинский. Мишка меня поймет: он оказался настоящим другом! Я был полностью счастлив. Впервые за последнее время в душе моей царили покой и умиротворение…

Женя ушла от меня около одиннадцати, я остался дома готовиться к завтрашнему дню: необходимо было сделать очень многое. А после пяти, когда управлюсь со своими делами, заеду за ней. Она к этому времени все расскажет Мишке и позвонит в Барнаул родителям. Да, адрес… Она будет ждать меня на Гоголевском бульваре, так как на машине сложно заехать к ним во двор. Так и договорились.

Наконец наступила пятница, самый счастливый, самый важный день в моей жизни. Я уладил все дела почти молниеносно. Собственно, проблем, как оказалось, не было никаких: одна рукопись в наборе, другая в работе у редактора. Смит действительно приезжает, и уже интересовался по телефону, буду ли я участвовать в Конгрессе. Вот только жену не разыскал — уехала отдыхать в Ялту.

…Без четверти пять я звонил Жене с Кропоткинской, такси стояло рядом. Длинные гудки — никто не подходил к телефону. Я перезванивал из разных автоматов: трубку не брали. Меня начала охватывать смутная тревога: что-то случилось! Как быть? Я не мог к ней поехать, так как не знал адреса! В полнейшей растерянности сел в машину, тупо уставясь на водителя.

— Куда едем, друг? — донеслось до меня.

— На Преображенку! — прохрипел я в ответ, чувствуя, что начинаю сходить с ума. Женька, моя Женька! Где ты? Что с тобой? Неужели только приснилась мне?! Слышишь, где ты?!

Ресторан был закрыт на «санитарный час». Я заколотил в дверь. Выскочил злой швейцар и ответил мне, что Мишка сегодня не работает, адреса его не знал никто. Что же делать? Я забыл, оказывается мишкину фамилию! Помчался на Арбат, но по дороге спохватился — вдруг Женька будет звонить домой. Дома было душно, топили, а я забыл открыть форточки… Я звонил Женьке шесть часов подряд: телефон продолжал упрямо молчать! Звонил до полуночи, выдерживая лишь небольшие паузы — вдруг Женька пробивается? Звонков не было, кроме одного из редакции: спрашивали, куда перечислить гонорар за опубликованную статью. К черту гонорар! Где Женька?!

Я не помню, как провел ночь, как наступило субботнее утро… Лишь десять минут первого трубку подняли. Я услышал хриплый мишкин голос: он был изрядно пьян.

— Где Женька? — замер я в ожидании ответа.

— А, это ты, Джези! Ну, родной, как дела? Все уладилось? Слышу, слышу… — кашлял в трубку Мишка, хотя я не сказал больше ни слова.

— Где Женя? Мы договорились на пять часов… Я не могу до вас дозвониться, где она?

Трубка замолчала на какое-то время, было слышно лишь тяжелое мишкино дыхание. Затем я услышал:

— Женя? Зачем она тебе, родной?.. Ты что, старик, шуток не понимаешь? Пошутила она… Ты что, первый год живешь на этом свете?..

— Где Женя? — кричал я. — Дай ей трубку!

— Женя? Наверно, у себя дома… — в голосе Мишки зазвучала явная досада.

— Как дома? Разве она не у тебя живет? Ты же мне говорил… постой… — я совсем растерялся.

— У меня она бывает редко… Она мне не по карману…

— Что ты говоришь? Я тебя не пойму!

— Что тут понимать!.. Слушай, Джези, я обманул тебя — она мне вовсе не племянница. И никогда не была на Алтае: всю жизнь проживает здесь, в моем районе…

Я слушал, затаив дыхание… Мишкин голос с раздражением и досадой продолжал:

— Она учится в Плехановском… Ну, и работает, хм… проститутка она, девочка по вызову… профессионалка, высшая категория, если не считать валютных девок…

Мне показалось, что все померкло вокруг, и я умер.

— Твой бумажник она взяла. У тебя там стольник был — как раз ее гонорар за сутки… Она ведь у тебя сутки была, верно? Но разве это деньги по сравнению с тем, что она из тебя сделала! Сейчас ты не бросишься с Крымского моста, капли в рот не возьмешь… И если поедешь — то не в Анадырь оленей пасти, а в Лондон читать свои лекции. Так что, брат, дыши тише…

Смысл мишкиных слов не доходил до меня. Я продолжал механически повторять:

— Где Женя? Дай трубку Жене! Позови Женю…

В ответ раздавались лишь частые гудки…

Была суббота…

Дежурный психотерапевт из службы «Доверие» явно запаздывал. В одной московской квартире далеко за полночь звучал магнитофонный голос Зои Павловой: «Москва золотоглавая, звон колоколов» и припев: «Гимназистки румяные…» Крутилась лента.

А человек ушел…

1989 год.


…Рина Грушева умерла 12 марта 1988 года в районной больнице небольшого дальневосточного городка от острого лейкоза в возрасте 18 лет…


Патологоанатомическое исследование подтвердило диагноз, выставленный лечащими врачами. Летальная комиссия, возглавляемая приглашенным из краевого центра профессором, признала действия медиков по спасению Рины правильными. Рину схоронили 16 марта на кладбище, расположившемся недавно на самой большой сопке, откуда в ясный день хорошо виден весь город. Грушевы приехали на Дальний Восток год назад и в городе их почти не знали. И все же смерть Рины всколыхнула весь город. Поползли разные слухи — умерла от СПИДа (Рину, якобы, видели с иностранными моряками). От несчастной любви, от наркотиков — отравилась, была влюблена в сына секретаря горкома, тот поиграл с ней, а женился на другой… К концу месяца в городе сложилась явно не здоровая атмосфера вокруг смерти Рины. Масло в огонь подлили местная печать и радио, одновременно выступившие по теме «Все ли у нас благополучно в здравоохранении?», где в качестве примера «явного неблагополучия» упоминалась смерть Рины Грушевой. Грушевы оказались в центре внимания. Только необыкновенное мужество и выдержка этих людей, молчаливо переживающих свое горе (схоронив Рину, мать и отец полностью уединились, взяв отпуск, все время проводили или на кладбище, или дома, избегая людей), сдерживали, готовые к выплеску людские эмоции. На стенах домов подростки писали имя Рины на английском языке. Пятнадцатилетние девчонки стали носить прическу а-ля Рина и красить волосы в ярко рыжий цвет как у нее. Смерть Рины будоражила людей до начала июня. Рина умерла внезапно, и также внезапно умерли слухи, связанные с ее смертью. Наступило жаркое лето, и о Рине забыли. 10 июля в знойный полдень к прокурору города пришел отец Рины, и положил на стол заявление с просьбой произвести судебно-медицинскую экспертизу, в связи со смертью его дочери, ибо, как написано в заявлении, «Рина умерла не от лейкоза, а была задушена». Оставив заявление, без дополнительных разъяснений, Грушев ушел, сказав только, что «в случае отказа обратится к прокурору Края, а, нужно будет, и Республики». Прокурор принять решение самолично поостерегся: позвонил секретарю горкома. Через час у последнего в кабинете собралась экстренная комиссия в составе секретаря горкома, прокурора, заместителя председателя горисполкома, начальника милиции и главного врача центральной районной больницы. Единогласно было принято решение провести судебно-медицинское исследование, пригласив судмедэксперта из Краевого бюро, а также профессора, возглавлявшего летальную комиссию. Эксгумацию постановили осуществить 12 июля. Грушеву позвонил сам секретарь, долго с ним разговаривал, а в конце сообщил, что «просьба его будет удовлетворена» и взял с него слово, что «в интересах следствия Грушевы будут молчать». 12 июля сопка была оцеплена отрядом милиции. Могилу разрыли, гроб вынули, и перевезли в морг, небольшое одноэтажное здание, на территории городской больницы. Вскрытие было назначено на 13 июля. Все это произвели оперативно и тихо. Судмедэкспертиза трупа Рины Грушевой была осуществлена рано утром. Сразу же был составлен акт и заключение: «Смерть Рины Грушевой, 1970 года рождения, наступила в результате «острого лейкоза». Никаких признаков удушения обнаружено не было. В 10 часов гроб с телом Рины вновь закопали. Грущевых пригласили в прокуратуру и зачитали заключение судмедэксперта. Мать тихо плакала. Альберт Владимирович выслушал молча. На вопрос прокурора «Удовлетворен ли он результатом экспертизы?», сказал, что «да» и пообещал, что «больше следственные органы беспокоить не будет». На этом и разошлись. 20 июля, вечером, Мария Петровна понесла мусорное ведро на помойку. При выходе во двор, как она потом рассказывала, у нее закружилась голова (Кириной Марии Петровне 63 года, страдает гипертонической болезнью, живет одна, 6 лет, как похоронила мужа, дети живут в других городах). Во дворе было безлюдно. Подошла к мусорному баку, подняла крышку и… «О, господи, на груде мусора лежала… голая девушка… как большая кукла!.. Тело ее было сплошь в синих пятнах, а в руках у нее была зажата иконка…» Мария Петровна бросила ведро, закричала и рванулась прочь. Не помнит, как добежала до своей двери. На лестничной площадке ее остановил соседский парнишка, (Виктор, 16-ти лет, учащийся СПТУ). С трудом разобрав, что напугало бабку Марью, он выскочил во двор. В мусорном ящике, как он потом рассказывал, никакой «голой девчонки, да и куклы не было». Врач скорой помощи, вызванный соседями к Марии Петровне, кроме испуга никаких расстройств у нее не обнаружил, но на всякий случай велел два дня полежать в постели и попринимать успокаивающее. Виктор на другой день рассказал парням, с которыми выпивал, что у его соседки «крыша поехала — голую девчонку в мусорном ящике видела». Василий Петрович, водитель автобуса, принимавший участие в попойке, спросил: «И, что красивая была девчонка?» Виктор, машинально, ответил: «Как Рина Грушева!». И. сам удивился сравнению. Как будто кто-то подсказал. 22 июля Виктор пришел с работы — он проходил практику на цементном заводе — уставший и разбитый. Целый день на солнцепеке, духота, цементная пыль, похмельное состояние изнурили его. Плюхнулся на кушетку, не раздеваясь, и тут же уснул. Сколько спал — не помнит. Проснулся от сильного хохота. С трудом открыл глаза. По комнате гулял сквозняк, ветер трепал тюль на окне. Преодолевая свинцовую тяжесть в теле приподнялся: в проеме балконной двери, за колыхающейся тюлью стояла стройная высокая девушка. Ее нерасчесанные волосы были одного цвета с закатным солнцем, остановившимся как раз напротив форточки. Хохотала она.

— Ты Рина Грушева? — спросил Виктор.

— А ты алкоголик, сын алкоголика, — захохотала в ответ девушка, показывая на него пальцем с очень длинным и грязным ногтем.

— Ты Рина, я видел тебя на дискотеке, — повторил Витя и запнулся, — но ты…, ты ведь мертвая!

Хохот враз, прекратился.

— Мертвая…, мертвая…, — тихо повторила девушка, пятясь на балкон. — Мертвая я, — еще раз услышал Витя, прежде, чем она исчезла. Последнее, что он увидел — маленькую иконку, зажатую в руке Рины…

Об этом своем видении Витя никому не рассказал. Пить прекратил, стал задумчив. Изменились его отношения и к родителям: стал мягким, внимательным к ним, заботливым и даже нежным. С тех пор днем спать не ложится. Ночью спит при свете. В этот же день, 22 июля после попойки с ребятами из СПТУ, от которых он услышал о голой девчонке в мусорном ящике, Василий Петрович как всегда вел свой автобус по маршруту «Аэропорт-Центр-Морской порт». Остановившись на «Стрелковой» и объявляя остановку, он вдруг неожиданно для себя сказал в микрофон: «Здесь живет Рина Грушева». Сказав это, испугался, оглянулся в салон — несколько пассажиров дремали на своих сиденьях — сморила жара. Автобус был почти пуст. «Чертовщина какая-то, — подумал Василий Петрович, — слава Богу, что никто не услышал… Ну, ладно, что в голову лезет всякая всячина… За язык кто дернул?» Василий Петрович тяжело вздохнул: «Пора в отпуск». Мысли перенесли его на озеро, где он увидел себя с удочкой в камышах и о своей «оплошности» тут же забыл навсегда. Оля Шушина, 16-ти лет, ничем не отличалась от своих сверстниц. Она перешла в 10 класс и в каникулы подрабатывала на хлеб. комбинате помощницей мукомола. Вставала на работу в 7 часов, с трудом поднималась с постели — ложилась-то в час ночи. Как сомнамбула брела в ванную, и только когда начинала расчесывать волосы, просыпалась полностью. Вот так и сегодня, 23 июля. Расчесывая свои длинные, густые и жесткие черные волосы и зевая во весь рот, она вдруг опешила и так и осталась с открытым ртом: из зеркала на нее глядела красивая девушка с огненно рыжими волосами, в руках у которой была, точно же такая расческа, как у Оли. Оля стала протирать глаза. Девушка из зеркала скопировала ее действия. Оля не испугалась. Ее охватило сильное любопытство. Она стала пристально разглядывать девушку, предварительно оглянувшись — не стоит ли та за ее спиной? Странно! Зазеркальная девушка была ее, Олиным, отражением. Тот же халатик, застегнутый на одну лишь пуговку, те же самые стоптанные шлепанцы…, и за спиной все то же самое, что за спиной у Оли. Но, девушка была гораздо выше и стройнее. Не только волосы, но и глаза другие. У Оли карие, у «отражения» синие. И нос, и губы — другие. Губы у «отражения» были неприятные. У Оли губы пухлые, алые. У «отражения» — тонкие, бледные. А уголки рта — словно со следами запекшейся крови. Оля высунула язык. «Отражение» сделало то же самое. Оля убрала язык, закрыла рот и улыбнулась. «Отражение» ее скопировало. Сколько простояла так у зеркала, Оля не знает. Очнулась, услышав нервный стук в дверь ванной и голос мамы:

— Поторопись! Опоздаешь на работу!

— Прощай, подруга! — бросила Оля своему «отражению», увидела на его лице озабоченность, повернулась и вышла.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 360
печатная A5
от 561