электронная
488
печатная A5
919
18+
Римская дилогия

Бесплатный фрагмент - Римская дилогия

Объем:
640 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4496-0126-1
электронная
от 488
печатная A5
от 919

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Император Нерон

роман

Пролог

Ранним декабрьским утром, когда солнце еще лишь показалось из-за линии горизонта, разливая зарево на поверхности моря, во дворце кесарей под городом Анциум стала известна радостная новость. Облетев залы и галереи, она достигала ушей слуг и стражников, а затем передавалась из уст в уста по всему побережью. У сестры императора Агриппины родился первый и единственный ребенок.

Лучи, проникая в полукруглые окна ее опочивальни, касались постели. Агриппина лежала среди шелковых простыней и покрывал, разглядывая своего мальчика.

Повитухи только что ушли и возле нее была лишь кормилица Александра, заранее найденная для ребенка, и звездочет, который склонившись над столом внимательно изучал карту неба.

— Правда он очарователен?! — спросила Агриппина, касаясь пальцем крохотного детского носика.

Голос у нее был громкий, глубокий, но обворожительный.

— Да, у вас очаровательное дитя, госпожа, — улыбнулась Александра. — И по возрасту лишь немногим моложе моего Туска. Думаю, они будет когда-нибудь дружить.

— Ах ты, дорогое мое дитя, — протянула Агриппина.

— По гороскопу он Стрелец, что хорошо, — заговорил астролог. — Стрелец — сильный знак. В момент его рождения Солнце вошло как раз в созвездие Стрельца, а это значит, что дитя приобретет царскую власть. Да… именно так.

Ваш сын, госпожа, будет царствовать.

— Слышишь, дитя, ты будешь кесарем! — молвила Агриппина, погладив щеку сына.

— Есть так же и дурные знаки, госпожа, — молвил звездочет. — Судя по моим подсчетам, при появлении вашего сына случилось затмение Луны, а сие означает, что царь, которым он станет, не принесет своему народу ничего хорошего.

— Разве столь важно для него творить великие дела? Главное, что он всетаки станет кесарем! Посмотри на моего брата Гая! Он сидит на престоле, хоть и вершит скверные поступки, — возразила Агриппина. — А потом все важное для народа могут исполнять другие люди. Верные советники, например. И меня воодушевляет то, что мой сын получит власть!

В этот момент в коридоре раздались шаги, двери распахнулись, и в опочивальню вошел высокий человек средних лет с усталым взглядом и густыми седыми волосами. Он был богато одет, а его руки украшали золотые браслеты и драгоценные перстни.

— Я пришел взглянуть на моего ребенка, — сказал он и склонился над постелью Агриппины, где лежал ее сын.

Мальчик открыл глаза и взглянул на отца.

— Синева очей совсем как у тебя, Агриппина. Да и вообще он пойдет в породу Юлиев.

— Домиций, только что астролог сделал интересное предсказание, — произнесла Агриппина. — Он объявил, что наш сын будет кесарем, но не совершит добрых дел для империи.

— Ничего удивительного, — пожал плечами Домиций. — Что доброго могло родиться от таких, как мы?

— Разве ты не изумлен тем, что твой сын станет кесарем?!

Домиций погладил веснушчатое лицо жены и печально улыбнулся.

— А разве с такой матерью, как ты, ему сможет кто-то помешать стать кесарем? О, Агриппина! Я ведь на тридцать лет старше тебя и многое успел повидать в жизни. То, что ты честолюбива и умна, я понял сразу, едва с тобой встретился. Если наш сын и будет править, то лишь благодаря тебе, — и, поцеловав жену в губы, Домиций вышел из опочивальни.

— Можно мне подержать дитя? — спросила Александра, но Агриппина никак не могла заставить себя отдать ей на руки сына.

Сестра императора чувствовала, что уже очень любит своего мальчика.

* * *

На девятый день, перед очищением, прибывшая в Рим Агриппина решила представить сына ко двору. Она не желала даже на несколько часов расставаться с ним и поэтому, отправившись во дворец Гая Калигулы, взяла дитя с собой.

В то время Гай проживал в старом доме кесарей, возведенном Октавианом Августом на Палатине. Пройдут годы, прежде чем он построит свой собственный дворец, который будет восхищать подданных размахом и красотой.

Сидя в кресле на возвышении Гай с интересом наблюдал за тем, как его дядя Клавдий играет в кости с двумя стражниками. Клавдий расположился на ступеньках, ведущих к возвышению и, казалось, не обращал на происходящие вокруг него события никакого внимания. Кроме игры его сейчас ничто не интересовало, и было весьма странно, что он, с виду дурачок, прочел половину книг в библиотеке Октавиана. Этот немолодой уже человек служил посмешищем для всего двора и поэтому Гай не относился к нему серьезно. Никто не мог вообразить, что спустя два года после убийства Гая, именно его дядя окажется на римском престоле.

Увидав вошедшую в зал Агриппину, которую сопровождали рабыня и кормилица Александра с ребенком на руках, Гай приветливо кивнул ей.

— Ко двору прибыла моя сестра!

Внешнего сходства между Агриппиной и кесарем не было. Калигула обладал болезненно — бледным худым лицом, на котором тускло сверкали огромные зеленые глаза, и хотя ему недавно исполнилось только двадцать пять, его золотистые волосы уже начали редеть на лбу. Невысокий, тощий, сутулый, нервный, он производил на людей отталкивающий впечатление. В тот зимний день он одел вышитый серебром хитон и плащ, подбитый лисьим мехом, спасаясь от сильных сквозняков.

За окнами густо валил снег — явление нечастое для Рима, и поэтому радующее горожан. В Анциуме снега в этом году почти не выпало, хотя с моря

{} Обряд во время которого ребенку даровали имя

прилетали холодные ветра. Но Агриппина была счастлива возвратиться в Рим.

Она любила этот город.

— Что сказал Агенобарб, увидав дитя? — хмыкнул Гай.

— Домиций заявил, что у нас с ним вряд ли мог родиться достойный человек, — ответила Агриппина, взяв сына у Александры. — Но мой муж никогда не бывает доволен.

— Как все мужья! — кивнул Гай. — Дай мне подержать племянника!

— Конечно, — ответила Агриппина и, поднявшись мимо Клавдия по ступенькам, передала дитя Калигуле.

— Ах ты, душенька! — улыбнулся кесарь, глядя на личико завернутого в теплое одеяло племянника. — У него твои очи, сестрица! И если будет твое лицемерие и жестокость, я не завидую римлянам. Вы уже выбрали ему имя?

— Приняв у Гая назад своего сына, Агриппина прижала мальчика к себе.

— Нет, — молвила она. — Сегодня день очищения, и я подумала, что возможно, мой брат кесарь захочет ему дать имя. Как мне назвать дитя?

Взглянув на Клавдия, который по-прежнему играл в кости, Гай хихикнул.

— Назови его, Клавдий! Пусть он будет таким же великим мыслителем, как наш дядюшка!

— Ты издеваешься надо мной?! — возмутилась Агриппина и резко развернувшись, направилась к выходу.

— Тогда называй его, как хочешь, только не забудь потом позаботиться, чтобы великий Клавдий его усыновил! — закричал ей вслед Калигула. — Я так и вижу твоего сына продолжателем свершений нашего Клавдия! Надеюсь, что он будет таким же мудрым и талантливым, сестра!

Но Агриппина уже его не слышала. Ее шаги звучали в галерее.

— Она назовет сына так же, как зовет меня? — вдруг спросил Клавдий.

— Назовет, даже не сомневайся, — отозвался Калигула. — Продолжай играть.

И Клавдий, недоуменно пожав плечами, продолжил игру в кости.

* * *

Тем же вечером, возвратившись из дворца, Агриппина положила сына в маленькую кровать, устроенную возле ее постели в доме Домиция Агенобарба. Многие люди ее отговаривали держать ребенка возле себя по ночам, и ее осуждали за то, что она часто избегая услуг Александры, сама кормила сына грудью. Но для нее в этом мальчике был смысл всего ее существования, и она давно уже твердо решила, что будет делать все для его счастья.

Она дала ему имя — Луций. Склонившись над колыбелью, касаясь его носа тонкими длинными пальцами, Агриппина ласково улыбалась ему.

— Бесценный мой Луций. Бесценный мой мальчик!

А Луций улыбался ей в ответ, стараясь поймать ручонками прядь ее распущенных рыжих волос.

С тех пор Агриппина не представляла себе жизни без Луция. Бывая при дворе брата, она почти всегда брала его с собой. На прогулках, в амфитеатрах и в морских поездках, она непременно требовала, чтобы маленький Луций ее сопровождал. Ночи она тоже проводила с ним, напевая ему песни и рассказывая легенды. А когда ее муж Домиций умер, и Гай отправил ее в ссылку, то она, уезжая, обещала Луцию обязательно к нему возвратиться и переживала не столько из-за позорного изгнания, сколько из-за разлуки с любимым сыном.

Спустя несколько лет она выполнила обещание и приехала к Луцию. Теперь она старалась наверстать упущенное время, и неотступно повсюду была с сыном.

Она наняла ему лучших учителей. Она вела себя так, словно готовила сделать из него царя. Окружающие объясняли ее поведение длительной разлукой и пылкой любовью.

Никто не знал, как часто она слонялась к уху маленького Луция и шептала:

— Наступит день, и мы с тобой будем властвовать над Римом, дитя мое!

Ты ведь это понимаешь, правда?

— Понимаю, матушка, — отвечал ей Луций, а она, смеясь, нежно прижимала его к груди.

{} Имя Луций, полученное при очищении, было изменено на имя Нерон, когда сына Агриппины усыновил Клавдий. Это случилось согласно римскому закону.

Глава 1

Расположившись на озаренной полуденным солнцем террасе, Сенека внимал тому, как четверо его верных рабов теребят звонкие струны кифар. После завтрака он обычно всегда час или два проводил, уединившись на террасе, где мог погрузиться в размышления. По вечерам, если дела не вынуждали его отправиться к императору, он записывал свои мысли или сочинял поэмы. Но в последние годы вдохновение посещало его все реже.

Ветер, врываясь на террасу, касался разгоряченного лица Сенеки. Пахло морем, водорослями и цветущими садами Анциума. Именно здесь, в этом богатом очаровательном городе временно расположился двор нового кесаря. Спустя неделю или две все вновь возвратятся в Рим, где Сенека в очередной раз погрузится в кипучий водоворот государственных страстей.

Прищурившись, он взглянул на ослепительно мерцающее в зареве солнечных лучей море. Его вилла находилась на склоне холма, поросшего кипарисовой рощей. Выложенная мозаикой лестница вела от крыльца вниз на полукруглую каменную площадку, украшенную фигурами нимф, а оттуда открывался восхитительный вид на бухту.

Насладившись ощущением величия могущественной красоты, сотворенной задолго до появления тут людей, Сенека улыбнулся. Его широкое упитанное лицо было темным от \загара. Редеющие волосы спадали на выпуклый испещренный морщинами лоб. Серые проницательные глаза блестели тем самым огнем, что с возрастом разгорается все жарче, ибо душа, постигая премудрости и борясь с эмоциями, не в силах подавить яркость натуры.

Возможно, Сенека выглядел полноватым, но он уже достиг зрелого возраста, и в его годы полнота не могла быть порицаема. Одетый в легкий хитон, вышитый по краям серебром и подпоясанный ценным чеканным поясом, он сидел на диване и слегка шевелил пальцами в такт льющейся музыке, когда на террасу вошел один из его рабов и отвесил поклон:

— К вам гости, господин мой.

— Кто же он? — спросил Сенека равнодушно. К нему слишком частоприбывали люди с различными просьбами, ибо слухи о его могуществе давно облетели империю. Некоторые искали его заступничества, другие преследовали корыстные цели и жаждали стать приближенными ко двору кесаря. Иногда Сенека уступал прошениям, если те были справедливы и разумны. Но если прибывшие желали оклеветать своих врагов или искали наживы, он посылал их прочь.

— По-моему, это сам кесарь, господин. Он прибыл без слуг, в одиночестве.

— Очень похоже на него, — воскликнул Сенека. — О, да! ДА! Это точно он!

Раб удалился, торопясь исполнить приказ господина.

Сенека был воспитателем нового императора. После того, как Калигула отправил его в ссылку, ему пришлось несколько лет жить в страхе пред казнью на Корсике. Но после прихода к власти Клавдия ему позволили вернуться в Рим. Здесь жена Клавдия, Агриппина, которая была поклонницей творчества Сенеки, сделала философа наставником наследника престола. С тех пор Сенека превратился в самого влиятельного человека Римской империи.

Вилла в Анциуме была подарком Нерона, который недавно взошел на трон. Дворец, где любил отдыхать новый кесарь, тоже находился неподалеку.

Иногда ученик приходил к Сенеке без сопровождения слуг, в одиночестве.

Через несколько минут послышались шаги и на террасу вышел полноватый юноша среднего роста в синем греческом хитоне, державший в руках дощечки с текстами. Взглянув на него, Сенека приветливо улыбнулся.

— Здравствуйте, Август!

— Когда мы наедине, ты можешь называть меня Нерон, — ответил юноша и дружелюбно кивнул Сенеке.

— Ты вновь пришел ко мне один, Нерон.

— Да, ибо мой дворец стоит рядом с это виллой. Я хотел повидать тебя.

Он опустился у ног Сенеки, как в те времена, когда был мальчиком, а учитель его наставлял. Конопатое лицо Нерона ярко озаряло солнце, выхватывая крупный прямой нос, полные губы, заставляя щурить голубые глаза. Его рыжие волосы локонами обрамляли лоб.

— Во дворе я видел солдат. Кто они, Сенека?

— Это спутники Марция Квинта. Когда я жил на Корсике, мне довелосьнаставлять его в греческом по требованию его отца, префекта. Марцию пришлось служить в Германии. Сейчас он гостит в Италии, и решил разделить отдых со мной.

— Я не знал, что на твоей вилле есть гости, — улыбнулся Нерон. — Значит я не единственный твой ученик?

— Я бы не назвал Марция учеником, — снисходительно произнес Сенека, вспомнив мужественного высокого смуглого воина с суровым лицом, который прибыл в Анциум с компанией своих солдат. Сенека предпочел бы отказаться от встречи с ним, но ради тех воспоминаний, что остались в душе философа после нескольких лет, проведенных на Корсике, он позволил ему жить в доме для гостей, у взморья.

— Конечно. Я — твой ученик, — улыбнулся Нерон, прижимая к груди дощечки с текстами.

— Ты — мой сын, — ласково произнес Сенека, который всегда относился к кесарю с гораздо большей теплотой, чем мог бы относиться к ученику.

— Мой отчим Клавдий имел среди наставников Тита Ливия, — задумчиво проговорил Нерон. — Как ты думаешь, это позволило ему стать известным историком?

— Невзирая на то, что Клавдия все считали сумасшедшим, он написал сорок три книги по истории, создал словарь этрусского языка и ввел в наш алфавит еще три буквы. Возможно, что во всем этом есть заслуга и Тита Ливия, — отозвался Сенека. — А почему ты спрашиваешь?

— Просто я думал о том, удастся ли мне в будущем стать таким же великим создателем пьес, как ты, — молвил Нерон, протягивая учителю дощечки с текстами. — Почитай мои наброски к «Эдипу».

— Ты хочешь, чтобы я прочел их сейчас?

— Да.

Сенека послушно углубился в чтение, а его ученик напряженно следил за ним, ожидая результатов. У юного Нерона еще с детства была тяга к творчеству. В отличие от сводного брата, родного сына Клавдия, Британника, он не любил спорт. Физические нагрузки утомляли его. Но творчество всегда владело душой Нерона.

По мнению Сенеки, лучше всего у ученика получалось ваять и делать чеканку. У Нерона оказались руки скульптора. Но его влекла поэзия, театр, музыка, невзирая на то, что творением скульптур он тоже занимался с удовольствием.

— Неплохие наброски, — одобрил Сенека и вернул ученику дощечки.

Тот заметно оживился.

— Я создаю пьесу на греческом языке, ведь этот язык эстетов. Да и действие моей пьесы происходит в Греции!

— Когда-нибудь тебе нужно совершить поездку в Ахайи! — сказал Сенека.

— Это сердце Греции, а ты так любишь ее!

— Я поеду, — улыбнулся Нерон. — Но ты составишь мне компанию.

— Конечно, — кивнул учитель, и его проницательные глаза наполнились нежностью. Он действительно любил Нерона, потому что растил его и потому что боги не одарили его детьми.

— Сегодня во дворце пройдет пир, — напомнил Нерон. — Если хочешь, пригласи этого Марция Квинта. Возможно, он сумеет меня расположить, и я дам ему должность под командованием Бурра. Это его не обидит? Ведь Бурр простой галл, сделавший карьеру.

— Не обидит, — усмехнулся Сенека. — А твоя матушка знает о том, что ты пришел ко мне?

Мысли об Агриппине заставили Нерона нахмуриться. Она слишком контролировала сына. Юноше это не нравилось.

— Августа ничего не знает, — ответил он. — А мне понадобилось твое одобрение, и я пришел к тебе, не сказав никому ни слова. Как ты считаешь, у меня есть поэтический дар?

— Несомненно, — сказал Сенека.

Философ на самом деле считал, что у Нерона не плохо получается слагать стихи. Вероятно, с годами он станет еще более замечательным поэтом.

— Я говорил тебе уже много раз о том, что у тебя есть способности, Нерон..

— Ах, верно! Но мне нужны постоянные напоминания об этом, ведь я не настолько уверен в себе, как ты, — засмеялся Нерон.

В этот час он был счастлив. Для него нет ничего более прекрасного, чем просто сидеть у ног Сенеки, внимая рокоту далекого прибоя. Нерону не слишком нужна вся эта могучая власть, что досталась ему от Клавдия. Он бы легко променял ее на занятия искусством.

Ему так хорошо когда он находится возле Сенеки! Нет человека, которому он бы доверял так, как доверяет учителю! Для Сенеки он всего лишь семнадцатилетний юноша, которого философ воспитал. В душе Сенека не испытывал перед ним трепета, как другие. Но Нерон глубоко ценит простоту в отношениях. И он ценит своего великого наставника.

Глава 2

Окна спальни выходили на побережье. Через них в помещение врывались потоки яркого солнечного света, заставляя искриться мозаику, которой были отделаны стены. Стащив панцирь и оставшись в тунике, Марций Квинт прошелся по спальне. Сенека жил в довольстве, но вся эта роскошь казалась Марцию необычной, ведь он проводил свои годы в походных шатрах или в аккуратном, но лишенном богатства доме отца.

Золото украшало тяжелые двери, барельефы обрамляли собой окна, вдоль стен стояли изумительной красоты скульптуры нимф, а в углах зала курились благовония.

— Господин желает принять ванну и переодеться в тогу перед походом во дворец? — спросил у Марция раб Сенеки.

— Нет, — сказал воин. — Я бы предпочел посмотреть берег моря и восхититься видом бухты. Передай Сенеке, что я отправлюсь побродить в одиночестве и подышать свежим воздухом.

— Да, господин, — поклонился раб.

Миновав террасу, Марций Квинт вышел к кипарисовой роще и по узкой тропе, лежащей вдоль крутого склона холма, спустился к морю.

Бухта со всех сторон была закрыта скалистыми мысами. Волны, накатываясь на отмели, разбивались сотнями брызг.

Дно и берег здесь оказались каменистыми, а пенные валы с тяжелым рокотом разбивались о скалы. У края левого мыса Марций Квинт заметил небольшую флотилию галер с пестрыми парусами и понял, что там расположен порт для судов, принадлежащих кесарю.

Несколько минут он стоял, глядя в сторону сверкающей линии горизонта. Познав суровость климата далекой Германии, он тосковал по зною и изысканной красоте здешних берегов. Анциум промелькнул пред ним в часы путешествия к вилле Сенеки. Анциум — город богов. Тут рождались государи, тут вершились судьбы. Вдали на склоне горы виднелись стены императорского дворца. Лучи солнца вспыхивали на золотых отделках крыши. В этом дворце появились на свет Калигула, а позже Нерон. Даже сейчас кесарь любил проводить в Анциуме долгие летние месяцы.

Сам город, мимо которого следовал Марций, удивлял красотой строений, многочисленных форумов и храмов. Узкие пыльные улочки заполняли горожане, торговцы и стражники. Отовсюду звучал говор на различных языках и наречиях. В садах буйно росли персики, абрикосы и сливы.

Кесари благоволили к городу, в котором родились, и в те годы Анциум жил в довольстве и роскоши.

А за его пределами, вдоль побережья стояли виллы патрициев и сенаторов, любивших прибывать сюда из Рима, следуя за государями.

Размышляя об этом изумительном месте, Марций Квинт не заметил, как на тропе, вьющейся по склону утеса, появилось пять или шесть легко одетых женщин. Одна из них очень молодая в светлой тунике, с распущенными вдоль плеч золотистыми волосами, держалась с самоуверенностью знатной дамы, а ее тяжелые драгоценные браслеты, сиявшие на руках, свидетельствовали о богатстве. Остальные женщины, близкие ей по возрасту, выглядели проще и, вероятно, были ее служанками.

Повернувшись при их приближении, Марций невольно склонил голову. Тонкое лицо знатной девушки, ее светлая кожа, слегла тронутая румянцем, пухлые губы и, в особенности, насмешливый взор огромных голубых глаз заставили его испытать необъяснимый восторг. Она была очень стройной, высокой с длинными косами и, в тоже время, хрупкой. Прежде Марций не встречал девушек, в которых красота настолько сочеталась бы с благородством.

— Кто ты такой? — спросила девушка остановившись.

Он не испытывала страха перед Марцием, и он это чувствовал.

— Меня зовут Марций Квинт, госпожа. Я прибыл к Сенеке, чья виллаотсюда хорошо видна.

— Хм… Ну если ты друг Сенеки, тогда мне следует отнестись к тебеблагосклонно, — улыбнулась девушка. — Ибо Сенека — самый великий человек из всех, что я знаю.

— О, ты знакома с Сенекой?! — удивился Марций.

— И очень близко. — Я — Юлия, дочь одного из патрициев. Мой отец, Гракх, тоже дружит с Сенекой.

— Значит, ты прибыла в Анциум из Рима, госпожа?

— Верно, — кивнула Юлия. — Отец сопровождал сюда императрицу Агриппину и взял меня с собой. Прежде я была лишь раз в Анциуме, мне тогда едва исполнилось десять. А теперь я провела тут целый месяц. Но, как говорят, наш кесарь собирается возвращаться в Рим, а это значит, что и мы поедем домой.

— Тебе понравился Анциум? — спросил Марций Квинт, смущенный беседой с Юлией, чья красота и приветливость будили в его душе трепет.

— О, да, — отозвалась девушка. — Я почти каждый день прихожу сюда плавать со своими служанками. Тут никогда никто не гулял до сегодняшнего дня.

Щурясь от солнца, Юлия посмотрела на поверхность моря. Валы с рокотом разбивались о берег. Над водой проносились стремительные чайки.

— У твоего отца нет виллы в Анциуме? — осведомился Марций Квинт.

— Нет, господин. Он не так богат, как Сенека, хоть род наш и знатен. Еще во времена Октавиана мои предки были известны в Риме. Но мы никогда не искали выгоды, и поэтому у нас нет ни золота, ни власти. Только наше происхождение. Впрочем, я росла вместе с кесарем, при дворе его отчима, императора Клавдия.

— Вы с Гракхом остановились в императорском дворце?

— Как и все, кто не имеет виллы, но имеет происхождение патриция.

— Что ж, госпожа, я не смею больше тревожить твоего уединения, — поклонился Марций. — И посему возвращаюсь к Сенеке. Однако, скажи, ты будешь вечером на пиру во дворце?

— Я буду там ради кесаря, к которому питаю теплые чувства, поморщилась Юлия. — потому что не люблю все эти пышные пиры с их торжественностью и последующими возлияниями.

— Тогда я буду раз вновь тебя увидеть, — молвил воин, но Юлия ничего ему не ответила, и он подумал о том, что вероятно, у нее была своя причина не желать новой встречи с ним. На какой-то момент он даже заподозрил, что оскорбил Юлию тем, что невольно побеспокоил ее в часы дневного отдыха.

Как бы там ни было, он не отказался от намерения посетить вечерний пир и вновь достигнув виллы Сенеки распорядился своему слуге подать ему самую изысканную тунику из тех, что были взяты из Рима, и кожаный панцирь, отделанный орнаментом и золотыми бляхами.

Глава 3

С наступлением темноты, когда на стенах виллы затрепетали горящие факелы, паланкин императорского воспитателя, где ехал он сам и его гость Марций, направился во дворец. Паланкин сопровождала дюжина стражников и несколько рабов.

К ночи на море разразился небольшой шторм. Волны с громким шумом накатывали на берег, их белые пенные шапки, словно вспышки молний, сверкали во мгле.

Дворец, где родился Калигула, а позже его племянник, словно светлая гора виднелся сквозь сумрак. От посторонних людей его защищало кольцо стен и высокие ворота, которые в тот час были открыты для прибывающих гостей.

Во дворе у крыльца расположилось не менее двадцати паланкинов и дюжина колесниц. Конюхи вели в стойла скакунов, принадлежащих гостям.

Из огромных, ярко озаренных окон на улицу вырывались звуки голосов, хохот и музыка флейт и кифар.

— Пир уже начался? — спросил Сенека у местного стражника, вылезая из паланкина.

Отвесив поклон, стражник покорно произнес:

— Да, господин философ. Гостям уже подали вино и пироги, но мясо ирыбу еще не предлагали.

— А кесарь спустился к трапезе?

— Пять минут назад, когда я был в зале, его еще не было.

— Идем, — Сенека повернулся к Марцию Квинту. — Мы прибыли как развовремя.

Они поднялись по ряду длинных ступенек на крыльцо и проследовали в высокие раскрытые настежь двери. Путь в трапезную вел через изысканную галерею, где стены украшали барельефы с участием битв между гладиаторами и тиграми. Высокий сводчатый потолок был погружен во мрак. Шагая за Сенекой, Марций Квинт вдыхал терпкие ароматы курящихся благовоний и восхищался искусством зодчих, создавших этот дворец.

Чем ближе становилась трапезная, тем громче звучали голоса гостей и музыка.

Туда торопились слуги, несущие в руках золотые подносы с угощениями и высокие кувшины с винами. При виде Сенеки все останавливались и склоняли головы.

— Я вижу, что ты действительно могущественный человек, наставник. Ты счастлив? — молвил Марций, но Сенека лишь нервно поморщился.

— Никогда не считай счастливым того, кто зависит от счастливых случайностей, — ответил он. — А власть вообще никого не может сделать счастливым.

Войдя в зал, Марций увидел не менее двух сотен богато одетых вельмож, возлежащих, согласно занимаемому при дворе положению. На них были ценные тоги, щеки покрывали румяна, золотые браслеты сверкали на запястьях рук. Женщины в изысканных столах и туниках, подпоясанных сверкающими поясами, потягивали вина и вели беседы. Их глаза блестели от возлияний, волосы, завитые и собранные в высокие прически, украшали венцы, тиары и диадемы.

В зале висела духота, здесь сильно пахло благовониями, а легкий сквозняк заставлял дрожать огни факелов, воткнутых в железные уключины на стенах.

Место кесаря и несколько кресел рядом с ним пустовали. Сенека расположился неподалеку, пригласив Марция устроиться поблизости. Рабы тотчас подошли к ним и, улыбаясь, наполнили их кубки вином.

Оглядевшись вокруг, Марций заметил Юлию. Девушка сидела у ног коренастого полного человека с добрыми голубыми глазами. Встретившись взглядом с Марцием, она нахмурилась и отвернулась.

— Ты смотришь на Юлию, дочь римского патриция Гракха! Лакомый кусочек, от которого многие хотели бы откусить, если бы не ее благочестие, — шепнул Сенека. — Рядом с ней ее отец. Их пригласили из-за ее дружбы с Нероном. Впрочем, Гракх уже давно служит предметом всеобщих насмешек. Я иногда принимаю их у себя в Риме.

В нескольких шагах от Марция на золотом возвышении расположилась Октавия — дочь императора Клавдия от его супруги Мессалины. Агриппина, став женой Клавдия и добившись права на престол для Нерона, позаботилась о заключении брака между Октавией и своим сыном. Однако все в Риме знали, что жену Нерон не любил, да и брак их был не более, чем прикрытием интриг Агриппины.

А между тем, в Октавии было много привлекательного — миниатюрность, обаяние, копна каштановых кудрей, тонкое лицо с узким носом и пухлыми губами. А самым главным было то, что Октавия держала себя без высокомерия, свойственного знатным матронам и особенно женщинам императорской крови.

Иногда она нагибалась к Юлии, о чем-то с ней разговаривала.

Кифареды и флейтисты, расположившись на балюстраде, исполняли красивую нежную мелодию, отдающуюся под куполом зала. Ее звуки словно проникали в душу Сенеки, а выпитое вино уже слегка ударило в голову.

— Ave Caesar! Ave Caesar! — вдруг загремели голоса.

Запели трубы и фанфары.

В зал вошла толпа преторианцев, занимая позиции вдоль стен. Следом за ними в окружении вельмож появился кесарь.

Нерон уже достиг семнадцати лет. Это был красивый, но полноватый юноша среднего роста, одетый в зеленый хитон и вышитый плащ. Его нарумяненное лицо выглядело привлекательным, но взор голубых глаз горел дерзостью и странным напряжением. У него были пухлые губы, прямой нос и гибкие пальцы рук. Поверх своих густых медных локонов,,завитых рядами, он одел в тот вечер золотой венец кесарей. На его ногах красовались изящные сандалии.

— Ave Caesar! Ave Caesar! — вновь закричали придворные, и Нерон ласково улыбнулся им, склонив пред ними голову.

Опустившись в кресло, он сразу же осушил кубок вина и взял пригоршню фиников.

— Ты давно прибыл, Сенека? — осведомился он.

— Только что, Август, — сказал философ. — Я успел к первой подаче мясных блюд.

— Сегодня пред нами выступят местные актеры, снискавшие славу в самом Неаполе, — произнес Нерон, и взгляд его засверкал радостью. — Все то время, что я провел в Анциуме, они путешествовали по Италии и приехали домой только вчера. Ах, как я счастлив! Я увижу своими глазами то, о чем столько слышал — о представлениях знаменитого Латина.

Внимание Нерона привлек Марций, и кесарь прищурился, чтобы лучше его рассмотреть.

— Наверное, ты — Марций Квинт, ученик Сенеки?

— Да, мой государь, — молвил Марций. — Несколько недель назад я оставил границы Германии, где сражался, командуя вверенными мне отрядами. Мы разбили варваров и оттеснили их на восток. Возвратившись в Рим, я решил повидать Сенеку, которого ценю, как учителя и философа. Но Сенека был в Анциуме, и я тоже поехал в Анциум.

— О, да ты достойный ученик Сенеки, — улыбнулся Нерон. — Вообрази, что я тоже его ученик. Он наставлял меня в искусствах и науках с тех пор еще, как мне исполнилось всего десять лет.

— Уча других, мы учимся сами, — заметил Сенека и с нежностью посмотрел на Нерона.

Марция слегка удивило это неожиданно проявившееся чувство Сенеки.

По отношению к себе он не замечал за философом ничего похожего.

В это время распорядитель торжеств получил у кесаря дозволение объявить выход актеров во главе с Латином.

Зааплодировав, Нерон словно забыл о присутствующих гостях. Теперь все его внимание сконцентрировалось на представлении.

Марций с удивлением наблюдал за ним.

— Кесарь так пылко любит театр? — шепотом осведомился он у Сенеки.

— О, да. Он страстный поклонник театра, — ответил философ. — В такиечасы ни одно государственное дело не способно его отвлечь от представления.

Вперед выступил один из актеров — в пестрой маске, золотистом хитоне и длинном плаще.

— О, что за времена и что за люди остались в забвении веков! Вернемся же туда, где из морской пучины восстала Афродита, дочь Зевса Громовержца, чтобы дарить любовь! — провозгласил он и отступил в тень.

В зарево факелов вышло несколько актеров — ярко загримированных и в разноцветных одеяниях

Пьеса, разыгранная Латином и его актерами, рассказывала о любви Афродиты к смертному человеку, Адонису. Тут было все: страсть, боль, восторг и гнев.

В прошлом Нерону доводилось видеть самые роскошные представления в театрах Рима, и они всегда впечатляли его. Кесарь наблюдал за приходящими перед ним событиями с упоением. В его глазах блестели слезы, кубок слегка дрожал в его руке. Придворные, замечая реакцию кесаря, делали вид, что представление увлекло их в той же степени.

Когда пьеса завершилась, и на актеров обрушился сверху, из-под купола, поток розовых лепестков, Нерон повернулся к Сенеке и воскликнул:

— Ах, как должно быть замечательно, создать такое произведение и еще более замечательно выйти с ним на сцену!

— Но это всего лишь актеры, Август, — пробормотал Сенека.

— Тебе понравилось представление? — осведомился Нерон.

— Да, — пожал печами философ.

Зал гремел от оваций. Все те гости, что были достаточно трезвы, бурно рукоплескали Латину и его актерам.

— Подойди, Латин! Подойди же! — позвал Нерон и улыбаясь, встал с кресла. Забыв про этикет, он сам шагнул навстречу Латину, который был одет в костюм Зевса, и крепко обнял его.

По рядам пирующих прокатился гул удивления. Прежде никто из кесарей даже сумасбродный Калигула не обнимал актеров, ведь все актеры были своим происхождением немногим лучше рабов.

— Сегодня ты мне дороже брата, Латин! — воскликнул Нерон. –Располагайся возле меня. ЭЙ, слуги! Угощения для Латина! Остальные актеры пусть устраиваются в зале на свободных местах.

Изумленный не менее чем гости, Латин сел у ног кесаря на ступеньки, что вели к возвышению, где стояло его кресло.

— Тебе нравится у меня при дворе, Марций? — спросил Нерон, вновь вспомнив про преторианца.

— Мне не с чем сравнивать, ибо я не был при дворе у других правителей.

Его ответ, несомненно, задел кесаря, но Сенека счел необходимым вмешаться.

— Нерон, — сказал он. — Не забывай, что Марций простой солдат и не умеет лицемерить.

— Ах, верно! — всплеснул руками Нерон. — О, ценю, ценю твою искренность, простой солдат! Я и сам простой, и поэтому всегда становлюсь хорошим другом для актеров.

— Согласен, — поддержал Латин.

— Вот видишь, Марций! — продолжал Нерон. — Со мной согласен Латин.

Чем ты займешься по возвращении в Рим?

— Хочу служить интересам государства, — уклончиво отозвался Марций.

— Замечательно! Я предлагаю тебе службу у себя! Служить мне — все равно, что служить интересам государства. У входа стоит белокурый высокий воин в панцире. Это Бурр, глава моей стражи. Когда-то именно он учил меня править колесницей. Думаю, ты ему понравишься.

— Он варвар? — догадался Марций.

— По происхождению — да. Он галл. Но он много лет служит во благо Рима, и мы с Сенекой ему верим.

И Нерон вопросительно взглянул на учителя. Сенека согласно кивнул.

— Я буду рад служить вам, Август, — сказал Марций.

Между тем, Нерон подозвал к себе уже изрядно пьяного Гракха. Патриций спотыкаясь и неловко раскланиваясь перед вельможами и Кесарем, выступил вперед. Его голубые глаза помутнели от выпитого вина. Невысокий, плотный, в неряшливой тоге, он стоял пред Нероном, почесывая пальцами щетинистую щеку.

— Станцуй нам! — велел Нерон. — Станцуй нам, Гракх. Порадуй гостей!

— Всегда к твоим услугам, Август, — ответил Гракх и принялся неумелотанцевать.

Гости захохотали и захлопали в ладоши.

Только Сенека не смеялся. Философ встретился взглядом с Юлией и увидел, что девушка побледнела даже под слоем румян. Сдвинув брови, хмурясь, она отвернулась к окну. Ей было стыдно и больно от того, что двор потешался над ее отцом.

— Ну, прекратите! — приказал Сенека. — Довольно смеяться над стариком!

Гости примолкли. Происходящее вполне могло бы быть истолковано как вызов кесарю. Все это понимали. Сенека крепче сжал кулаки и повернулся к Нерону.

— Достаточно, Гракх, — улыбнулся Нерон.

— Не гневайся, Август…

— А я и не гневаюсь, наставник. Я умею быть милостивым. Эй, слуги! Подайте лучшего вина Сенеке. А ты, Гракх, возвращайся на свое место и восхвали богов за то, что благодаря тебе я увидел твердость своего учителя.

В этот момент вновь зазвучали фанфары, и было громко объявлено о прибытии Августы Агриппины.

Глава 4

Рабы бросили с балюстрады в трапезную лепестки роз. Присутствующие выкрикивали приветствия и рукоплескали вошедшей в зал статной, высокой, еще красивой женщине. Императрице Агриппине удалось сохранить свою привлекательность, и она выглядела намного моложе своих лет. Ее продолговатое лицо с изящным ртом, прямым носом и огромными голубыми глазами восхищало и, в то же время, внушало трепет, ибо в нем были заметны врожденная жестокость и любовь к власти. Именно она сейчас олицетворяла могущество Римской империи. Даже Сенека считался с ней.

На открытом лбу Агриппины тускло вспыхивал тяжелый венец. Медные вьющиеся волосы были собраны на затылке. На груди сверкало тяжелое рубиновое ожерелье. На императрице в ту ночь была светлая туника и фиолетового цвета стола, вышитая золотом. Узкий пояс обвивал ее крепкую, но стройную талию.

Следуя к своему ложу, Агриппина случайно взглянула на Марция, но он не отвел взор, как прочие, а с интересом и восторгом изучал эту сильную, решительную женщину, открывшую для единственного сына путь к престолу.

Она была одна из сестер Калигулы. Когда-то он сослал ее на Понтийские острова, где она сама добывала пищу, ныряя за губками и водорослями, а затем ей удалось вернуться в Рим. В то время правил Клавдий, странный человек, ученый — историк, и Агриппина дождавшись, когда он овдовел, легко сумел его обольстить. Именно она убедила мужа сделать наследником Нерона, лишив права на престол сына Клавдия — Британника. И вот Британник находится вдали от двора, дочь Клавдия — нелюбимая жена Нерона, а она, Агриппина, попрежнему правит в Риме.

Она словно обладала всеми достоинствами — умом, красотой, хитростью и смелостью. Ей не доставало единственного качества — доброты.

— К нам пожаловала Лучшая мать в Риме, — воскликнул Нерон и, подойдя к Агриппине, поцеловал ей руку.

— Я вряд ли останусь на всю ночь, — ответила Агриппина, погладив сына по щеке.

— Свет без тебя — тьма, — проговорил кесарь.

— Ей нелегко прошлось, верно? — спросил Марций у Сенеки.

— За то теперь она царствует, — поморщился философ, и Марций понял, что тот не слишком любит Агриппину, невзирая даже на то, что именно она способствовала его возвращению с Корсики.

— Она тебе не мила, учитель?

— Как сказать… нет женщины более прекрасной, чем Августа, и нет женщины более коварной. Нерон унаследовал ее лицемерие, но может быть это и к лучшему.

— Но она сделала сына кесарем.

— Только ради себя, поверь мне. Нерон не был прямым наследникомКлавдия. Его прямой наследник- юный Британник, и он выслан далеко за пределы Рима. А когда Клавдий внезапно погиб, ходили слухи, что это Агриппина убила его, подав ему отравленные грибы. Она не остановилась бы ни перед чем, ради власти.

— Агриппина не любит сына? — удивился Марций.

— Любит. Но еще больше она любит власть, — ответил Сенека.

— Между тем Агриппина подозвала к себе Юлию и, усадив ее у своих ног, завела беседу. Марций наблюдал за ними, недоумевая, что связывало этих двух столь разных женщин.

Внешне Нерон был похож на свою мать. Но еще более, как говорили, был он похож на ее отца — генерала Германика.

И хотя он не взял ни мудрости, ни высокого роста от своей матери — он без сомнения оставался истинным сыном Агриппины. Это становилось очевидным каждому, кто видел их вместе. Оба меднокудрые, оба синеглазые, яркие, красивые. Но обаяние Нерона было непринужденным и дерзким, тогда как обаяние Агриппины — изысканным и холодным.

— Она никогда не повышает голос, — сказал Сенека. — Годы лишений, трудностей и скитаний научили ее владеть своими эмоциями.

С появлением Агриппины многое вдруг изменилось. Куда-то исчез Латин и его актеры, хотя кесарь не отпускал их, пирующие с большей покорностью готовы были внимать Августе, чем ее сыну, а Октавия, словно став незаметной, предпочла уйти в свою опочивальню. Власть Агриппины казалась непререкаемой. Как тигрица, она возлежала на своем золотом ложе и, продолжая беседу с Юлией, поглядывала по сторонам острым проницательным взглядом.

Нерон казался огорченным, что теперь все внимание подданных принадлежало его матери. Он прогнал раба, предложившего ему вина, и уныло принялся вертеть на запястье узкий браслет.

Марций заметил сочувствие, промелькнувшее в серых очах Сенеки.

Чтобы взбодрить кесаря, философ тронул его за плечо и молвил:

— Расскажи Марцию Квинту о том, что значит для тебя этот браслет.

Нерон согласно кивнул Марцию.

— Его изготовили по приказу моей матери. Много лет назад, когда мы с ней и Сенекой жили в доме Пасиена Криспа, ее второго мужа, человека за которого она вышла, прибыв из ссылки ради его богатства, меня хотели убить… Коварные планы жаждала осуществить мерзкая жена Клавдия, Мессалина. Она знала, что я могу претендовать когда-нибудь на престол, и боялась мою мать. Она боялась, что завладев богатством Криспа, моя мать выйдет за Клавдия. Както ночью Мессалине удалось подослать в наш дом убийц. Те нашли меня спящим на террасе, и им померещилось, что меня охраняет змея. Конечно же, они убежали, а позже мы обнаружили, что их испугала вовсе не змея, а сброшенная чешуя. Моя мать велела вставить ее в золотой браслет и с тех пор я его ношу, ибо она полагает, что он защищает меня от опасностей.

— Я не суеверен, Август, — ответил Марций Квинт.

— А я… я думаю, что есть на свете непостижимые вещи, способные внушать нам страх, — сказал Нерон и погладил пальцами свой браслет.

Пир длился до глубокой ночи. Только в третьем часу утра гости начали покидать дворец. Многие были пьяны. Кое-кто из благородных патрициев, потеряв стыд, уходил в обнимку со шлюхами. Зал постепенно пустел.

Остаться мне с тобой, Август? — спросил Сенека у Нерона.

— Нет, — отозвался Нерон. — Я собираюсь возвращаться в Рим через два дня. Сенаторы требуют этого. А потом… я решил порадовать подданных новыми зрелищами. Так что оповести слуг, Сенека, поставь их в известность о том, что мы едем в Рим. Ты рад, что вновь увидишь свою жену и друзей?

— Мои друзья, в основном, — это книги, — сказал Сенека. — А жену я буду счастлив обнять. Я пылко люблю мою милую Паулину.

— Я знаю это, — ответил Нерон. — Она хорошая женщина, достойная такого мужа, как ты.

И поднявшись с кресла, кесарь направился к выходу из зала.

Преторианцы и слуги потянулись за ним.

— Мне тоже пора, — шепнул Сенека и, встав, поклонился Агриппине. Та улыбнулась ему, ответив легким наклоном головы.

Глава 5

По окончании пира Агриппина велела Юлии сопровождать ее в спальню. Рабыни согрели воды и заполнили небольшой бассейн Августы, однако она не торопилась снять одежду и расслабиться. Окна ее комнат выходили к бухте, где у мыса покачивались триеры кесаря. В спальне курились благовония, но уличный воздух доносил ароматы садов и далеких рощ.

Опустившись на край невысокого дивана, Агриппина выслала всех своих рабынь и матрон из свиты. Всех, за исключением Юлии.

— Присядь возле меня, дитя мое, — сказал Августа. — Я хочу попросить тебя об одной важной вещи. Столь важной, что прочие дела меня мало сейчас волнуют.

Юлия покорно села у ее ног.

Протянув руку, Агриппина коснулась ее плеча.

— Ты добрая, я знаю это… Ты всегда была доброй, как и Октавия. Но твоя красота затмевает ее, хотя ты и не императрица. Нынче при дворе нет женщин, способных затмить тебя, но ты не ценишь это. Меня подобное удивляет, Юлия. Неужели тебе никогда не приходило в голову воспользоваться своей красотой для достижения целей?

— Нет… и к тому же, о каких целях вы говорите? — молвила Юлия.

— Например, получить в мужья знатного богача или имеющего власть сенатора.

— Вы правы, Августа. Мне подобное не приходило в голову.

Вздохнув, Агриппина улыбнулась.

— Наверное, ты ждешь любви? Истинной любви?

— Отнюдь. Я об этом тоже не думала. При дворе я из-за моей дружбы с кесарем.

— Мой сын влюблен в тебя. Ты и сама понимаешь.

— Нерон — кесарь Рима, — молвила Юлия и нахмурилась.

— В былые годы я обладала столь же неотразимой красотой, как ты. Никто не мог устоять передо мной. Сначала Домиций Агенобарб, потом мой брат Калигула, а затем и дядя Клавдий. Я всегда говорила, что я была сестрой кесаря, женой кесаря и буду матерью кесаря. Моя красота открыла мне путь к престолу.

— И ваш ум!

— О, да! Что стоит красота, если нет ума?! Но у тебя есть и то, и другое. И вот теперь я правлю Римом, хотя на престоле сидит мой сын. Ко мне, а не к нему люди идут с прошениями. Меня, а не его слушаются сенаторы. И, конечно, у меня много врагов. Я почти никому не верю. Даже Нерону. Но в тебе я всегда была уверена, потому что ты добропорядочна. Ты не давала мне повода в тебе сомневаться.

— Мне лестно, что вы одарили меня своим доверием, госпожа, — пожалаплечами Юлия. — Только что я могу? Я же не сенатор.

— Иногда доверие к чистой, честной девушке гораздо важнее, чемдоверие к сенатору, — отозвалась Агриппина. — У меня будет просьба к тебе. Просьба огромной важности. Я сказала тебе, что боюсь происков врагов, и именно поэтому я уже давно принимаю териак. Это противоядие способное обезопасить организм человека от всех ядов.

— Вы считаете, что вас хотят отравить? — осторожно спросила Юлия. — Но кто, госпожа?

— Я не могу знать имена врагов. Но я могу догадываться об их планах и быть готовой помешать им. Андромах, врач моего сына умеет делать териак из трав, опиума и меда. Дело в том, Юлия, что два дня назад териак у меня закончился, а Андромах отбыл в Рим. Александра, кормилица Нерона, узнала для меня, что в Анциуме есть человек, умеющий изготавливать териак. Вы обе — ты и Александра- должны к нему отправиться сегодня же, чтобы забрать приготовленное для меня противоядие. Идти нужно ночью, чтобы приспешники моих врагов не выследили вас.

— Рассчитывай на меня, Августа, — кивнула Юлия. — Я прекрасно понимаю, как страшно вам было эти два дня. Вы хотите, чтобы я пошла к лекарю немедленно?

— Да, — и повернувшись к смежной комнате, Агриппина крикнула: — Александра!

На пороге возникла рослая полная женщина преклонных лет в просторной тунике, с собранными на затылке волосами. Юлия хорошо знала ее.

Она была кормилицей Нерона и доверенным человеком Августы.

— Возьми деньги, Александра, — Агриппина достала из шкатулки, стоявшей на столике три золотых монеты, — будьте начеку. Не забывайте о моих врагах.

— Конечно, Августа. Вы можете быть уверены в моей преданности, ответила Александра и взяла золотые.

— Тогда уходите. Я буду ждать вас, — ответила Агриппина.

Юлия вышла из комнаты Августы следом за Александрой. Кормилица была женщиной властной и дерзкой и, хотя Юлия происходила из нобилитета благородного рода, Александру это мало интересовало.

— Держись возле меня, — сказала она. — И в этом случае на улицахАнциума с тобой ничего не случится. Не понимаю, для чего Августе понадобилось, чтобы я взяла с собой какую-то девчонку. Разве что проверяет тебя. Но зачем?

И пожав толстыми плечами, великанша зашагала по слабо озаренному коридору. Юлия торопливо шла рядом.

Глава 6

Из дворца Александру и ее спутницу без лишних вопросов выпустили преданные Агриппине стражники. Во мраке летней ночи Юлия и кормилица Нерона устремились по переплетениям темных смердящих улочек.

С наступлением темноты Анциум, как и любой другой город империи, делался опасен. Отовсюду выползали бродяги, нищие и проходимцы. В трактирах звучали вопли выпивох и громкое пение. Вдоль площадей продавали свою плоть шлюхи, показывая прохожим обнаженные бедра, груди и плечи. Их возгласы и хохот эхом звучали среди высоких каменных зданий.

Юлия никогда еще не выходила ночью в город — ни здесь, ни в Риме. Ее одолевал страх при виде крови на тротуаре, чьих-то кишок в канаве, встреченных пьяниц и мрачных угрюмых бродяг, ищущих наживы.

Прижимаясь к Александре, она молча шагала по слабо освещенным переулкам.

Наконец, кормилица остановилась у глинобитного дома и громко постучала в дверь. Через несколько секунд дверь открылась, и на пороге появился смуглый невысокий человек.

— Мы за противоядием, Авраам, — сказала ему Александра.

— Да-да… Я приготовил его специально для вас, госпожа моя, — Авраам впустил женщин в коридор и закрыл дверь.

Юлия оказалась в душной темной прихожей, где тускло горел единственный факел, вставленный в железное крепление. Пользуясь его светом, мальчишка — раб, сидевший на полу, мешал что-то в ступке.

Увидав Юлию, он принялся внимательно ее разглядывать, но подзатыльник, который залепил ему Авраам, вернул его к работе.

— Итак, любезные госпожи, — промурлыкал Авраам и достал из карманабанку с темными пастилками. — Вот ваш териак. Лишь я один умею готовить его во всем Анциуме.

— Держи, — Александра сунула ему три золотых и взяла банку. — Если ты солгал и это не териак, я позабочусь о том, чтобы ты заплатил за это своей головой.

— Даже не сомневайтесь. Я дал вам териак! — возмутился Авраам и крепко сжал в кулаке деньги. — Теперь у меня есть чем заплатить налог за право использовать мою веру.

Развернувшись, Александра стремительно вышла на улицу. Юлия последовала за ней.

Не вступая друг с другом в разговоры, они двинулись обратно к императорскому дворцу.

Ночь выдалась теплой, нос вежей. С моря дул крепкий сильный ветер. До слуха Юлии доносился отдаленный рокот волн.

Миновав стражу, Александра и дочь Гракха вошли в галерею. Здесь висела мгла. Сквозь большие окна слабо просачивалось сияние звезд и факелов, горящих на стенах дворца с уличной стороны. Вдоль галереи застыли скульптурные фигуры гладиаторов и амазонок.

— Августа ждет нас. Идем к ней, — сказала Александра негромко. — Я сама отдам ей пастилки.

— Я и не подозревала, что она так близка с тобой, Александра, — молвила Юлия.

— Почему же?! Я кормила ее единственного сына!

Вдруг навстречу им из-за поворота выступил высокий человек в панцире. Луч факела сверкнул на бляхе, скреплявшей его плащ. Загорелый, черноволосый с проницательным острым взглядом, он вынырнул из тьмы так неожиданно, что обе женщины испытали страх при его появлении.

— О, Тигеллин! Ты напугал нас! — молвила Александра, глубоко вздохнув.

— В самом деле? И тебя я испугал, Юлия? — улыбнулся Тигеллин, склонившись к девушке.

От него сильно пахло вином и благовониями. Юлия отстранилась и опустила голову. Она знала Тигеллина уже очень давно. В Риме он часто одаривал ее знаками внимания, которые оставались без ответа, а год назад даже просил Гракха дать ему дочь в жены, но получил отказ.

— Мы торопимся, Тигеллин, — сказала Александра. — Позволь нам идти.

— Торопитесь?! Как любопытно! А где же вы были в столь поздний час?

Только не говорите, что распутничали в трактирах — в это я не поверю, ибо Александра слишком безобразна, а Юлия слишком чиста.

— Мы ходили за лекарством для Августы, — пробормотала Юлия.

— Вот как! Она нездорова?! — хмыкнул Тигеллин и вдруг выхватил из рук

Александры баночку с пастилками. — А может быть вы купили отраву? Ведь весь

Рим знаете, что она отравила первого отчима Нерона, Криспа, а затем и второго — Клавдия!

— Отдай лекарство! — приказала Александра, но Тигеллин отстранив ее приблизился к Юлии. Его страстное дыхание касалось ее волос и лица.

— Что тебе нужно, Тигеллин? — спросил она.

— Мне нужна власть. И еще нужна ты. Знаешь, мы трое– ты, я и кесарь Рима можем стать очень хорошими друзьями. Октавия не нравится кесарю. Это очевидно. А ты красива и благородна. Кесарь очень влюбчивый. Почему бы тебе его не соблазнить? Покажи ему свои чувства, и он может стать твоим мужем… Или любовником. А я через тебя обрету могущество, ибо ты приблизишь меня к нему. И тайно от него ты будешь принадлежать мне.

Подняв глаза, Юлия не удержалась от смеха.

— Ты говоришь безумные вещи, — сказала она. — Разве я похожа на женщину, которую интересует месть Августы?

— Но ты похожа на женщину, которая способна ей стать.

— Не забывай, что Октавия все еще жена кесаря.

— Нерону не нужна Октавия. А вот ты ему очень нравишься!

— Ах, Тигеллин! Еще недавно в Риме ты говорил, что любишь меня!

— И я буду всегда любить тебя. Но в тайне от кесаря. Прошу тебя, Юлия!

Я жажду получить должность при дворе.

— Прости, я не предоставлю тебе должности.

Открыв банку, Тигеллин внимательно осмотрел пастилки.

— Териак! — догадался он. — Я сам его иногда принимаю. О, если бы вы купили яд, и я бы поймал вас здесь, вы были бы в моей власти. И тогда бы ты, Юлия, все делала, что я тебе прикажу.

Возвратив териак Александре, Тигеллин обнял Юлию за плечи.

— Мы могли бы править Римом вместе, вышвырнув из дворца Агриппину, — молвил он. — Вообрази… Нерон слаб духом, и был бы целиком в наших руках.

Мы бы вершили великие дела империи.

— Нет, Тигеллин, — ответила Юлия, выскользнув из его объятий. — Я никогда не приму твоей любви и никогда не подарю тебе могущество..

Поймав ее за руку, Тигеллин крепко сжал нежные пальцы.

— Обойдусь пока без тебя… Я получу власть в Риме, даже если ты отказываешься действовать вместе со мной. Выберу удобный час и окажу кесарю услугу, за которую он будет благодарен мне.

— Его благодарность непостоянна.

— Я найду способ удержать власть, но для меня важно ее получить.

Отступив от Тигеллина, Юлия зашагала по галерее. Александра последовала за ней.

— Ты пожалеешь о своей несговорчивости, — пробормотал Тигеллин и нахмурился.

То, что он был не мил Юлии, причиняло ему досаду. Ее отказы больно ранили его жестокое сердце солдата. А между тем, одновременно со страстью в нем было огромное честолюбие и желание получить власть. Впрочем, его частые появления при дворе Нерона тоже не являлись случайностью.

Софоний Тигеллин был простолюдином. Он родился на Сицилии, а при Калигуле его приблизила ко двору Ливилла — одна из императорских сестер.

Позже он был изгнан из Рима, ибо ходили слухи о его нечестности. Купив землю в Апулии и Калабрии, он разводил лошадей, но жажда наживы, стремление возвратиться в Рим и пагубные пороки вновь потянули его ко двору. При Клавдии ему позволили приехать в Рим.

Чувствуя, что власть, столь притягательная для него, может легко ему достаться он стал бывать у нового кесаря. Агриппина была к нему расположена и не возражала против его присутствия на пирах и в амфитеатрах. Но Тигеллин жаждал большего. Слабый кесарь мог попасть под его влияние, но Тигеллин не знал, как ему добиться доверия Нерона. И в то же время его помыслами владела Юлия. Поэтому он хотел бы сделать ее Августой и тайно владеть ею. Августа Юлия была бы ему выгоднее Августы Агриппины и открыла бы путь к влиянию на императора. Но Юлия оставалась холодна к чувствам Тигеллина. Возможно, что даже став Августой, она отказалась бы действовать с ним заодно.

Погруженный в мрачные догадки и с трудом сдерживая гнев, Тигеллин побрел дальше по галерее, а Юлия с Александрой те временем достигли опочивальни Агриппины.

Они застали ее на террасе в одиночестве. Облокотившись о перила, подставив лицо свежим потокам воздуха, она ждала их возвращения. За время отсутствия Юлии и Александры она успела распустить волосы, и теперь они копной кудрей рассыпались по ее пухлым белым плечам.

— Вот ваш териак, госпожа, — сказал, Александра, протянув банку. Взяв одну из пастилок, Агриппина откусила кусочек.

— Я знала, что могу вам доверять, — молвила она. — Вас никто не видел?

— Софоний Тигеллин, — пробормотала Юлия.

— Неужели?! Что вы ему говорили про меня?!

— Ничего. Он сам понял, что мы ходили за териаком.

— Нужно быть с ним начеку. Чутье мне подсказывает, что он опасен, — нахмурилась Агриппина и посмотрела на небо. — Светает. Близится восход. Идите к себе и выспитесь. Завтра начнутся сборы в обратный путь.

— Нерон решил возвратиться в Рим? — спросила Александра.

Агриппина кивнула и доела пастилку. Когда Юлия направилась к дверям, она вдруг окликнула ее:

— На твоем месте, девочка, я бы тоже стала принимать териак. Учись у меня тому, что несомненно тебе пригодится.

Ничего не ответив, Юлия выскользнула из опочивальни. Поход в город, встреча с Тигеллином, его настойчивость и собственная усталость лишали ее сил. Она не стала размышлять над тем, что посоветовала Августа и, к своему удивлению, не почувствовала тревоги или страха.

Над Анциумом всходило солнце. Небеса на востоке бледнели, приобретая оттенок золота. Начинался новый день.

Глава 7

Спустя несколько дней Нерон отбыл в Рим. Его сопровождали конные и пешие отряды преторианцев под командованием Афрания Бурра. Свита ехала верхом и в паланкинах. Кортеж составлял несколько тысяч человек, включая слуг и рабов.

Кесарь путешествовал в одном паланкине вместе с Агриппиной. Полог был расшит серебряным орнаментом, изображавшим змей. По мнению Августы это могло защитить ее сына от происков врагов во время пути.

Сенека тоже был в числе тех, кто уехал с кесарем. В Риме его ждала любимая жена, дом и богатое хозяйство. К тому же он страстно желал поставить в театре свою новую пьесу.

Перед отъездом Нерон познакомил Марция Квинта с Буром. Отныне Марций становился преторианцем из личного окружения кесаря, и это его радовало.

Верхом на белом скакуне в изящном панцире он следовал за кортежем Октавиана.

— Я, как и Сенека, был наставником кесаря, — сказал Бурр, поравнявшись с Марцием. — Год за годом я старался сделать из него воина. Мы жили с ним то в доме его первого отчима, богача Криспа, то во дворце второго отчима — императора Клавдия.

— Кесарь говорил мне, что ты учил его править колесницей, — ответил Марций.

— Только потому, что он сам захотел научиться ей править. В основном я обучал его стратегии, но к этому он не питал склонности.

— Да… Мне трудно представить его ведущим в бой легионы.

— Он не любит физические нагрузки, не занимается спортом… Но в неместь тяга к искусству — поэзии, музыке, театру. Сенека привил ему все это. И поэтому Сенека оказался более талантливым наставником, чем я, — молвил Бурр.

— Я хорошо знаю Сенеку, и мне кажется, что он очень любит кесаря, — проговорил Марций, щурясь от яркого солнца.

— А кесарь любит Сенеку, как отца, — отозвался Бурр. — Ни Домиций Агенобарб, ни Крисп, ни Клавдий, а Сенека может называться его отцом.

— Но разделяет ли кесарь стоические взгляды наставника?

— Сейчас разделяет. Но кесарь слабохарактерный, импульсивный и, признаюсь тебе, не слишком умен. Если он попадет под дурное влияние, в его натуре пробудится такая жестокость, что тебе и не снилась.

И Бурр досадливо показал головой. Он ехал рядом с Марцием, ловко правя норовистой лошадью, и его шлем, украшенный пестрым гребнем сверкал в зареве лучей, струящихся с неба. Лицо у Бура было некрасивое, но, по своему, привлекательное. Это было лицо северянина, потемневшее от загара за годы жизни в Риме, испещренное множеством морщин и кажущееся немного суровым.

— Жестокость? — рассеянно спросил Марций.

— Разве не пугает тебя сочетание жестокости с глупостью и слабостью?

Что может быть ужаснее для правителя и для страны! — отозвался Бурр.

— Но ведь на кесаря влияет Сенека.

— Пока да. — Но кто знает, какие фигуры, доселе скрытые в тени, могут выступить на арену?! Я знаю Нерона не хуже, чем Сенека или Агриппина. Он не плохой сам по себе. Но он легко попадает под людское обаяние, и это еще хуже.

Марций погрузился в размышления. Вдали от Рима, в Германии он мало что слышал о новом кесаре. Но о том, что Нерон находится под влиянием своего окружения, знали все.

— Возможно, ему самому не хотелось занять престол, и он бы предпочел делать в жизни что-то другое, — проговорил Марций.

— Ты прав, хотя ты и недавно при дворе, — кивнул Бурр. — это Агриппина избрала для Нерона путь в жизни. Это она готова пожертвовать собой ради того, чтобы он царствовал. Я сам слышал много раз ее слова о том, что она была сестрой кесаря, женой кесаря, а теперь стала матерью кесаря.

— Ужасно! — воскликнул Марций. — Ужасно, когда власть, ради коей людиготовы идти на преступления, оказывается ненужной человеку, имеющую ее в полной мере.

— Замолчи, Марций! — нахмурился Бурр. — Августа не любит, когда ее сына осуждают.

— Я осуждаю вовсе не его, — возразил Марций, но предпочел воспользоваться советом Бура, и умолк.

Четверо суток огромный многотысячный кортеж кесаря следовал по просторам Италии, мимо стен городов и далеких вилл патрициев. Иногда на пути попадались густые, шелестящие кронами рощи, звонкие ручьи или поля. Время от времени до слуха спутников Нерона долетали звуки кифары из его паланкина.

Это кесарь в дороге развлекал свою мать музыкой.

К вечеру четверного дня на закате кортеж вошел в ворота Рима. В городе по обыкновению приветствовали возвращение Нерона из его резиденции. Узкие улочки были битком забиты вышедшими людьми, которые возгласами: «Ave Caesar!» встречали прибывших. И хотя Нерон сильно устал за время путешествия, он покинул паланкин и перебрался на колесницу, правил которой высокий раб — негр. Ему захотелось, чтобы подданные увидели своего господина. Улыбаясь, он приветствовал их, махая рукой. Лицо его, усыпанное веснушками потемневшее от загара, казалось сейчас особенно привлекательным. На медных локонах его волос в лучах заката вспыхивал венец кесарей.

— Они любят меня, матушка! — крикнул он в сторону паланкина Агриппины. — Они любят меня, и я докажу им, что тоже люблю их!

— Любят, ну конечно, — презрительно пробормотала Агриппина. — Их любовь обошлась префекту в несколько тысяч сестерциев!

Уж она-то знала, как оплачивалась любовь римлян из казны, и что их приветствия на улочках обходились не дешево. Но кесарь этого не знал. От него всегда будут скрывать такие подробности.

Кортеж, пересекая площади и следуя мимо восхитительных форумов и храмов, возведенных римским богам, приближался к палатинскому холму. Здесь располагались дома патрициев и богачей, несколько изысканных зданий, а также три дворца, принадлежащих династии Цезарей. Первый, возведенный еще

Октавианом Августом, был самым старым из них. Возле него находился храм Аполлона с двумя библиотеками и храм богини Весты. Вокруг храма Аполлона была воздвигнута знаменитая area Apollinis с пятьюдесятью двумя колоннами, украшенная в промежутках статуями. На западе холма высился дворец Тиберия, а на севере был дворец Калигулы. Мост от него соединял холм с Капитолием.

Дом Сенеки находился на Палатине, вблизи библиотеки. Оставив кортеж, он заторопился к себе со своими слугами и рабами. Но все прекрасно знали, что уже завтра он приступит к государственным делам, и будет принимать сенаторов во дворце Калигулы, где обычно жил Нерон.

Марций Квинт лишь ненадолго оставил свиту. Ему хотелось повидаться с отцом прежде, чем он отправится во дворец, где приступит к несению службы. Теперь он стал преторианцем из личной стражи Нерона, а это обязывало его часто находиться при дворе. Бурр не возражал против его временного отсутствия — понимал, что Марций хочет встретиться с отцом. Глава преторианцев вообще показал себя человеком широкой души.

Отец настороженно отнесся к назначению Марция. Старый воин мог много дурного поведать о жизни в стенах палатинских дворцов, ибо слышал о ней от часто приходивших в гости преторианцев. Но поскольку ко двору был близок Сенека, старик решил, что для сына там вполне допустимо сделать карьеру. По такому поводу отец осушил за успех Марция кубок вина и возблагодарил богов.

Глава 8

Юлия появлялась при дворе очень часто, иногда даже ночевала у Октавии.

В начале сентября Марций, чтобы напомнить о себе Юлии, прислал в дом Гракха подарок — маленькую очаровательную мартышку, купленную у торговца, прибывшего из Африки. Это обезьянка, столь озорная и очаровательная, так понравилась Юлии, что она стала ее брать с собой во дворец и назвала кличкой Лито. Там Лито тоже сделался всеми любимым, забавляя императрицу Октавию и молодых рабынь.

Как-то вечером, когда солнце уже садилось за Капитолием и стены зданий окрашивались в цвет меди, Юлия сидела на одной из широких трасс дворца, забавляясь с мартышкой. Теперь Лито носил золотой ошейник, к которому крепился шелковый поводок. Завязав вокруг запястья поводок, Юлия учила обезьянку повторять за собой жесты.

— У него есть талант, это сказал бы любой актер, — раздался голос.

Перестав смеяться, девушка обернулась. У входа на террасу стоял Нерон. В руке он держал кифару. Одетый в зеленый хитон и сандалии, без золотого венца, он сейчас почти ничем не отличался от какого-нибудь разбогатевшего молодого музыканта.

— Это всего лишь обезьянка, — улыбнулась Юлия.

— Вижу, — ответил кесарь и неторопливо приблизился. — Но талантливая обезьянка.

— Ты думаешь, что у обезьян может быть талант?

— Как и у всех, Юлия.

Кесарь пришел один. С ним не было ни его рабов, ни стражников. Прежде Юлия часто беседовала с ним наедине. Встречи подобные этой выпадали нередко для девушки, воспитывавшейся при дворе.

Наклонившись к обезьянке, Нерон стал внимательно ее разглядывать.

Потом осторожно коснулся ее пышной темной шерсти.

— Как зовут твою обезьянку?

— Лито, — ответила Юлия. — Марций Квинт прислал его в дом моего отца в качестве подарка мне. С тех пор я полюбила Лито и беру его везде с собой.

— Марций Квинт, преторианец, — кивнул Нерон. — Смелый юноша. Ты ему небезразлична, наверное, если он делает тебе подарки.

— Нет… этот подарок ничего не значит..

— Не значит для него или для тебя?

— Для обоих.

— Для тебя — возможно. Но не для него. Если такой человек, как Марций, сделал тебе подарок, он непременно влюблен, — серьезно сказал Нерон и позволил обезьяне вскарабкаться себе на плечо.

Лито его не боялся.

— Ты нравишься моей мартышке, — заметила Юлия.

— Обезьянка чувствует родственную душу, — ответил Нерон. — Ведь я тожеактер. Я пишу поэмы, стихи и страстно хотел бы выступать с ними в театре, как

Латин. Власти кесаря я бы предпочел ремесло актера. Но судьба решила иначе.

Хотя, если бы мне было дозволено, я выступал бы даже невзирая на то, что я кесарь.

— Кто же тебе не дозволяет?

— А ты как думаешь? Моя мать. Она считает, что для кесаря уподобляться актеру — недопустимо.

— Августа очень тебя любит.

— Я разве спорю? Я тоже люблю ее, но иногда она мешает мне.., Опустившись рядом с Юлией на невысокий диван, Нерон поставил на колени кифару. — Вот послушай, что я сочинил недавно, прекрасная дочь Гракха….

Создавал эту музыку целую неделю!

— Буду рада послушать, — ответила Юлия.

— И станешь первой, кто будет внимать этой мелодии. Я жду одного важного гостя — ко мне нынче придет Гай Петроний. Знаешь кто он?

— Автор «Сатирикона».

— О, да! Автор недавно написанного романа «Сатирикон». Меня он до слез тронул своей меткой прозой. И вот я пригласил его сюда, чтобы встретиться с ним лично.

Говоря о Петронии, Нерон воодушевился. Взор его очей засверкал, в голове звучали интонации восторга.

Юлия вспомнила о недавнем спектакле, на котором она тоже присутствовала. В тот вечер она не обратила на самого Петрония никакого внимания и даже не знала, как он выглядит. Но то, с каким восхищением Нерон сейчас говорил о Петронии, удивило ее. Вероятно, Сатирикон действительно произвел на него огромное впечатление, и он очень ждал грядущей встречи.

Между тем, Нерон, передав Юлии обезьянку, закрыл глаза и провел пальцами по струнам кифары. Полилась неторопливая нежная мелодия. Она не была чем-то выдающимся, она не могла бы перевернуть представления о музыке в целом, но в ней присутствовал сам дух Рима, его раннее, далекое звучание, пение его просторов, его лесов и рощ и берега моря.

Играя, Нерон почти забыл о том, где он находится. Он отдавался музыке всецело, словно растворялся в ней.

Мелодия плыла над террасой дворца, спускаясь дальше, вниз и сквозь сады добиралась до моста, соединявшего Палатин с Капитолием.

Закончив, кесарь повернулся к внимающей ему Юлии.

— Я хочу назвать эту композицию «Эдип». — Когда-нибудь я создам пьесус таким названием, а сия музыка будет непременно использоваться во время представления, — заявил он.

— Великий, великий кесарь! Великий, великий музыкант! — улыбнулась Юлия, будучи слишком осторожной, чтобы говорить Нерону о недостатках его примитивной музыки.

Кесаря ее ответ удовлетворил.

— Тигеллин не зря ценит твою мудрость, милая добрая Юлия.

— Тигеллин? — вздрогнула она.

— Да. Софоний Тигеллин. Я с ним прежде почти не общался, мне он казался пустым человеком, ведь он далек от искусства. Но вчера он пригласил меня прогуляться в город.

— В город? Зачем?

— Он захотел показать мне жизнь римлян, которыми я правлю. Чтобы я все увидел своими глазами. Только не говори моей матушке. Это будет наш секрет, хорошо? Твой, мой и Софония Тигеллина. Мы оделись с ним простолюдинами и отправились ночью в трактир. где собираются бродяги, и шлюхи и бедняки.

Нерон не удержался от хохота.

— Но ведь такие прогулки опасны! — воскликнула Юлия. Тебя могут убить, Август.!

— О, да! О, да! Как шлюху, которой вчера перерезали горло! Какой-то бродяга отказался ей платить, а когда она набросилась на него с кулаками, он перерезал ей горло, — ответил Нерон.

— Это ужасно, государь! Тебе не следует бывать ночью в городе!

Тигеллин… Тигеллин подвергает тебя риску! Ты — кесарь Рима!

— А ты будешь за меня волноваться, если я вновь захочу отправиться ночью на прогулку? — и кесарь тронул пальцами ее волосы, спадавшие на щеку.

Отвернувшись, Юлия тяжело вздохнула.

— Я считаю, что нельзя кесарю бывать в Риме по ночам… Любой бродягаможет убить тебя.

— Тигеллин не допустит, чтобы меня убили. Знаешь, я не подозревал, чтоон очень силен физически… Возвращаясь из трактира мы встретили троих бродяг, которые стали требовать у нас деньги. Ударом руки Тигеллин сломал одному из них шею, второму всадил меч в живот, а третьего долго убивал прямо на тротуаре.

Посмотрев в лицо Нерону, Юлия заметила, что он улыбается, Взяв его за руки, она склонила голову ему на плечо.

— Не ходи больше ночью в город. Прошу тебя.

— Ты бы не желала моих прогулок, потому что боишься за меня или ты просишь меня из-за моей матери? — спросил кесарь и сжал ее пальцы.

Юлия не успела ему ответить, потому что на террасе появился слуга Нерона и громко объявил о прибытии во дворец Гая Петрония.

— Проводи его сюда! — велел Нерон и, вскочив с дивана, перестал обращать вынимания на Юлию.

Послышались шаги, и на террасу вошел человек средних лет, одетый в изысканную белую тогу. В очах Нерона вспыхнуло волнение. Крепко прижимая к груди кифару и плохо скрывая охвативший его трепет, он кивнул Петронию.

— Приблизься, о, Петроний! Я так ждал нашей встречи! — воскликнул он. — Позволь тебе сказать, что я восхищен и тронут твоим романом Сатирикон. О, божественней талант! Если бы все обладали им, как прекрасно было бы мое государство.

Приветливо улыбаясь, Петроний подошел к кесарю и поклонился. Вслед за тем взор его серых продолговатых глаз скользнул по Юлии и улыбка стала более нежной, доброй и непринужденной.

— Для меня явилось огромной радостью твое приглашение, прибыть ко двору, Август, — молвил он. — Я и не думал, что тебе так понравился Сатирикон.

Да и вообще не ожидал, что мы встретимся в дружеской обстановке.

— Не скромничай! Сатирикон замечателен! Что же до встреч в дружеской обстановке, то теперь ты сможешь часто на них рассчитывать, Нерон с восторгом разглядывал стоявшего перед ним человека.

— Я очень польщен, — проговорил Петроний.

— Ты просто ощенен по достоинству! — возразил кесарь. — Я ведь тожепишу поэзию. Мне нужно когда-нибудь поставить в театре свою пьесу. Одну из своих пьес. А еще я играю на кифаре и пою. Хочешь послушать?

— Конечно, — ответил Петроний, делая вид, что он нисколько не удивлен. Его внимание вновь обратилось к Юлии, которая сидела на диване, забавляясь с обезьянкой.

Лучи заходящего солнца вспыхивали на браслетах, украшавших ее запястья. Тени падающие на ее тонкое красивое лицо подчеркивали изысканность черт.

В свои сорок с лишним лет Петроний был знатоком женщин. Он ценил их, любил и восхищался, и потому необычайно прекрасная внешность Юлии не могла оставить его равнодушным.

Он нравился женщинам, ибо умел растопить лед их сердец изящным словом или стихотворением. Наружность его обладала привлекательностью, а пороки не смогли обезобразить его благородное, немного бледное лицо. Короткие каштановые волосы спадали на его лоб, в серых глазах мелькали насмешки и любопытство, но тонкий прямой нос придавал ему странную жесткость или даже надменность.

Он был среднего роста, но очень стройный и статный. Тога подчеркивала его замечательное телосложение, и ему даже не было нужды украшать себя тяжелыми браслетами чтобы показать свое аристократическое происхождение. Расположившись у перил террасы, Нерон провел пальцами по струнам.

— Слушайте меня, немногочисленные, но преданные подданные!

Внимайте мне, своему кесарю, который поведает вам об ужасной судьбе Адониса, полюбившего златокудрую богиню Афродиту! — вновь заструилась красивая, но примитивная мелодия и Нерон запел. Он исполнял сочиненную им песнь любви, стараясь вложить боль и эмоции в свой голос. Это ему удалось. Как сразу отметил Петроний, актерский талант у кесаря, несомненно, присутствовал. Но его голос смутил поэта, ибо был слабым и сиплым. С таким голосом никто не осмелился бы выйти к зрителям.

Юлия много раз слышала прежде песни Нерона. Он любил петь для Агриппины, для друзей, для Сенеки и даже для Октавии. Поэтому ее нисколько не удивило это ужасное, хоть и эмоциональное исполнение.

Но Петроний, услышавший его пение впервые, был изумлен. Впрочем, он понимал, что критикуя Нерона грубо и прямо, лишь приобретет могущественного врага, тогда как сама судьба могла превратить их в лучших друзей.

Исполнив песнь, Нерон вопросительно взглянув на Петрония.

— Что скажешь? Есть у меня талант?

— Несомненно, — отозвался Петроний. — Но есть некоторые средства, способные укрепить столь прекрасный голос. Например, вам, мой господин, следует воздержаться от потребления фруктов. А вашу шею нужно обвязывать шелковым шарфом, чтобы не простудиться.

— Я так и буду поступать впредь! Спасибо за мудрые советы, Петроний, — молвил Нерон. — А что думаешь о моей поэзии?

— Душа кровоточит, когда слушаешь столь искренние тексты.

— О, как красиво ты говоришь! Я благодарен судьбе и богам за то, что мне была послана наша встреча!

— А уж как я благодарен! — улыбнулся Петроний и закатил глаза

— Конечно! Я ведь кесарь! И вот сам кесарь не гнушается восхищаться тобой!

— Кесарь… Кесарь — бог? Тогда я рад еще более, ведь я сумел восхитить бога! Бывают, видимо, дни, когда Фортуна на твоей стороне. Я же просто поэт.

Homines sumum, non dei. Мы люди, а не боги.

— Все эти обожествления — глупости… Единственное, чего бы я хотел — быть актером, а не кесарем, — признался Нерон.

— Нет ничего проще. Там, где актер был бы изгнан за дурной голос, кесарь легко может получить преклонение слушателей.

— О чем ты?

— Ubicunque dulce est, ibi et acidum invenies. Всюду, где есть сладкое, есть и кислое. Также и наоборот. В том, что вы, Нерон, кесарь для Нерона актера есть выгода, — сказал Петроний. — Там, где не стали бы внимать актеру, будут внимать кесарю

— Я тебя не понимаю, — сдвинул брови Нерон.

— Выступайте перед поданными, и те признают ваш талант.

— Ты в этом уверен?

— О, да! А разве может быть по-другому? — посмотрев на Юлию, Петронийвновь улыбнулся: — А что за прекрасная патрицианка с волосами, как у Афродиты, слушала вас вместе со мной?

— Это Юлия, дочь одного из моих приближенных, Гракха, рассеянно пробормотал Нерон.

— Хм… Вы очаровательны, Юлия! — поклонился девушке Петроний. — и я неплохо знаком с вашим отцом. Откуда у вас такая забавная обезьянка?

— Ее подарил мне преторианец из свиты кесаря, — ответила Юлия.

— Итак, Петроний, ты мне понадобишься впредь, — сказал Нерон. — Отныне будь готов прибыть ко мне в любое время дня или ночи, ибо ты знаток подлинного искусства, и мне может стать необходимым твое мнение. А сейчас я намерен найти во дворце моего Сенеку и исполнить для него свою песню.

И, словно забыв обо всем на свете, кесарь торопливо покинул террасу.

— Вы часто гостите при дворе, Юлия? — спросил Петроний.

— Иногда я живу здесь.

— Мне показалось, что вы весьма преданны Нерону.

_ Я близко его знаю. Возможно, слишком близко, но это потому, что я с юности бывала при дворе, а мы с ним одного возраста.

— Вы любите его, — догадался Петроний.

— Очень люблю! Он мой друг.

Вот как… Я завидую вашей дружбе.

Не следует, — смутившись, Юлия встала и взяла обезьянку. — Вы можете стать для Нерона не просто другом, а самым важным в его жизни человеком. Я говорю это потому, что хорошо изучила его. Неужели вы не видите, что он действительно восхищен вами? Он Ваш поклонник, но никогда в открытую об этом не заявит. Он будет говорить лишь про свой восторг перед вами, тогда как за восторгом скрыто преклонение. Вы стали его кумиром и при желании способны влиять на него.

— Зачем вы мне это говорите?

— Лучше он будет в вашей власти, чем во власти Тигеллина.

— Тигеллина?

— Ужасного человека, который долго искал способы влияния при дворе, и вот, как оказалось, нашел. Он жаждет должности, богатства, влияния… И, несомненно, он может это получить, разжигая в кесаре пороки. А вы… Вы тонкая изящная душа.

— Почему вы так во мне уверены? Я тоже не чужд пороков и плотскихнаслаждений, — возразил Петроний. — Я ведь не Сенека, не философ!

— Наверное, вы просто показались мне немного лучше Тигеллина, ответила Юлия и хотела пройти к выходу с террасы, но Петроний остановил ее, нежно взяв за локоть.

— Вы тоже могли бы влиять на него, Юлия! — произнес он глухо.

— Да… Но мне это не нужно, — отозвалась она и, высвободив руку, скрылась из виду.

Петроний впервые видел девушку столь мудрую, сдержанную и бескорыстную. ОН долго стоял на террасе, глядя на то, как Палатинские сады погружаются в сумерки. Размышляя о знакомстве с Нероном, он испытывал недоумение и радость. Пред ним неожиданно распахивались двери власти. О подобной милости Фортуны он и не думал. И если Юлия была права, и Нерон действительно являлся его поклонником, то это давало Петронию возможность влиять не только на артистичного кесаря, но и на положение дел в государстве.

Странные увлечения Нерона, которые, без сомнения, не одобряет Сенат, были выгодны людям искусства и, в первую очередь, Петронию. Он подумал, что если разжигать в кесаре увлечение музыкой, то, благодаря этому, проявятся положительные стороны натуры, ведь искусство поощрялось даже философами.

Уходя из дворца, он испытывал воодушевление, но не только из-за знакомства с кесарем. В то время, как Нерон пел перед Сенекой, Петроний вновь погрузился в мысли о Юлии. Эта девушка восхитила его и не только своей, безусловно, прекрасной внешностью, но и глубиной натуры.

— Нужно будет нанести визит старому знакомому Гракху, — пробормотал он и бросил взгляд на стены дворца. Повсюду зажигались факелы. Наступала ночь.

Глава 9

С востока налетел шквал. Ветер гнул облетевшие кипарисовые и оливковые деревья. По темному небу плыли серые тучи.

Нерону снился ужасный сон. Он видел себя окруженным кольцом преторианцев, обезоруженным, лишенным украшений и венца. Солдаты смеялись над ним, кивали друг другу и говорили — Ave Caesar!

А потом их ряды расступились. Сквозь них прошла Октавия в богато вышитой столе. Она держала за руку своего младшего брата — сына Клавдия, Британника, которого их отец лишил права на престол в угоду Агриппине. Достав из ножен, висящих на поясе у Британника, острый кинжал, Октавия вонзила его в грудь Нерону. От боли и страха он проснулся.

Сев на кровати, дрожа от холода и жуткого сновидения, он заплакал.

Слезы текли по его щекам, руки тряслись.

Спальня была погружена в сумрак. Сквозь отрытое окно врывался поток февральского воздуха, свежего и холодного.

Кликнув раба, Нерон велел привести к нему Агриппину.

Закутавшись в плащ, он постарался подавить в себе волнение, но не сумел. Сон казался ему слишком явным, слишком страшным, а место, куда Октавия ударила его кинжалом, болело.

Положив голову на руки, он застонал. Послышались легкие шаги. Приблизившись к высокому ложу, императрица Агриппина поднялась по ряду ступенек и опустилась возле сына.

— Нерон, — проговорила она нежно. — Что с тобой происходит?

— Ах, матушка, матушка! Не надо было тебе убивать Клавдия! Не надо было женить меня на Октавии! Боги видят, что я не имел права становиться кесарем!

— Что за глупости ты говоришь?! Клавдий законно усыновил тебя! — воскликнула Агриппина.

— Но Британник, матушка, все еще может стать кесарем! Ему сочувствуют люди, он поет лучше, чем я, и он по крови прямой потомок Клавдия!

Обняв Нерона, Агриппина погладила его по волосам.

— Британник никогда не станет кесарем, — прошептала она.

— Потому что он юн! Но когда он будет взрослее, он поднимет мятеж против меня! Он захочет предъявить права на то, что ему принадлежит! Меня не пугает то, что я могу утратить власть, но меня пугает то, что он может меня убить!

Агриппина чувствовала, как сильно дрожит ее сын. Ей было жаль Нерона. На сей раз в его словах присутствовала правда. Сейчас Британнику было четырнадцать, но года через три он вполне мог провозгласить себя римским императором и объединить недовольных Нероном подданных.

— Мне снился дурной сон, — проговорил Нерон. — Я видел себяобезоруженным среди солдат, которые смеялись надо мной. А потом ко мне подошла Октавия и ее брат. И она… она ударила меня ножом. Была кровь. Много крови.

Ласково поцеловав сына, Агриппина заставила его лечь в постель, а сама устроилась рядом, как в те времена, когда он был маленьким.

— Не бойся, — сказал она, и луч факела, упав на ее лицо, позволил Нерону видеть ее улыбку. — Я с тобой. Пока я с тобой, я смогу тебя защитить.

— Но как ты защитишь меня?

— Я избавлю нас от Британника.

— Избавишь?

— Под стражей сейчас содержится Локуста. Она умеет готовить яды. Благодаря ей я избавилась от Криспа и от Клавдия, — шепнула Агриппина на ухо сыну. — И от Британника избавлюсь.

— Нет, матушка, — застонал Нерон. — Только не убийство! Только не убийство!

— Ссылка исключена. В ссылке легко окружить себя заговорщиками.

— Но ведь Локуста под стражей!

— Ее освободят по твоему приказу. Завтра же отправь преторианцев в Помпеи за Британником. Пусть его доставят в Рим. А я возьму яд у Локусты.

— И все будет по-прежнему?

— Да, сын мой! Да, милый мальчик. Неужели ты думаешь, что я позволю кому-то причинить тебе вред?!

Склонив голову на грудь Агриппины, Нерон закрыл глаза.

— Останься со мной пока я не засну, — прошептал он.

— Конечно.

— Я ведь люблю тебя, матушка.

— Спой мне ту песню, которую ты всегда мне пела, когда я был ребенком, — сказал Нерон.

И Агриппина негромко запела ему. Эта старая римская песня, которую, в свою очередь, Августа слышала от своей матери, всегда нравилась кесарю. В детстве он часто внимал ей. Постепенно ему удалось погрузиться в сон.

Наутро, как только рассвело, он послал слугу за Марцием Квинтом. Впервые за месяцы пребывания во дворце преторианец вошел в императорскую спальню. Нерон показался ему взволнованным и напряженным. В зеленом, не подпоясанном хитоне и сандалиях, кесарь сидел у окна, глядя на простирающийся у подножия Палатина город.

— У меня для тебя есть поручение, Марций, — молвил он. — Возьми людей, поезжай в Помпеи и забери оттуда моего младшего брата Британника. Я желаю видеть его при дворе. В последнее время он был незаслуженно обижен моей матерью.

— Обижен? Чем? — спросил Марций.

Нерон метнул на него пылкий взгляд.

— Она его отдалила от двора, а ведь здесь столько людей, которые желали бы его видеть! Его тут так любят! И, к тому же, у него замечательный голос!

— Я повинуюсь вам, Август, и поеду за Британником, — сказал Марций.

— Поезжай немедленно во главе отряда. Чем раньше вы его доставите в Рим, тем лучше. Ни к чему благородному юноше проводить дни вдали от двора.

— Да, Август, — поклонился Марций.

— А теперь иди и займись сборами, — сказал Нерон и отвернулся к окну.

Получив приказ, Марций приступил к исполнению. Бурр уже давно предоставил под его командование отряд преторианцев, которых он решил взять с собой в эту поездку. Через три часа во главе своих людей, верхом на белом скакуне Марций выехал из ворот Рима. Полный решимости, бесстрашный и стремительный, он направлялся в Помпеи, чтобы исполнить распоряжение государя, которому верно служил.

Глава 10

Едва стемнело, Агриппина, закутавшись в длинный темный плащ простолюдинки и взяв с собой лишь Александру, покинула пределы Палатина и двинулась в сторону самых грязных мест Рима, где жили бедняки. Путь к дому Локусты был ей хорошо известен. Нынче старую гадалку выпустили из тюрьмы по велению кесаря Нерона, и та уже успела возвратиться в свое жилище. Эта грязная лачуга ютилась у дешевого трактира, но ее расположение было известно среди римской знати. Локуста не только умела предсказывать будущее, но и смешивала яды для тех, кто хорошо ей платил. Месяц назад префект бросил ее в тюрьму по обвинению в шарлатанстве и обманах, но сегодня ее отпустили на волю.

Нисколько не боясь бродяг, пьяниц и преступников, выходивших на улицы с наступлением ночи, Агриппина пересекла город. Она вспоминала свое знакомство с гадалкой. Локуста близко общалась с ее братом Калигулой. Их связывала дружба, основанная на его страсти к изучению ядов. Во дворце Калигула сам смешивал различные компоненты, изобретая новые виды отравы. Именно у него Агриппина впервые увидела его гостью — безобразную старуху- гадалку.

— Хочешь знать свою будущее, прекрасная госпожа? — спросила ее тогда Локуста.

— Я хочу знать одно — станет ли мой сын кесарем, — отозвалась Агриппина. — Звездочеты говорят, что станет. А ты что думаешь?

— Станет, госпожа. Станет, но тебя убьет.

— Пусть убьет, лишь бы царствовал.

Воспоминание об этом предсказании пробудили в сердце Агриппины трепет. Утратив влияние на Нерона, она могла ждать от него всего, что угодно, ведь такой человек, как он, легко попадет во власть ее врагов, а те, вполне возможно, настроят его против нее.

— Не бывать сему! — процедила она сквозь зубы. — Мой сын любит меня!

Поднявшись на крыльцо лачуги, где жила Локуста, она постучала в дверь.

— Заходи, кем бы ты ни был! — прозвучал глухой голос.

Вцепившись в локоть Александры, дрожа от отвращения, Агриппина вошла в дом. Локуста всегда вызывала у нее страх.

В помещении висел сумрак. Сидя у горящего очага омерзительного вида старуха помешивала что-то в котелке длинной ложкой. Ее темное загорелое лицо покрывали бесчисленные морщины, волосы были собраны на затылке, крючковатый нос загибался к верхней потрескавшейся губе. Тощая, с дряблой шеей, одетая в серую изношенную одежду, Локуста казалась обычной нищейпростолюдинкой. Но Агриппина знала, что деньги у нее имелись, ибо к ней часто приходили богачи за ядами или предсказаниями и всегда хорошо ей платили.

— Здравствуй, Локуста, — сказал Агриппина, сбрасывая капюшон с плеч.

— Приветствую, Августа! — давно мы с тобой не виделись, — хихикнула

Локуста. — Вроде бы ты не приходила ко мне с тобой поры, как умер Пассиен Крисп. Но я тебя не осуждаю. Да и сама я сидела последнее время в тюрьме.

— А ты знаешь, кому ты обязана своим освобождением?! — спросила Агриппина и приблизилась к старухе.

— Знаю! Как не знать! Твоему сыну конечно! Нерон выпустил меня из тюрьмы, только я не ведаю почему! Что ему от меня надо?!

— Странно! Ты ведь догадливая! Ему нужнее яд!

— Могу я поинтересоваться, для кого будет предназначена отрава? — осведомилась Локуста.

В ее лачуге пахло сушеными травами и настойками. Под потолком висели связки растений. На столе среди трав, склянок с порошками, каких-то банок и бутылок валялись убитые жабы, Агриппина не желала знать, для чего Локусте могли понадобиться эти отвратительные предметы и вещи. Ей хотелось одного — взять отраву и уйти отсюда.

— Ты не должна знать, от кого мой сын считает нужным избавиться.

— Должна. Ибо мне нужно рассчитать дозу, — возразила Локуста.

— Юноша, худой, невысокий, не слишком крепкий здоровьем.

— Британник?

— Тебя это не касается.

— Если Нерон хочет избавиться от Биртанника, а я думаю, что так оно и есть, я дам ему подходящую отраву, — встав с пола, Локуста подошла к столу и стала перебирать банки. — Почему он сам не пришел, а прислал тебя?

— Кесарь не ходит ночью по городу как бродяга.

— Позволь не согласиться. Люди из соседнего трактира видели твоего кесаря, предающегося пьянству и распутству! Но возможно его просто перепутали с кем-то.., — старуха захихикала и сунула Агриппине бутылочку с прозрачной жидкостью. — Во время пира подайте Британнику горячего вина. Раб, который пробует его напитки, подтвердит, что вино не отравленное, но горячее. А когда Британник захочет разбавить его холодной водой, вы нальете в воду отраву.

Взяв бутылочку, Агриппина спрятала ее под плащ, Александра достала тяжелый кошелек с монетами и поставила на стол.

— Мы в расчете, — молвила Локуста.

— Если твоя отрава не подействует, кесарь будет разгневан. Он вызволил тебя из тюрьмы, и он вправе наказать тебя. Не забывай об этом, — сказала Агриппина.

— Ты тоже будь осторожна.

— О чем ты?

— Сама знаешь.

— Замолчи! Твои уста отвратительны, как и твое сердце!

— Я лишь исполнитель воли богатых господ, — возразила Локуста.- Имею способности, коими вы все пользуетесь. Я как та молния, которую Юпитер Громовержец посылает на землю, и которая бьет в деревья по его выбору.

Ничего не осветив, Агриппина выскользнула за дверь. Кормилица Нерона последовала за ней.

Воздух свежий, наполненный запахами ночи императрица вдыхала с огромным удовольствием и радостью. Он казался ей особенно замечательным после душной лачуги Локусты, и она даже не замечала его пронизывающей прохлады.

Александра не впервые сопровождала госпожу к Локусте. Когда обе уже шагали в сторону Палатина, пользуясь темнотой долгой февральской ночи, Александра отважилась проговорить:

— И как только наш префект терпит ее в Риме!

— Ты права, Александра! В городе много тошнотворных существ, которые прячутся в щелях от глаз добропорядочных граждан. Но бывают случаи, когда даже от них есть толк, а подчас они вершат человеческие судьбы.

Возвратившись во дворец, Агриппина уединилась в своей спальне. Там она тщательно спрятала бутылочку на дне большой греческой амфоры, которая служила украшением интерьера. Теперь Августа собиралась ждать прибытия Британника, чтобы осуществить чудовищный план.

Глава 11

Дворец в Помпеях, где обычно жили римские государи, приезжая в город, выходил главными воротами к мосту. Недалеко от дворцовых стен, возведенных по приказу Тиберия, располагался амфитеатр, в котором устраивались гладиаторские игры, а чуть дальше — небольшой стадион для театральных постановок.

Марций Квинт впервые оказался в Помпеях. Следуя по узким улочкам, проложенным среди глинобитных и каменных домов, он и его преторианцы ловили на себе любопытные взгляды прохожих.

По распоряжению Марция, высланные вперед солдаты заранее оповестили Британника и его слуг о том, что кесарь желает его приезда ко двору.

Выйдя на крыльцо, и уже готовый к путешествию, сводный брат Нерона в окружении воспитателей и рабов, наблюдал за тем, как кавалькада преторианцев приближается к его вилле. Для своих четырнадцати лет Британник выглядел очень юным и хрупким. Прямые черные волосы слегка шевелились от дуновения ветра. Бледное лицо казалось весьма красивым. Это было истинный сын Клавдия по внешности и по своей физической неразвитости.

Умом его боги не обделили. Британник хорошо учился у наставников, знал греческий, любил философию и, к досаде Нерона, тоже испытывал склонность к поэзии.

Когда Марций Квинт спешился и отвесил Британнику поклон, тот спустился с крыльца и сказал:

— Наконец-то Нерон решил поступить как брат и прислал за мной воинов!

Меня хотят видеть при дворе. А я думал, что кесарь меня не любит.

— Кесарь ждет вас в Риме, господин, — ответил Марций.

— Меня это удивляет, — кивнул Британник. Я всегда считал, что для Нерона предпочтительнее держать меня вдали от Рима.

— Все могут изменить свое мнение.

— А вы бы изменили свое мнение на его месте? Вы бы хотели, чтобы увас гостил человек, который мог бы вместо вас быть кесарем и которого лишили этого права? Страшно! К крыльцу подвели несколько взнузданных лошадей для личной стражи Британника, и подали паланкин. Его вещи должны были направиться следом за ним в повозке.

Заняв место в паланкине рядом с одним из наставников, Британник дал разрешение выступить в дорогу. Кортеж, состоявший из двадцати преторианцев Нерона, семидесяти стражников его сводного брата, пятидесяти слуг, паланкина и повозки направился в сторону Рима. Поскольку стоял февраль, и часто свирепствовала непогода, кортеж не останавливался на отдых.

За время пути, которое заняло три дня, Британник мало общался с Марцием Квинтом. Юношу укачивало в паланкине, и он предпочитал лежать, склонив голову на шелковую подушку.

На четвертые сутки во мгле уже наступившего промозглого вечера, кавалькада въезжала в Рим. В отличие от Нерона, Британника не приветствовали толпы граждан, выбежавшие на улицы. Те, кто полагал, что он должен был стать кесарем, предпочитали скрывать это от окружающих. Под шквалистыми порывами ветра, от которого трепетали факелы на стенах палатинских зданий, кавалькада проехала по мосту и приблизилась к дворцу Калигулы.

Встречать прибывших вышел Нерон, его мать, Сенека, Бурр, Октавия и несколько сенаторов. По такому случаю, Нерон надел золотой венец кесарей, словно желая показать всем, что именно он, а вовсе не Британник, правил Римом. Из-за непогоды, кесарь накинул на плечи длинный фиолетовый плащ, скрепленный опаловыми застежками.

Как только брат вышел из паланкина, Нерон улыбнулся ему и сказал:

— Я рад вновь увидеться с тобой, Британник. То, что между нами встало решение Клавдия передать власть мне, а не тебе, меня это очень мучило. О, да, брат… Я страдал.

— Приветствую, Нерон. Ave Caesar! — ответил Британник и поцеловал Нерона в щеку.

При прикосновении его губ Нерон перестал улыбаться и глаза кесаря стали серьезными. Сенеке, который пристально наблюдал за ними, даже показалось, что его ученик побледнел.

Между тем, Октавия устремившись к Британнику, заключила его в объятия, принялась ласкать и смеяться от счастья.

— Братишка! Ах, милый младший брат! — нежно проговорила она.

Смущенный ее бурным проявлением любви, Британник молчал.

— Что ж, по случаю твоего приезда, юный господи, мы устроим пир, — молвила Агриппина. — Самые лучшие угощения и терпкие напитки ждут тебя.

Идем же.

— Спасибо, Августа, — ответил Британник, не веря в собственное счастье. Он не рассчитывал даже на доброе отношение Агриппины, а то, что она устроила для него пир, прежде казалось бы ему нереальным. Британник знал, что Агриппина его не любила. Она не любила его и потому, что он был соперником ее сына за римский престол и потому, что Мессалина, мать Британника, подсылала убийц к Нерону в дом Криспа.

Когда гости и встречающие отправились внутрь дворца, Нерон поравнялся с Марцием, взяв его за локоть.

— Мой брат плохо выглядит или это мне мерещится?

— Британника сильно укачивало во время путешествия, — ответил Марций Квинт.

— Может быть, он болен?

— Все вероятно, но не думаю.

— В любом случае ему нездоровится, — и Нерон сдвинул брови.

— Вы тревожитесь за брата?

— Очень. Будь рядом с о мной, пожалуйста. Ты хороший слуга. Впредь я буду поручать тебе ответственные задания.

— Я предан Риму и я верен вам, — пожал плечами Марций.

— И будешь предан, что бы ни случилось? — синие глаза Нерона вспыхнули от напряжения.

— Конечно.

— Жаль мало у меня таких людей, как ты.

Слуги распахнули перед знатными гостями двухстворчатые двери трапезной. Под звуки фанфар кесарь со свитой вошли в зал.

Глава 12

Пир уже начался. Дюжина музыкантов, разместившись на балюстраде, исполняли веселую мелодию. Возле столов расположились благородные и влиятельные подданные, угощавшиеся фруктами, рыбой, мясом и пирогами. Рабы в золотых хитонах, с ценными браслетами на запястьях разносили воду и вино в кувшинах.

Среди пирующих Нерон заметил своего нового друга Петрония и, не удержавшись, благоговейно закатил глаза, изображая восторг, и послал поэту улыбку. Недалеко от ложа Агриппины находилось место Отона Сальвия — патриция, имеющего власть и неплохое состояние. К моменту появления кесаря, Отон уже был пьян и во всеуслышание обсуждал достоинства своей жены:

— Я вступил в брак с Поппеей Сабиной по двум причинам — любовь к ней и ее соблазнительное тело. Из всех римских матрон, которых я знаю, лишь у Агриппины столь же восхитительная фигура, и у Юлии, дочери никчемного Гракха. Ах, эти ее стройные бедра, тонкая талия, длинные ноги с узкими икрами, изящная точеная спина! Как можно устоять перед желанием владеть всем этим?!

А страсть, которая кроется в ее пухлых губках, сведет с ума каждого мужчину!

— Мы тебе завидуем, Отон! — воскликнул какой-то сенатор. — Послушать тебя, так ты владеешь лучшей женщиной в Риме!

— Одной из лучших наряду с Агриппиной и Юлией! И вы правильно делаете, что завидуете мне! — крикнул Отон.

— Сочувствую, Отон! Видят боги, ты владеешь лучшей женщиной в Риме и любишь ее! — заметил Петроний. — А потому сочувствую, что ты ей принадлежишь всецело, безраздельно, хотя считаешь, что это ты властвуешь над ней. Все, чем ты обладаешь, то обладает и тобой.

Почти не вникая в их беседы, Нерон пристально следил за Британником.

Выпив вина, юноша почувствовал себя лучше, его раскосые глаза заблестели.

Прежде Британник бывал на пирах у отца, и его нелегко было удивить распутством пьяных гостей, патрицианками, что обнажали грудь, как шлюхи и, хохоча, обнимали своих любовников или трюками, которые показывали акробаты.

— Эй, братик! Спой нам! — велел ему Нерон.

Октавия бросила на кесаря взгляд, полный упрека.

— Но Британник утомлен путешествием, Август, — сказала она.

— Для великого таланта певца путешествие не будет помехой, — возразил Нерон.

— Отвесив ему поклон, Британник встал со своего места. В движениях юноши была уверенность и твердость. Хрупкий, но крепкий он стоял перед братом и без страха смотрел ему в лицо.

— Начинай, — приказал Нерон и, взяв кубок вина, залпом осушил его.

Британник запел. Его голос высокий и красивый отразился под сводами трапезной, эхом отдаваясь среди стен. Гости, сидевшие вблизи от него, прервали свои беседы и теперь, искренне тронутые и восхищенные, внимали ему.

Эта песня «Лучезарный Аполлон» созданная много лет назад на берегах Греции, незамысловатая и простая, показалась Нерону прекраснее его собственных творений. От зависти и боли у кесаря потемнело в глазах. Но он был хорошим актером. Его актерский талант являлся действительно неоспоримым. Поэтому он сумел скрыть свои эмоции, и никто из присутствующих, кроме Агриппины и Сенеки, не заметили, как тяжело ему слушать пение брата.

Закончив, Британник выпил поданную ему рабом воду и спросил:

— Прикажите исполнить что-то еще, кесарь?

— Нет, — сказала Нерон. — Довольно и того, что мы услышали. Вижу, что никакие путешествия и испытания не могут лишить тебя голоса. Поистине Аполлон благоволит к тебе.

С покорностью Британник сел за стол, а Нерон велел кифаредам сыграть что-нибудь веселое. Он ждал, наблюдая за братом, когда же подействует отрава, но отрава не действовала и похоже, что ее даже не подавали Британнику.

Случайно внимание Нерона привлекла молодая стройная женщина примерно его возраста, которая сидела возле Бура. Ее черные густые волосы были распущены вдоль плеч, в прорезе туники виднелась наполовину согнутая в колене изящная ножка, на шее сверкало дешевое чеканное ожерелье. Лицо женщины показалось Нерону очень красивым. В приподнятых к вискам голубых глазах сверкала нежность, но полные губы свидетельствовали о любви к удовольствиям.

Нерон пристально смотрел на темноволосую девушку, стараясь изучить ее внешность как можно тщательнее.

— Ты разглядываешь Акту, — подсказал Сенека.

— Я ее прежде не видел.

— Или не замечал. Она появлялась при дворе Клавдия.

— Странно… Я действительно ее не помню. Она шлюха или знатная госпожа?

— Ни то, ни другое. Акта много лет считалась рабыней Клавдия. Ее привезли ему из Малой Азии, когда она была еще девочкой. Года три назад он ее освободил. И вот Бурр взял ее под защиту. Не знаю, чем она ему платит, но с тех пор никто не смеет ее оскорбить, и все к ней относятся почти как к полноправной госпоже

— Нерон продолжал рассматривать Акту.

— Говоришь, она родом из Малой Азии? — молвил он.

— Да… С востока.., — Ответил Сенека. — В тех краях много красивых женщин, как я слышал.

— Про красоту других не могу ничего сказать, но Акта очень привлекательна, — произнес Нерон.

— Она тебе понравилась?

— Очень, Сенека… Я восхищен ее изяществом. Где она живет? У Бура?

— Полагаю, что у него.

— Пусть пришлет ее ко мне как-нибудь.

И Нерон вновь повернулся к Британнику. Брат о чем-то беседовал с

Марцием Квинтом, и кесарю стало очевидно, что Агриппина так и не дала Британнику отравы. Более того, Агриппина веселилась от души, словно позабыв, для чего был приглашен во дворец Британник. Нерон вновь почувствовал ярость. Ему на миг пришло в голову, что его обманули, предали, и что Агриппина вместо того, чтобы осуществить свой план, решила в тайне избавиться от Нерона, сделав кесарем Британника.

— Что тебя огорчает? — осведомился Сенека.

Нерон пожал печами.

— Ничего.

— Я хорошо тебя знаю. Если приезд Британника причиняет тебе боль, зачем ты пригласил его?

— Я не хочу, чтобы мы превратились во врагов. Точнее, чтобы нас в них превратили.

Пир длился до рассвета. Холодное пасмурное утро застало гостей в трапезной, среди объедков и недопитого вина. В зале было душно от курящихся благовоний. Некоторые патриции и даже сенаторы спали, перебрав вина. Матроны лежали, погрузившись в сон, с оголенными бедрами, в объятиях любовников. Тусклое сияние восхода проникало сквозь щели в закрытых на ночь окнах.

Выходя из зала Нерон велел разместить Британника в комнатах, расположенных по соседству со своими.

— Чтобы ты чувствовал себя моим братом, — глухо сказал он.

— Благодарю, господин, — отозвался Британник, удивленный его милостью.

— Не благодари, — поморщился Нерон. –Если бы ты знал, какую досаду я сейчас испытываю…

— Досаду? Но почему?

— Потому что ты обладаешь сокровищем, которое для меня ценнее всего.

— Ты имеешь ввиду то, что я по крови прямо наследник кесаря?

— Нет. Я говорю твоем голосе. Лишь одному достоинству, кое у тебя есть, я искренне завидую.

— Я знаю, что ты поешь.

— Верно, но Аполлон больше любит тебя, а не меня, — ответил Нерон и, поежившись от утренней прохлады, покинул трапезную.

А Британник отправился за слугами в предоставленные ему комнаты, даже не подозревая, что у Аполлона через несколько дней не будет другого выбора, как любить Нерона.

Глава 13

Подходя к своей почивальне, Агриппина увидела ждущих ее в коридоре рабынь и Александру. Бывшая кормилица выглядела недоумевающей. Вас ждет кесарь, госпожа, — шепотом сообщила она. — По окончании пира он вместо того, чтобы удалиться в свою почивальню, пришел к вам. Он чем-то встревожен.

Агриппине не нужно было ничего объяснять. Она догадалась, что именно взволновало ее сына. Отстранив Александру, она вошла в опочивальню и рабыни тотчас затворили за ней двери.

В ожидании своей матери Нерон неторопливо прохаживался по залу. Он все еще был в венце кесарей и в хитоне, в котором присутствовал на пиру, но без фиолетового плаща.

Увидав Агриппину, он устремился к ней и схватил за руку.

— Ах, матушка! Почему ты не дала Британнику яд?! — воскликнул он.

— Не кричи, — молвила Агриппина. — Я удивлена, сын. Еще недавно ты не был согласен отравить Британника.

— Но ты меня переубедила, и я согласился!

— А еще позволь сказать, ты проявляешь настойчивость, потому что у него хороший голос и поэтому что ты боишься, что предатели сделают его кесарем.

— Да, ты права, матушка! Я завидую ему, и я боюсь, — застонал Нерон.

Обняв сына за плечи, Агриппина отвела его к дивану и усадила на край среди подушек.

— Ты утомлен, Нерон. — Проговорила она. — Будет лучше, если ты пойдешь к себе и выспишься.

— Я не смогу заснуть сейчас! Не смогу!

— Но почему? Из-за Британника?

— О, да! Я не понимаю, матушка, что помешало тебе дать ему яд!

Глядя Агриппине в глаза, Нерон старался прочесть в них ответ, но взор ее был по-прежнему непроницаем

— О, Юпитер! О, Веста! Как ты глуп, сын мой, — пробормотала она и не удержалась от улыбки. — Замечая твою глупость, ничтожный Клавдий жалел, что согласился передать тебе власть. Да… Твоя глупость опасна для тебя же самого.

— Для чего ты меня упрекаешь? — недоуменно осведомился Нерон.

Агриппина видела, как сильно он волнуется. Взяв его пальцы, она нежно поцеловала их.

— Я не отравила Британника ради тебя. Потому что если бы ему дали яд в первый же день его нахождения в твоем дворце, для каждого стало бы понятно, что это было убийство. В мой план входило подать ему отраву через месяц или даже позже и, учитывая, что Британник болезненный, хрупкий и слабый, все подумали бы, что он погиб от недуга. Я старалась для тебя, сын. Я заботилась о твоей репутации.

— Плевать мне на репутацию! — огрызнулся Нерон. — Мне нужно избавиться от Британника. Тут повсюду враги. Во дворце, в Сенате, на улицах… Вокруг меня шепчутся люди, недовольные тем, что я сижу на престоле, вместо законного сына Клавдия.

— Нельзя убивать его сразу, — возразила Агриппина. — Ослушаешься меня — навечно превратишься в кесаря- братоубийцу.

— Неужели?! — вскричал Нерон. — А может, ты тоже в числе тех, кто хочет видеть кесарем Британника?! Я не оправдал твоих ожиданий. По-твоему я глуп, я не способен править Римом, я жалкое подобие актера, поэта и музыканта!

Ничтожество! Не такого кесаря ты хотела бы получить!

— Ошибаешься! — сказал Агриппина. — Твоя глупость — это не порок. А обвинять меня в предательстве — это оскорбление! Хочешь узнать правду? Я добыла тебе престол, и то, что ты не способен править, меня вполне устраивает, ибо я могу править вместо тебя. И ты всегда понимал, что я люблю власть.

— А меня не любишь?

— Люблю, Нерон. Тебя люблю больше всего на свете, и именно поэтому я хотела править вместе с тобой, а не с Клавдием и не с Британником. Ведь что мешало мне делить власть с мужем? Любовь к тебе. Обвиняя меня в предательстве, ты причинил мне боль. Своими дерзкими речами ты разбиваешь мне сердце.

Раскаяние сжало в тисках душу Нерона. Зарыдав, он уронил голову на свои ладони, не в силах побороть чувства.

— О, прости меня! Прости, любезная матушка! — воскликнул он. — Яжалкий раб! Я достоин ужасных наказаний и даже если бы тигры рвали теперь мою плоть, я не испытывал бы больших страданий, нежели уже испытываю.

Агриппина тяжело вздохнула и обняла его. Тогда он крепко прижался к ней, продолжая рыдать.

— Как мне больно! — стонал он. — Никогда прежде мне не было так больно!

Раньше они никогда не ссорились по столь серозному поводу. И хотя Агриппина сделал вид, что простила сына, в ее душе поселились сомнения — она уже не была так уверена в том, что в будущем он вновь не решит обвинять ее в предательстве. Она слишком хорошо помнила времена брата, когда под таким предлогом, как измена, ни в чем неповинных людей казнили и отправляли в ссылку. У Нерона была иная натура, чем у Калигулы. Но обвинения в предательствах могли вновь начаться с подачи окружения Нерона, и Агриппину это пугало.

— Я не держу на тебя обиды. — произнесла она. — Забудем о том, что случилось.

— Забудем, — ответил Нерон, целуя ее руку. — Но поступим на сей раз помоему. Расправимся чрез пару дней с Британником, и пусть обо мне сплетники болтают потом все, что им захочется.

Отступив от сына, Агриппина покачала головой.

— Я в этом не участвую, — сказала она. — Потому что я всегда действую осторожно.

— Значит, я все сделаю сам! — молвил Нерон. — Думаешь, меня страшит, что ты не будешь содействовать мне?

Подойдя к греческой вазе, Агриппина достала из нее спрятанную бутылочку с отравой и протянула Нерону.

— Прикажи налить в питье, которым Британнику будут разводить горячее вино, — проговорила она. — Раб попробует вино и заявит, что оно не отравлено. Но Британник не станет пить его горячим и попросит воды. В воде должна быть растворена отрава. Отдашь бутылку Фракийцу, рабу, который занимается обслуживанием Британника. У меня с ним был договор насчет яда. Но Фракиец думает, что я решу избавиться от Британника позже.

Выхватив у нее бутылочку, дрожа от ужаса и раскаяния, Нерон вновь заплакал.

— Ты не лгала мне… — Я — ничтожество. Как я смел подозревать тебя.

— Не одобряю то, что ты не желаешь подождать, — холодно отозвалась Агриппина.

Вскочив с дивана, Нерон направился к дверям из ее почивальни.

— Я не люблю ждать, — молвил он.

Когда его шаги смолкли за дверями, Агриппина опустилась на диван. Ее взор выдавал внутреннее волнение.

— Не любишь ждать, — пробормотала она.- Напрасно. Я чую, что твой поступок еще не раз заставит тебя пожалеть о содеянном.

За окном вновь разыгралась непогода. Над Римом свирепствовал жестокий шквал. Но Агриппина не замечала того, что происходило за окнами ее опочивальни. Все ее мысли были сосредоточенны на Нероне. Он один теперь тревожил ее.

Глава 14

После встречи с Юлией, Петроний не мог о ней забыть. Прибыв на пир, устроенный по случаю возвращения Британника в Рим, он рассчитывал ее видеть, но в тот вечер Юлия во дворце отсутствовала.

Размышления о ее мудрости, красоте и изяществе, доставляли Петронию удовольствие. Знакомство с ней побудило его к творчеству, он сочинил несколько поэм, которые приберег, чтобы вручить их Юлии лично. Вкусивший распутства, но сумевший сохранить изысканность духа и, не запятнав пороками достоинство, Петроний находил радость в тех чувствах, что внушала ему Юлия. Поэтому на следующий вечер после пира во дворце Нерона он решил нанести визит своему старому знакомому Гракху. Одевшись в синий длинный плащ, Петроний сел в паланкин и направился в дом Гракха, который стоял недалеко от дворца Тиберия, на Палатине.

Предварительно поэт успел предупредить Гракха через посланного раба о своем визите. Слух о неожиданной милости Нерона к автору «Сатирикона» уже успел облететь Рим. Петроний замечал, как покорно расступаются пред его паланкином прохожие на улицах и не мог скрыть улыбки. Теперь он стал фигурой, обласканной особым вниманием Нерона, и его считали человеком, обладающим властью. К тому же в Риме распространялись слухи, что кесарь страстный поклонник Петрония, а это подтверждало то, что он слышал от Юлии.

Для Гракха его визит значил многое — Петроний превращался во влиятельную личность, а дружбу таких людей ценят все. Гракх позаботился о том, чтобы слуги приготовили хорошее угощение. Трапезная тонула в вечерних сумерках. Окна были плотно закрыты ставнями. Огонь разведенного очага плясал на пестрой мозаике, украшавшей куполообразный потолок.

Возлежа на месте хозяина дома, Гракх услышал, как в галерее зазвучали голоса слуг и приближающиеся шаги.

— Прибыл Гай Петроний, господин, — доложил раб. Гракх кивнул ему, разрешая впустить гостя.

В зал вошел Петроний, успевший снять плащ. Его белая тога подчеркивала стройность фигуры. В глазах писателя промелькнула насмешка, когда он отвесил Гракху поклон.

— Тебе кланяется человек, которому того и гляди будет кланяться сам император Рима! — усмехнулся Петроний.

— Ах, этот острый язык! — поморщился Гракх. — Наступит день, и ты станешь жертвой собственной дерзости!

— У каждого своя судьба, — отозвался Петроний и занял второе свободное место за столом, рядом с хозяином.

Гракх был на несколько лет старше гостя. Коренастый, полный, с крупным загнутым носом, бородой, лысеющей головой и выразительными голубыми глазами он одним своим видом мог вызывать желание посмеяться над собой, что и делал обычно Нерон. Позволяя ему насмехаться, Гракх старался ради своего блага, ибо нахождение при дворе позволяло ему иметь хорошие связи и богатых влиятельных друзей.

— Говорят, что Нерон твой поклонник, — сказал он Петронию.

— Не верь всему, что говорят обо мне. Тем более, что Фортуна — девушка крайне переменчивая, — ответил Петроний.

— Если он действительно твой поклонник, ты можешь стать еще болеемогущественным, чем Сенека.

— А ты думаешь, я к этому стремлюсь?

— Думаю, что стремишься.

— И ты прав, Гракх! Лучше когда в государстве правят актеры или поэты, чем кесарь, возомнивший себя актером или поэтом.

Рабы подали вино, воду и угощения. Петроний никогда не жаловался на отсутствие аппетита. С удовольствием осушив кубок вина, он принялся за пирог с мясом.

— Мы не виделись много лет, Гракх, — проговорил он. — И я не знал, что у тебя такая красивая дочь… Она — главное сокровище римского двора. Даже Агриппина в годы юности не выглядела столь обворожительной.

Неожиданный поворот беседы удивил Гракха.

— Да, Юлия красива. Ты видел ее во дворце?

— С Нероном… Она близка с ним?

— Близка, Петроний… не понимаю, почему она с ним сблизилась. Раньше я думал, что из-за Октавии… но потом я стал замечать, что Юлия часто проводит с ним время, когда Октавии нет рядом с ними. Нерон не любит Октавию, и Юлии это известно. И, тем не менее, они продолжают близко общаться…

— Что если они любовники?

— О, нет! Будь они любовники, мне бы рассказали придворные, которые любят сплетни. А потом… у Юлии нет мужчин. Она весьма благочестива.

— И меня восхищает ее благочестие, — кивнул Петроний.- И ее прекрасная внешность.

Довольно заулыбавшись, Гракх отпил вина. Взор его засверкал лукавством.

— Сдается мне, ты увлекся Юлией, — молвил он.

— Не буду возражать. Я влюблен в Юлию, — ответил Петроний. — Ее божественная красота не дает мне спокойно есть, спать и наслаждаться тем, что меня окружает.

— Тогда позволю себе заметить, что она не только красива и благочестива, но и умна!

— Я был покорен ею, друг мой Гракх, и даже сочинил ей три поэмы, которые хочу вручить. Она дома?

— Юлия уединилась в нашей библиотеке. Сенека прислал ей почитатьсвое новое произведение, и она как раз занята чтением, — сказал Гракх. — Оставь мне свои поэмы, а я ей предам.

— Нет, — возразил Петроний. — Я дам ей их сам.

— Вижу, ты действительно сражен любовью к Юлии. Но знай, что она не будет одной из твоих многочисленных наложниц, и с ней нельзя лишь позабавиться. Ее душа непостижимая глубокая бездна, — Гракх неожиданно стал серьезным. — Я не позволю тебе обидеть Юлию. А при твоей репутации такие подозрения с моей стороны уместны.

— Не волнуйся за дочь, — ответил Петроний. — Я хочу жениться на ней. Достигнув сорока лет и вкусив всех известных наслаждений я вдруг нашел единственную женщину, с которой хочу провести жизнь

— Ты удивляешь меня. Не верю, что Петроний, насмешник, развратник и мудрец, вдруг захотел жениться.

— А если это правда? Ты будешь возражать?

— Хм… Петроний, женитьба на Юлии достойна великого поэта.

— Через короткое время я буду самым могущественным человеком в Риме, а не только великим поэтом.

— Я буду рад с тобой породниться, — произнес Гракх. — Если желаешь видеть Юлию, выйди в коридор, пройди по нему к лестнице и сверни налево. Так ты попадешь в нашу библиотеку.

— Благодарю тебя за понимание, Гракх, — сказал Петроний и, сжимая принесенные с собой свитки, преследовал в коридор.

Удовлетворенный его намерением вступить в брак с Юлией, Гракх приказал рабу наполнить его кубок вином, а танцовщицам исполнить танец. Он решил, что нынешним вечером будет пить вволю и радоваться жизни.

Глава 15

Неслышно проникнув в библиотеку, Петроний наблюдал за Юлией. Сидя у горящего на стене факела, который позже рабы погасят, чтобы случайно не загорелись находящиеся тут произведения, девушка была поглощена чтением. В руках она держала дощечку с рукописным тестом Сенеки. Мерцающий свет плясал на ее тонком красивом лице с правильными чертами и отражался в узком ожерелье, украшавшем шею. Золотистые вьющиеся волосы были собраны на затылке.

Ее обезьянка первая заметила Петрония. Издав вопль, она спрыгнула с верхней полки одного из высоких сооружений, где содержались свитки и книги.

Подняв глаза, Юлия увидела гостя.

— Отец говорил, что вы прибудете на обед, но я слишком увлеклась чтением и забыла про вас, — молвила она.

— Неудивительно! Читая Сенеку можно легко забыть о Петронии! — улыбнулся поэт и подошел к ней.

— Простите меня…

— Разве златокудрая Афродита просит прощения? Нет. Поэтому и вы не должны просить.

— Я не Афродита.

— Вы этого пока не поняли. Вы самая настоящая Афродита.

Окинув взглядом полки, Петроний взял несколько книг.

— Это Сократ, — сказала Юлия. — А на соседней полке — Гомер, Вергилий и прочая поэзия.

— Гомер неплох, но слишком кровожаден, а Вергилий всего лишь старый зануда.

— Вы так отважно критикуете поэтов!

— Потому что я знаю, какие чувства направляли их. Я ведь и сам поэт. «Сатирикон» — проза, но ведь подчас прозаичное существование внезапно сменяется поэзией любви. Так и мое творчество принимает различные образы, — поставив книгу на прежнее место, Петроний ласково взглянул на Юлию.

— Странные разговоры вы со мной ведет, — молвила она.

— Я просто стараюсь понять, что вам нравится, — ответил поэт.

— Но почему? Что у вас за интерес ко мне?

— Допустим, вы интересны мне как женщина, потому что вы красивы. Но вы не так просты. Вы не одна из тупых римских шлюх, которые напиваются на пирах и предаются разврату. Мне известно, что вы умны и интересуетесь поэзией, философией и театром. И вот поэтому я решил, что если буду держать себя с вами так, как вы того заслуживаете, вы тоже мной возможно заинтересуетесь. Впрочем, я сделаю, как вам угодно и, если вы хотите, чтобы я вел себя с вами, как с дурой, я так и буду поступать.

Рассмеявшись над столь дерзким и откровенным признанием, Юлия опустила голову.

— Ну вот… я сумел вызвать улыбку на этих милых губах, — сказал Петроний.

— Прежде мне никто не говорил такие вещи…

— Причем, я поведал вам о них непростительно прямо! Но зато я был с вами честен. Кстати, преторианец, подаривший вам Лито, не говорил вам о чувствах?

— Нет. Мы редко видимся, — ответила Юлия, смутившись.

— Это к лучшему, поверьте. Афродита еще слишком юна, и компания богов или, хотя бы, острословов для нее гораздо более подходящая, чем компания солдата, — сказал Петроний. — Между прочим, я принес для вас подарок.

Это мои стихи, милая Юлия.

И он протянул девушке три свитка со стихами. Положив на стол дощечки с текстами Сенеки, она осторожно взяла свитки из рук Петрония.

— О чем ваши стихи? — осведомилась она.

— О вас.

— Обо мне? Я польщена, господин Петроний. Такой талантливый поэт и прозаик, как вы, и вдруг пишет обо мне свои произведения, — девушка с благодарностью смотрела на Петрония, искренне тронутая его подарком.

— Я много думал о вас. Эти стихи — жертва, которую я приношу для

Афродиты. Для златокудрой богини любви, что сидит рядом со мной, а не для Венеры, ради коей мы строим храмы. С нее довольно и поклонения верующих, — сказал Петроний и положил длинные тонкие пальцы поверх ручки Юлии.

От его прикосновения девушку охватил трепет. Прижав свитки к груди, она вздохнула.

— Вы умеет красиво говорить Петроний, но вы ведь поэт… Я не могу принадлежать вам. Будь я обычной римской патрицианкой, меня бы привела в восторг лишь мысль отдаться вам, но я не распоряжаюсь собой.

— Я не настаиваю, чтобы вы мне отдались немедленно. И более того, ярассказал Гракху о своих чувствах к вам. Наверное, вы слышали о моей репутации, но могу вам заявить, что я не помышляю ничего, что заставило бы вас поступиться собственной порядочностью.

— Дело не в том… Я не могу быть вашей, Петроний, — ответила Юлия.

— Если кесарь не будет против, то, что вам мешает? — молвил Петроний ипогладил ее по щеке. — Вы очень милая, добрая и мудрая девушка. И конечно вы понимаете, что никто в Риме не оценит вас так, как ценю я. А сейчас оставлю вас, ибо мне пора возвращаться домой. Уже стемнело, а на улицах города по ночам неспокойною Полагаю, вы прочтете мои стихи.

Слегка поклонившись Юлии, он вышел из библиотеки. Разочарования он не ощущал, потому что заранее знал, что добиться расположения этой девушки ему будет непросто. Душу Юлии не покорить парой — тройкой стишков. Но такая сложная личность, таящаяся в теле необычайно прекрасном и обворожительном, привлекала Петрония гораздо больше, чем куртизанки, от любви которых он устал. В любом случае. Согласие Гракха на их брак он получил, и, если Нерон не будет возражать, Петроний получит Юлию.

Пожелав Гракху удачи, он отбыл в свой дом.

А Юлия, раскрыв свитки, все перечитывала стихи Петрония, по многу раз повторяя их. И читая эти великие творения, она искренне восхищалась их красотой, страстью и изысканностью.

Глава 16

Выполняя приказ кесаря, раб подал Британнику яд на следующий день после ссоры Нерона с Агриппиной. Действуя так, как велела Августа, Нерон ждал результатов. Но яд не был бесполезен.

К вечеру кесарь узнал, что у Британника были сильные рези в кишках, однако на этом симптомы отравления закончились. Нерон недоумевал — ему пришло в голову что Британник принимает териак, но преданные кесарю слуги перерыв вещи сына Клавдия не нашли никаких противоядий.

Наблюдая за тем, как взволнованный ожиданием вестей, кесарь в размышлениях сидит у очага, прибывший к нему в опочивальню Тигеллин сказал:

— Быть может яд, который Агриппина дала для Британника вовсе не яд.

Быть может она не собирается избавиться от вашего брата.

— Я думал об этом и, признаюсь, мне больно от таких предположений, ответил Нерон. — Но есть способ проверить мою матушку. Иди к Локусте и приведи ее сюда.

— Во дворец? Я не ослышался? — насторожился Тигеллин.

— Да, во дворец! В мою опочивальню!

— Но, господин, все в Риме знают о том, что Локуста готовит яды! Пойдут слухи…

— Мне все равно.

— Вы не боитесь?

— Кого? Людей? Я кесарь. А они мои подданные.

— Сенаторы обвинят вас в убийстве.

— Не посмеют! Это обвинение значит вызов самому кесарю, а у меня много сторонников среди преторианцев. Так кого мне бояться? Разве что

Юпитера…

На миг во взоре Нерона мелькнула нерешительность, но Тигеллин, заметив ее, согласился привести Локусту.

Закутавшись в плащ, без сопровождения, сицилиец покинул дворец и растворился в ночи. Нерон продолжал ждать. Сидя у огня, он чувствовал, как душу постепенно охватывает гнев. И в то же время он боялся, что Локуста подтвердит его подозрения относительно Агриппины. Размолвка, случившаяся между ним и его матерью, хотя и закончилась благополучно, имела последствия.

Между ними возникла стена, и ничто уже не могло разрушить ее.

Не прошло и часа как двери в зал распахнулись, и вошел Тигеллин, толкая перед собой Локусту. Нерон никогда ее прежде не видел, лишь слышал о ней от вельмож и от Агриппины. Старуха в изношенном платье, без плаща, хотя на улице выпал снег, вызвала у него непреодолимое отвращение. Темные руки Локусты украшали дешевые браслеты, длинные густые волосы спадали на сутулые плечи, на пальцах выступили вздутые жилы.

— О, так это сын Агриппины, — прошамкала она, увидев Нерона, и улыбнулась. — Я ведь сразу поняла, что меня к тебе ведут, хоть твой слуга сказал лишь, что особа императорского происхождения желает говорить со мной. А происхождение у тебя и правда императорское по твоей матушке!

Красивый юноша. Лицом в Агриппину!

Не в состоянии сдерживать эмоции, Нерон вскочил и, схватив Локусту, швырнул ее на пол.

— Мерзавка! Старая дрянь! Что ты дала моей матери?! Дала ты ей яд дляБританника или нет? Отвечай мне! — Отвечай или я убью тебя! — закричал он, нанося Локусте удары ногами.

— О, смилуйся, юноша! Смилуйся, государь над жалкой тварью, котораяничем не лучше рабыни! — завопила старуху, скрючившись на полу. — Я дала Агриппине яд! Сильный мощный яд! Я делаю его из мышьяка, государь.

— Тогда почему яд не подействовал на Британника?! — воскликнул Нерон, перестав ее бить.

Он задыхался, его глаза горели яростью, которую прежде Тигеллин у него не видел. Сицилиец предпочел не вмешиваться и, отступив во мрак, наблюдал за происходящим.

— Может быть, Британник принимает противоядие? — предположил Нерон.

— Ах, вот в чем дело! Я приготовила медленный яд, — сказала Локуста, в страхе глядя на кесаря. — Так всегда вернее… Можно решить, что отравившийся всего лишь заболел. Медленное действие яда похоже на недуг.

Отступив от старухи, Нерон поежился, ему стало не по себе.

— Моя мать считает меня глупцом, — молвил он. — Она очень осторожна. Она умеет ждать, а я — нет. Локуста, ты ведь можешь приготовить яд, который сразу же убьет Британника?

— Могу, — ответила старуха.

— И ты приготовишь его прямо здесь и сейчас! — велел Нерон.- Да, Август. Я покорюсь твоей воле, но мне понадобится время… — У нас впереди ночь.

В таком случае мне нужны два котелка и бутылка с тем ядом, что я дала Агриппине. У вас ведь осталось хоть немного этой отравы? Или вы все вылили в питье Британнику?

— Нет… у меня остался яд, — глухо ответил Нерон и достал из-за пояса полупустую бутылочку. — Держи. Тебе достаточно того, что есть?

— О, да, кесарь. Пошли слугу за котелками, и я приступлю к изготовлениюболее сильной отравы немедленно, — сказала Локуста.

— Тигеллин, принеси котелки, — холодно приказал Нерон.

Сев возле очага, он склонил голову на руки. На душе у него было тяжело.

Опустившись рядом, Локуста тронула его за плечо.

— Все получится, кесарь. Вот увидишь. Сын Агриппины еще долго будет над нами царствовать, — хихикнула она.

Вздрогнув, Нерон внимательно взглянул в ее черные насмешливые глаза. Старая Локуста повидала слишком много негодяев, чтобы трепетать перед ним. Для нее он всегда останется сыном Агриппины.

— Это ведь ты делала яд для Криспа? — прошептал он.

— Само собой, — прозвучал ее ответ.

— И для Клавдия тоже?

— Да.

— И ты давно знаешь мою мать?

— Много лет. Я познакомилась с ней при дворе твоего дяди. Разве Агриппина не рассказывала тебе, что Калигула увлекался изготовлением ядов? — хмыкнула Локуста и, подняв бутылочку, встряхнула жидкость.

— Я об этом знаю. Когда Калигулу убили заговорщики, в его опочивальне был найден ларец, набитый различными ядами. И Клавдий велел выкинуть ларец в море, — отозвался Нерон.

— Бедный юноша» — вздохнула Локуста, — я тебе не завидую. Против своей воли ты оказался втянут в заговоры… но Агриппина всегда желала видеть тебя кесарем.

— Потому что она любит власть. Она хочет править вместо меня.

— И ты ей позволишь?

— Да. Меня власть не интересует. Я рожден для театра.

— Неужели ты не понимаешь, что обладая властью, станешь еще более великим актером?! Ведь то, что ты кесарь, добавит тебе поклонников! — захохотала Локуста.

— Ты смеешься над моим талантом? — воскликнул Нерон. — Над подарком Фортуны, над благоволениями Аполлона?!

— Не сердись, господин! Я не разбираюсь в таких делах, ведь я всеголишь жалкая гадалка, которая умеет готовить различные яды и читать будущее иногда по руке, а иногда просто глядя в лицо человека.

Возвратился Тигеллин, принеся два котелка. После этого Нерон позволил ему уйти спать.

— Заметь, что я не прошу у тебя награды, — сказала Локуста. — Агриппинабыла со мной очень щедра. Она уже оплатила убийство Британника, а я никогда не беру за одну услугу дважды.

— Не тревожься, — мрачно молвил Нерон. — Если все получится, я нетолько не буду запрещать тебе продавать яды и гадать, но и позабочусь, чтобы у тебя появились ученики.

— Только подумай хорошо прежде чем решиться отравить Британника на глазах у сотрапезников. Для всех ты сразу же станешь братоубийцей, — предупредила Локуста и, вылив яд из бутылки в кастрюлю, поставила ее на огонь.

— Неужели ты думаешь, что я боюсь Юлиева закона! — фыркнул Нерон.

Достав из мешочка, который Лкоуста принесла за пазухой, белый порошок, она размешала его в кипящей жидкости.

— Пар не ядовит? — спросил Нерон.

— Только вода ядовита, — усмехнулась Локуста. — Но если тебе страшно, сядь к окну.

Предпочитая сохранять осторожность, Нерон перебрался в кресло. Отсюда он мог наблюдать за Локустой. Зал озарял лишь горящий очаг, у которого старуха готовила свой раствор.

Час или два миновало незаметно. За это время Нерон не вступал с Локустой в разговоры. Кроме презрения она ничего не будила в нем.

— Хочешь проверить? — вдруг осведомилась старуха и сцедила горячий раствор во второй котелок.

Встрепенувшись, Нерон подошел к Локусте.

— Когда остынет, заполни бутылку, — сказал она. — А потом проделай все, как в первый раз, когда ты дал яд брату. Вновь дай ему отравленную воду, чтобы он запил слишком горячее вино.

— Я так и поступлю, — ответил Нерон.

— Хочешь проверим? — повторила Локуста. — Предварительно убедись, что яд действует.

{} Закона для граждан Рима, установленного Юлием Цезарем

— Но на ком?

— На твоем рабе, который всю ночь не спускает с нас глаз, а ты и незнаешь об этом! — захохотала старуха. — Он притаился у входа в смежный зал.

Увидав раба, Нерон вновь ощутил ярость. Первое, что пришло ему в голову — наброситься на раба и избить его, но Локуста, подойдя к столу, уже налила воды из кувшина в кубок.

— Разбавлю яд и покажу тебе его действие! — заявила она.

Раб не говорил ни на греческом, ни на латыни. Он был африканец и не знал ни одного наречия, распространенного в Риме. Упав на колени, он стал посвоему умолять пощадить его, но Нерон, отступив в угол спальни, зажал уши ладонями.

— Я не хочу это видеть… Убийство! О, Аполлон! — застонал он.

Старуха сунула рабу кубок и тот, трепеща от ужаса, не смея прекословить и зная, что споры не вызовут у кесаря сочувствия, залпом осушил его. Через несколько секунд раб захрипел, вытаращил глаза, схватился за горло и рухнул на пол.

— Вот видишь, кесарь! Я не обманула тебя! — вскричала старуха.

Прижавшись лбом к стене, дрожа как в лихорадке, Нерон в страхе смотрел то на труп раба, то на Локусту.

— Твой дядя был покрепче, чем ты! — сказала Локуста, угрюмо.

— Я сделаю все так, как ты мне велела, — негромко ответил Нерон, — А сейчас уходи, пожалуйста. Я благодарен тебе за услугу и впредь тебя не тронут римские власти.

— За такую милость я хочу открыть тебе твою судьбу, — вдруг проговорила Локуста. — И возможно мое предостережение заставит такого великого кесаря быть более осмотрительным, выбирая себе друзей.

— Судьба? Что же меня ждет? — безразлично фыркнул Нерон.

— А то, что тебя свергнут. Ты будешь лишен престола, который для тебя добыла Агриппина, — отозвалась Локуста.

— Я иногда думал даже, что мог бы отречься… ведь я актер, преждевсего. И ты считаешь, что я боюсь быть свергнутым? О, нет! Свергнут — займусь ремеслом. А теперь уходи.

Отвесив Нерону поклон, Локуста вышла из зала. Как только она удалилась, Нерон выбежал в галерею и, позвав слуг, сообщил им, что его раб неожиданно потерял сознание в спальне. Когда слуги узнали, что раб погиб, это не вызывало среди них недоумения, но вселило в них страх перед возможной болезнью африканца.

А Нерон был настолько потрясен случившимся в опочивальне, что перебрался спать в другую часть дворца. Впредь он никогда не входил в этот зал, но об истинной причине знали немногие.

Глава 17

Трапезная кесаря была заполнена гостями. Но в тот вечер не пришел Петроний, которого Нерон почему-то не пригласил, хотя очень ценил его присутствие. Сенеку он тоже не слишком желал видеть, но философ предпочел составить ему компанию. На Отона кесарь почти не обращал внимания. Зато он много внимания уделял Агриппине, возлежавшей на месте Августы, но та не удостоила сына даже улыбки. Для окружающих становилось очевидным, что отношения кесаря с Агриппиной продолжают осложняться. Некоторые были рады этому, считая, что Агриппина не имеет права отбирать у сына власть. Но большинству римлян она нравилась, ибо обладала мудростью и твердым характером.

— Вчера я возвратился домой с пира, который устроил мой друг Вителлий, — говорил Отон. — и вообразите, что Поппея даже не упрекнула меня за то, что я перебрал вина. Поистине нет женщины, более прекрасной и, одновременно, доброй.

— Приведи ее на пир, и мы проверим, правду ты рассказываешь или лжешь, — ответил Нерон, не спуская глаз с Агриппины.

Британник сидел возле своей сестры Октавии. Юноша был очень бледен и дурно себя чувствовал. Это сказывалось действие выпитой накануне отравы.

Неподалеку от Агриппины Нерон заметил Юлию.

— Она будет свидетельницей моего преступления, — пробормотал он ирешил не обращать на нее внимания, чтобы не утратить решимости.

От Агриппины не ускользнуло его волнение. Она отметила, что под слоем румян, покрывавших щеки Нерона, он был почти такой же бедный, как и Британник.

— У тебя не достаточно мужества, чтобы совершить сей шаг, прошептала она. — И зачем только я договорилась убить сына Клавдия вместе с тобой? Я вполне могла бы все устроить и одна. Как прежде.

Присутствие Сенеки и, в особенности, Юлии выводило Нерона из себя. Он слишком ценил их, и ему действительно потребовалось собрать всю свою волю, чтобы не отступить от плана.

— Если я приведу с собой Поппею, — продолжал тем временем Отон, — То у меня сразу же появятся соперники!

— Соперники?! — фыркнул Нерон. — Ого! Ведь ее мужем все равно будешь ты, а они пусть завидуют тебе!

— Наверное, Отон не уверен в верности своей обожаемой Поппеи! — Захохотал кто-то.

Пропустив мимо ушей последовавшие насмешки в адрес жены Отона, Нерон обратился к Британнику.

— Брат мой, тебе нужно выпить вина, — сказал он уверенным тоном, который удивил Агриппину. — Оно придаст тебе сил и взбодрит.

Подошедший раб протянул Британнику кубок, но Октавия, опередив слугу, в обязанности которого входило пробовать подаваемые к столу угощения, чтобы гости избежали яда, сама взяла вино и сделала глоток. Ее зеленые глаза словно пронзили душу Нерона.

— Она подозревает, — пробормотал он.

— Горячее, — молвила Октавия, передав кубок брату.

Отпив, Британник поморщился.

— Разбавь водой, — велел он рабу. Тот покорно налил воду в его вино. Пальцы Нерона вонзились в мощные золотые подлокотники ложа. Подавшись вперед, он наблюдал за Британником. По щекам кесаря текли слезы, губы тряслись.

— Юпитер, — шептал он, едва слышно. О, Юпитер, не оставь меня… Осушив кубок, Британник издал хрип и упал на пол.

— Брат! — закричала Октавия, устремившись к распростертому трупу.

В зале воцарилась тишина. Сотни глаз смотрели на Британника, лежащего у подножия возвышения, где стояло ложе Нерона. Зарыдав, Октавия прижала голову брата к своей груди. Сенека внимательно наблюдал за кесарем. Агриппина подошла к Нерону и обняла его, словно желая защитить от возможных врагов.

— Британник мертв! — послышался шепот. — погиб прямо за обедом убрата!

Юлия, подоспев к Октавии, подняла ее с пола и почти бесчувственную вывела из зала.

— Британник умер… — голоса звучали уже громче.

Закрыв собой Нерона, Агриппина повернулась к вельможам. Ее холодные глаза сверкали от гнева, рот приоткрылся, обнажив острые зубы. Крепкая, статная, могущественная как богиня, она одним своим видом внушала гостям трепет.

— Британник был болен! — отчеканила она железным тоном. — Его недуг может подтвердить лекарь Андромах! Мой сын невиновен в его гибели, хотя, несомненно, слухи по Риму поползут разные! Я готова предстать перед Сенатом и высказаться в защиту Нерона. Юноша погиб от болезни! Кесарь здесь не причем!

— Мы знаем это, Августа, — послушались ответы. — И мы верим кесарю

— Не ему, а мне! — сказал Агриппина. — ибо я поручилась за него! А сейчас кто-нибудь пусть уберет тело бедного юноши.. Вы же, господа, расходитесь по домам.

Вцепившись в руку Агриппины, Нерон дрожал от ужаса. Поднявшись со своего ложа, он в сопровождении императрицы удалился из зала. Ему не было нужды что-то объяснять гостям. За него все сделала Агриппина.

Гости торопливо расходились. Труп Британника убрала дворцовая стража. В воздухе висело всеобщее возбуждение. Грядущей ночью гибель сына Клавдия будет обсуждаться по всему городу, а завтра эта новость начнет распространяться по империи, обрастая новыми подробностями и подозрениями.

Лишь у одного человека из тех, кто был на обеде, не оставалось никаких сомнений в том, что Нерон причастен к случившемуся с Британником. Этим человеком являлся его воспитатель Сенека, который очень хорошо изучил Нерона и поэтому обо всем догадался.

Глава 18

Разглядывая свою наложницу Акту, Бурр испытывал воодушевление и, одновременно, тоску. Воодушевляло его то, что сделав ее возлюбленной Нерона, он мог укрепить собственное влияние при дворе, а тосковал он потому, что любил ее. Уступить девушку, обладавшую красотой и кротостью, Буру было нелегко, даже учитывая то, что соперником оказался римский кесарь. Акта выросла при дворе Клавдия, и Бурр, как только она получила свободу, взял ее себе, чтобы защищать от людской жестокости. Без него Акта могла бы погибнуть. Здесь, в Риме у нее не было ни друзей, ни родственников, а все знакомые считали ее рабыней, не смотря на давно полученную свободу.

Когда Сенека передал Бурру, что Акта очень понравилась кесарю, Бурр огорчился. Ведь ему предстояло отдать ее другому, а он испытывал к девушке глубокие чувства.

Бурр годился ей по возрасту в отцы, но никогда не подчеркивал в общении с ней, что был ее старше. Он жил для Акты, ему нравилось заботиться о ней.

Внешней привлекательности этой сирийке, происходившей родом из далекой Малой Азии, завидовали даже патрицианки. Но узнав, что Акта просто бывшая рабыня, они меняли тактику, и их зависть превращалась в насмешки. Акта не умела обижаться. Она выросла в рабстве, и хоть к ней хорошо относились у Клавдия, она была воспитана как рабыня и поэтому научилась смирению. По-другому в чужом государстве она не сумела бы спасти себя. В то же время смирение, покорность и простота расположили к ней Клавдия, который подарил ей волю. Все же красота ее вызывала восторг у римлян, и поэтому Клавдий считал, что столь очаровательная девушка не должна всю жизнь провести рабыней.

Тем вечером, когда во дворце Нерона отравили Британника, Бурр готовился отправить Акту к кесарю. Сенека передал ему приказ Нерона прислать к нему девушку, и, если Акта добьется императорского расположения, это позволит Буру и философу укрепить свое влияние.

— Скажи мне честно, Акта, что ты чувствуешь — страх, отвращение илилюбопытство? — осведомился он у девушки, наблюдая за тем, как она расчесывает длинные прямые волосы, сидя напротив него на невысоком диванчике.

Волосы у Акты были действительно красивы — густые, блестящие и очень черные.

По контрасту с ними ее кожа казалась необычайно белой. Глубокий, пронизывающий взор ее голубых, приподнятых к вискам глаз выдавал натуру, склонную к философии, но мало кто знал, что к своему юному возрасту Акта была очень умна, хотя и не слишком образована. Ее обучили читать, писать, считать и играть на арфе.

— Что я чувствую? — проговорила она, — перестав причесываться. — Прежде всего, страх, немного любопытства и вовсе не ощущаю отвращения. Я боюсь разонравиться кесарю и тем самым подвести вас с Сенекой.

— Исключено, что ты сейчас ему не понравишься, ведь он сам обратил на тебя внимание. Мы ему тебя не предлагали. И откровенно говоря, я бы предпочел, чтобы ты осталась со мной. Я слишком люблю тебя, чтобы так легко тебя отдать.

Погладив изящную ножку Акты, Бурр невесело ухмыльнулся.

— Нельзя идти против его воли, вы же сами это понимаете, — ответила Акта, опустив взгляд. — Мне известно, что вы, как и Сенека воспитывали его, и кому, как ни вам известно, во что выльется отказ.

— Если бы я хотел лишиться должности или моей головы ради какой-то девчонки, я бы отказал кесарю, и в этом ты можешь быть уверена! — воскликнул Бурр. — Но в твоей связи с ним для меня есть выгода.

— Усилить на него влияние? — спросил наложница.

— Да, любовь моя.

— Зачем вам все сие, Бурр? Зачем вам власть?

— Я испытываю огромное удовлетворение, ощущая, как много судебзависит от меня. Тебе не понять… я не римлянин, я галл, варвар. И для варвара я сделал невиданную прежде карьеру, — молвил Бурр. — И, возможно, это покажется странным, но я люблю Рим.

— О, да… Ты провел всю свою жизнь в Риме и служил кесарям, — ответила Акта, склонив голову ему на плечо.

— Ты ведь никогда не любила меня, — прошептал он. — Но я тебя не укоряю. Очень трудно молодой прекрасной девушке полюбить старого воина.

— Афраний, как ты заблуждаешься, — улыбнулась Акта. — Я люблю тебя всей душой, ведь ты дал мне нежность, доброту и защиту.

— Это всего лишь благодарность, — возразил Бурр, погладив ее по голове. — При твоей внешности ты могла бы быть царицей Вавилонской. Весь Рим восхвалял бы твою красоту, не будь ты рабыней.

— Но я всего лишь рабыня, — сказала девушка. — И останусь ей в глазах римлян, хоть и получила свободу.

— Я купил тебе новую тунику, — вдруг молвил Бурр. — Ее доставили в твою комнату час назад. Переоденься, я хочу взглянуть на тебя… потому я провожу тебя во дворец.

— Спасибо за подарок, — кротко отозвалась Акта, но уклонилась от поцелуя Бурра и, встав, скрылась в своей комнате.

Афраний Бурр погрузился в размышления. Более всего его настораживало сейчас то, что императрица Агриппина могла начать раздражаться по поводу Акты. Она слишком хотела властвовать над сыном, и ей нужна была рядом с ним женщина, которая не стала бы действовать заодно с Сенекой. Ей нужна была союзница. Октавия ее устраивала, но в последнее время, зная, что дочь Клавдия не нравится Нерону, она склонялась к тому, чтобы место на его ложе заняла Юлия. Единственное, что говорило в пользу Акты — это ее происхождение — рабыня, даже бывшая, никогда не станет Августой.

Войдя в зал, Акта стала пред Бурром, расставив руки и позволив ему рассмотреть ее в новой тунике.

— Тебе очень идет! — Улыбнулся Бурр кивая головой.

— Вы так считаете?! Благодарю, Афраний. Мне очень нравится эта туника!

Какая она красивая и удобная! — радостно сказал Акта.

Ее простодушный восторг всегда забавлял старого преторианца.

В любой другой тунике ты ничуть не менее прекрасна, — промолвил он и подойдя к Акте положил ей руки на плечи.

— Мы прямо сейчас идем во дворец? — спросила она.

— Прежде, чем мы туда двинемся, я должен тебя кое о чем предупредить, — произнес Бурр негромко. Нерон молодой, крайне влюбчивый… не думай, что твои отношения с ним будут долгими. Если вообще они окажутся продолжительнее одной ночи, я возблагодарю Венеру! Но главное, это императрица Агриппина. Остерегайся встреч с ней, а встретившись — не ешь то, что она вдруг захочет предложить. Держи себя с ней смиренно и покорно.

— Она будет раздражена тем, что я развлекаю Нерона?

— Конечно! А ты была бы довольна, если бы твои соперники за власть подсунули во дворец шлюху, которая развлекает кесаря?! Агриппина понимает, что Октавия не нужна Нерону, но тебя она не наградит своей любовью. Можешь мне поверить. Она выбрала для сына другую девушку — Юлию. Правда, об этом пока все только догадываются…

— Юлия будет ревновать? — спросила Акта.

— Если и будет, нам до ее ревности нет дела. Если у кого-то в окружении Нерона и есть шанс развести его с Октавией и стать Августой, то лишь у нее. Но пока она ей не стала, удача на моей стороне. И на твоей.

— Хм… Юлия очень красивая. Я ее много раз видела при дворе. И к тому же она добра… однажды Силия, жена патриция смеялась надо мной в саду, а Юлия за меня вступилась. А еще у нее очень милая обезьянка Лито, с которой часто играет Нерон. Мне бы не хотелось становиться соперницей Юлии.

Расхохотавшись, Бурр отступил от Акты.

— А тебе и не придется с ней соперничать! Она же явная претендентка на место Октавии, хоть и дружит с ней! Все замечают, что Нерон вожделеет Юлию! Как ты, бывшая рабыня, можешь превратиться в ее соперницу?! Так что не бойся причинить Юлии боль. У Юлии впереди будущее Августы, тогда как твое пока неизвестно.

— Ничье будущее неизвестно, — прошептала Акта.

— В Риме есть гадалка, которая все про всех знает! Может быть, тебе к ней сбегать?! — фыркнул Бурр, но заметив, что девушка смущенно опустила голову, он стал к ней доброжелательнее. — Не обижайся, Акта. Просто ты должна быть более осторожной при дворе, чем была прежде. Там нет друзей. Там лишь враги.

— Постараюсь делать все так, как вы мне велите, но я не знаю, что получится, — ответила Акта.

— Доброта твой главный порок, если такое прекрасное человеческое качество можно назвать пороком, — взяв плащ, Бурр накинул его на плечи. — Идем же. Впереди штормы и бури, уготованные судьбой, но корабль Афрания Бура все выдержит.

Закутавшись поверх туники в плащ с капюшоном, Акта проследовала вместе с ним на улицу. Возле ступенек, ведущих к входу в дом, стоял паланкин, забравшись в котором Бурр и его спутница отправились во дворец.

Глава 19

Образы, один страшнее другого, мелькали пред глазами Нерона. В его сознании всплывал то убитый Локустой раб, то распластанный на полу в трапезной Британник, то Агриппина, защищавшая сына с горящим от ярости взором и оскаленными зубами. Кровь бешено стучала у кесаря в голове. Ему казалось, будто у него начинается жар. Но среди всех этих образов и ощущений, он находил неожиданное удовлетворение, ведь Британник был отравлен. А то, что он отравил его перед гостями не пугало Нерона. Людского осуждения или сплетен он не боялся.

Между тем под удовлетворением таилось и другое чувство — раскаяние. Но Нерон боролся с раскаянием и решил не обращать на него внимания, чтобы окончательно не утратить самообладание.

После пира он не удостоил беседой Агриппину, несмотря на то, что она очень на это рассчитывала. Для нее было очевидным ужасное состояние, в котором находился ее сын, но он не мог с ней говорит о случившемся.

Войдя в опочивальню, слабо озаренную очагом, он видел своего нового раба, разжигающего благовония. У окна стояла невысокая изящная женщина в плаще.

Несколько секунд Нерон разглядывал ее, недоумевая, что ей понадобилось в его спальне, и как она вошла к нему.

— Кто она, Гней? — строго спросил он у раба.

— Ее привел Афраний Бурр, повелитель, — сказал раб, испуганно посмотрев на кесаря.

Сбросив капюшон, женщина подошла ближе, и Нерон сразу же узнал ее.

— Акта… Видимо, Сенека все-таки передал мой приказ прислать тебя Буру, и тот прислал.

В глазах Анты мелькнул страх.

— Вы не гневаетесь, Август? — осведомилась она.

— Нет, — взойдя по ступенькам на ложе, Нерон тяжело упал на постель и посмотрел в потолок. — Но у меня нынче нет настроения веселиться.

Акта ничего не ответила. Ее прислали развлекать Нерона, но она не знала его лично, редко видела и лишь издали, поэтому ей было неизвестно, что может доставить ему радость кроме любовных утех. К тому же она не умела быть навязчивой и предлагать себя в отличие от шлюх.

Повернув к ней голову, Нерон тяжело вздохнул.

— Уж если тебя заставили ко мне прийти, расскажи, что ты умеешь, — поешь, танцуешь, играешь на музыкальных инструментах?

— Я не пою… немного играю на арфе, люблю читать… это все.

— Хм… хм… Мне уже весело от своих слов! Но ты, наверное, не знаешь, что половина патрицианок не любит читать, а к арфе их лучше не допускать.

Невольно Акта засмеялась. Она ждала, что Нерон будет высокомерен и холоден, а он держал себя с ней просто, почти на равных.

— Насколько я знаю, ты не римлянка.. ты с востока?

— Я сирийка, — ответила Акта.

— Мне нравится ваша культура и боги, которым вы поклоняетесь. И ты мне очень нравишься, Акта… Я тебе отвратителен?

— Нет, Август.

— Ты так сейчас говоришь, потому что я кесарь, и ты боишься меня? Или ты не хочешь, чтобы я разгневался на Бурра?

— Я так говорю потому что не питаю к вам отвращения, — простодушно сказала девушка.

Вздохнув, Нерон закрыл глаза.

— Приляг рядом, — велел он.

Скинув плащ, но оставшись в тунике, Акта опустилась возле него.

— Я так устал… Мне так тяжело… — молвил он.

— Что случилось сегодня во дворце?

— Погиб Британник. Вот увидишь, теперь пойдут слухи, что это я егоотравил. Или что его отравила моя мать.

— Ужасно, — прошептала Акта. — Британник был совсем юн.

— Но ведь ты же не веришь, что его отравил я? — резко спросил Нерон.

— Конечно, не верю.

— Британник болел. У него были рези в животе. Но эти сплетни обязательно распространятся.

Сердце Акты сжалось от сочувствия к Нерону. Ведь он был еще очень молод, а его окружали честолюбивые интриганы, жаждущие власти.

Неожиданно для себя она протянула руку и погладила его по щеке.

— Ты такая нежная и добрая, — молвил Нерон, не открывая глаз. — Скажи, ты любишь Афрания?

— Нет, господин, — прошептала Акта. — Я лишь благодарна ему.

— А кто-нибудь из юношей добился уже от тебя любви?

— Нет…

— Великое счастье найдет человек, которого ты полюбишь. Обняв Акту, Нерон привлек ее к груди и поцеловал в губы.

— У тебя очень красивые волосы, — сказал он. — похожи на черный шелк… расскажи мне о Сирии.

— Я ничего о ней не знаю, кроме того, что известно вам, господин, ибо выросла я в Риме, у Клавдия..

— Но для меня ты будешь восточной царицей Актой!

Отдаваясь Нерону в ту ужасную для него ночь, Акта стала своеобразным развлечением, отогнавшим от него мрачные мысли. Но узнав его немного ближе, она прониклась к нему состраданием. Это чувство сострадания иногда перерастает в любовь. И как бы Акта не противилась себе, она понимала, что побороть эту любовь ей не удастся.

Кесарь отнесся к ней с удивившей ее простотой, не делая различия между ней и какой-нибудь патрицианкой. Ее тронуло подобное обращение. И хотя она знала, что он жестокий, непостоянный и глупый, отныне его поступкам она будет стараться найти оправдание.

Глава 20

Лежа среди подушек на ложе, что стояло на возвышении, Октавия уже не рыдала. Первые слезы прошли. Час назад ее в ее комнатах эхом отдавались ее вопли и оскорбления в адрес мужа. Но сейчас она немного успокоилась

Сидя на ее постели, Юлия с трепетом ждала нового всплеска эмоций. Октавия, с распущенными волосами, одетая в столу, в которой она была на пиру, не желала видеть никого из служанок и подруг, кроме Юлии. Дочь Гракха это смущало, ибо она была уверена и Агриппине.

— Ходят слухи, что ты спишь с моим мужем! — вдруг резко произнесла Октавия и подняла голову. — Скажи мне, это правда?

— Нет, — ответила Юлия. — Слухам верить нельзя.

— Тогда почему о вас говорят такое?! — Возможно потому, что мы близки с ним… — И ты нравишься ему?

— Возможно.

— Зеленые глаза Октавии сверкали.

— А что в тебе ему нравится?! И что так не нравится во мне?! — воскликнула она. — Впрочем, это лишь обычный интерес с моей стороны. В душе я рада, что он не любит меня, ибо не придется мне его принимать больше на ложе! Я не могу отдаваться убийце моего брата.

— Ах, Октавия, ведь не доказано, что это Нерон отравил Британника, — вздохнула Юлия.

— Зачем нужны доказательства, когда все очевидно! Я нарочно первая выпила вино из кубка брата!

— Но ведь вино не было отравлено!

— Яд можно добавить иным образом! Да ведь ты и сама знаешь, кто стоит за убийством, только признать вслух не хочешь! А все потому, что думаешь, будто станешь женой Нерона!

— Я вовсе не стремлюсь стать его женой!

— Кому ты будешь говорить это?! Ведь всем понятно, почему Агриппинаприблизила тебя к себе! Жена Нерона должна быть ее союзницей!

В душе Юлии пришлось согласиться, что мнение Октавии справедливо.

— Но есть вероятность и того, что Британник погиб от болезни, Октавия!

Не забывай, что ему было дурно накануне.

— Нет… ему было дурно от яда, который ему подали, — возразила Октавия и села на постели.- Сначала испробовали действие, а потом убили… он убил Британника. Убийца!

Ее тонкие руки задрожали. Юлия видела, что она вновь готова выкрикивать ужасные обвинения и ругательства.

— Агриппина отравила Клавдия, ее сын отравил моего брата… я задыхаюсь от страха. Я — племянница Германика, вынуждена жить в ужасе, — молвила Октавия.

— Но что ты можешь сделать, кроме как покориться судьбе, — отозвалась Юлия.- Мы все живем в страхе. Особенно в последнее время.

— Особенно с тех пор, как Агриппина сделала сына кесарем! Мне кажется, что он не только глуп, но еще и безумен. И когда-нибудь его безумие станет для всех очевидным.

— В коридоре зазвучал топот идущих ног, двери распахнулись, и вошедший слуга громко объявил:

— Нерон Кесарь Август!

Пальцы Октавии вцепились в руку Юлии, которая поднялась навстречу кесарю. Стремительно проследовавший в зал Нерон был окружен дюжиной преторианцев, среди которых присутствовал Марций. В вышитом хитоне, подпоясанном золотым поясом и в венце, который Нерон одевал в торжественных случаях, он явно собирался заявить Октавии о каком-то важном для них решении.

Увидав Юлию, он ответил на ее приветствие, слегка кивнув головой, но, все же, обратился к супруге:

— Октавия, я пришел объявить, что наш брак для меня более не угоден. Я не желаю делить с тобйо ложе, и намерен развестись.

В глазах Октавии сверкали гнев и презрение. Дрожа от ярости она подняла на мужа взор и прошептала:

— Неугодна, ибо мучает тебя то, что ты преступник.

— Не понимаю, о чем ты, — ответил Нерон. — Я не менее тебя огорчен тем, что случилось с Британником. Но ты знаешь, что всегда была мне немила, и меня заставила моя мать жениться на тебе. Теперь я желаю с тобйо развестись

— На каком основании? Какую причину для развода с дочерью Клавдия, с племянницей Германика ты можешь назвать? — холодно спросила Октавия.

— Признаю, что я еще не придумал причину, — хихикнул Нерон. — Но я обязательно придумаю ее.

— А что потом? Ты женишься на другой? О, если Агриппина согласится на твой развод, я буду знать, кто станет твоей женой. Впрочем, меня это не волнует. Я готова отказаться от права быть императрицей, потому что не могу делить ложе с преступником.

— Преторианцы, я хочу, чтобы вы сообщили мое матери, императрице Агриппине, что я развожусь с Октавией, — сказал Нерон воинам. — Так же вы можете объявить об этом Афранию Буру — его мой развод обрадует. Что касается Октавии, то за ее дерзкие речи, брошенные только что мне в лицо, и ради того, чтобы не волновать граждан Рима, которым нравится, что ими правит племянница Германика, я отдаляю ее от двора. Пусть уезжает в Кампанию… там она будет заточена, согласно моей воле.

От возмущения Октавия не знала, что ответить. Решение Нерона было для нее неожиданным и пугающим, ибо за ссылкой нередко следовала казнь.

Развернувшись, кесарь покинул опочивальню жены, сопровождаемый Марцием и солдатами. Он испытывал облегчение от того, что решил прогнать нелюбимую жену. Теперь никто не мог его упрекнуть в неверности или в презрении к племяннице Германика.

— Госпожа, — прошептала Юлия, тронув Октавию за плечо.

Но императрица вздрогнула от ее прикосновения и поморщилась.

Понимая, что Октавия не желает больше видеть ее, Юлия оставила спальню.

Всего через двое суток Октавия уехала из Рима. Она отправилась в Кампанию, покорная приказу мужа, взяв с собой слуг, рабов и стражу. Перед отбытием она вновь проявила расположение к Юлии, которую очень любила.

Обняв ее перед тем как сесть в паланкин, Октавия сказал ей.

— Удачи тебе, если он сделает тебя своей Августой. И будь осторожна.

Ведь он безумец.

— Безумец, — пробормотала Юлия.

Дочь Клавдия изгонялась из Рима, как шлюха, заговорщица или преступница.

Граждане, любившие Германика, не одобрили поступка кесаря. Встревоженные слухами о том, что это Нерон отравил Британника, они получили новый повод для недовольства — изгнание Октавии. Но хотя в трактирах и на улицах звучали оскорбления в адрес Нерона, мятежа так и не случилось.

Глава 21

Почти месяц Петроний не появлялся на Палатине, предоставив Юлии время на размышления. Нерон пару раз посылал ему приглашения на пиры, но он всякий раз отклонял их, сославшись на недуг.

Но в конец марта, когда запели ручьи и фонтаны, а в небе по ночам сияли яркие звезды, Петроний решил нанести императору визит.

Кесарь встретил его в галерее, куда спустился в сопровождении пятерых комедиантов в пестрых одеждах. Как и его друзья — актеры, он был в золотистом хитоне, с загримированным лицом, а медные волосы он по обыкновению завил рядами. В руке Нерон держал греческую маску Афродиты.

Петроний заметил, что кесарь сбрил бороду, чтобы легче гримироваться и входить в различные образы. Его комедианты, шагая рядом с ним, играли на флейтах и кифарах, били в бубны, танцевали и примеряли маски Гермеса, Эрота, Посейдона, Адониса и Бахуса.

— Петроний, я так рад видеть тебя! — закричал Нерон и обнял Петрония. — тяжелый недуг отступил! Хвала Юпитеру и всем богам! Я слышал от поэтов, что тебе дали какое-то прозвище…

— Arbitrum elegant, — улыбнулся Петроний. — Но все это лесть… пустая лесть.

— Не скромничай! Не будь ты Арбитром изящества, я не ценил бы твое мнение больше всех на свете!

{} Арбитр изящества (лат.)

— Для меня так важно, что вы цените мое мнение.

— Между прочим, я последовал твоим советам — я стал прочищать горло, отказался от потребления фруктов, и вот теперь послушай, как я пою! — и Нерон, закрыв лицо маской, присоединился к комедиантам, распевавшим во все горло о красоте богини любви.

Закончив, он склонился перед Петронием в поклоне.

— Покорно жду решения, о, Арбитр!

— Думаю, что Афродита осталась довольна, — молвил Петроний, аплодируя.

— Сегодня я сам Афродита! Я могу сыграть роль кого угодно — могу быть

Эротом, Бахусом, Аполлоном! — воскликнул Нерон, выглядывая из-под маски Афродиты.

— Великий кесарь! Великий актер! — поддержали его комедианты.

— А Эдип? Что вы скажете про Эдипа? — осведомился Петроний.

Взяв его за локоть, Нерон отвел его в сторону и прошептал:

— Тсс. Не хочу, чтобы эти плуты нас слышали, а то похитят мою идею. Я собираюсь выступить в роли Эдипа перед моими патрициями, но пока не решил когда…

— О, как интересно! — закивал Петроний. — Я считаю, что вы в роли Эдипа будете особенно убедительны.

Захихикав, Нерон огляделся по сторонам.

— Кто как ни ты, мой Арбитр, меня поймет!

— Я вижу вы в отличном настроении.

— Да, друг мой! Я счастлив, потому что развожусь с Октавией и потому что открываю в себе все новые таланты. И мне хочется сделать тебе подарок.

Попроси у меня что-нибудь.

«Удача мне улыбнулась», — подумал Петроний, наблюдая за Нероном, который стоял рядом, рассматривая свою маску. — «Я пришел во дворец, чтобы хитростью заставить его отдать мне руку Юлии, а он сам предлагает просить у него что-то на выбор».

— Итак… ты решил? — дружелюбно спросил Нерон.

— Боюсь, мое желание будет для вас невыполнимым.

— У меня есть власть, Арбитр, и многое в этой власти. Говори, что у тебяза желание.

— Жениться на Юлии.

— На Юлии?! На моей Юлии?

Петроний кивнул. На миг ему показалось, что Нерон разгневается и выгонит его, но кесарь, поразмыслив, отозвался:

— Она предмет моего вожделения многие годы, Петроний, Бесценная. Уж лучше бы ты потребовал у меня мой дворец в Анциуме, где я родился. Я берег ее для себя. И то, что я все же соглашусь на ваш брак, докажет тебе, как жажду я твоей благосклонности. Ты мой гений, мой кумир. Поэтому бери в жены Юлию и будь с ней счастлив.

— Спасибо, Август, — молвил Петроний. — Тем более, что Гракх согласен отдать ее мне.

— Я рад, что ты доволен подарком, — сказал Нерон. — Но ведь не зря, же я сегодня Афродита, богиня любви! Попросив у меня любовь, ты ее получил!

— Велика милость Афродиты! — улыбнулся Петроний.

— Вот странно, не правда ли? Я развожусь, а ты решил вступить в брак! — хмыкнул Нерон и, повернувшись к ждущим его в стороне комедиантам, провозгласил: — На репетицию в сад! Мы идем на репетицию в сад!

Было очевидно, что ему непросто выполнить просьбу Петрония. Но получив его согласие, Петроний также понимал, что подобное расположение открывает для писателя огромную власть. Теперь он осознавал, что Нерон действительно оказался в его руках, покоренный пылким острословием.

В сопровождении актеров, кесарь свернул к лестнице, ведущей в сад.

— За мной! За мной! — послышался его голос.

Покинув галерею, Петроний нашел в одном из залов дворца рабыню императрицы Агриппины и расспросил е о том, где ему найти Юлию.

В этот час девушка обычно приходила к Агриппине, и ее можно было отыскать во дворце. Послав рабыню на ее поиски, Петроний ждал. Он предчувствовал отказ Юлии выйти за него замуж и, в который раз, мысленно повторял все свои доводы в пользу их брака. К тому же, кесарь согласился отдать Юлию в жены Петронию, а ведь Юлия должна понимать, что Нерон не захочет огорчать писателя.

Она вошла в зал в сопровождении рабыни, но увидав Петрония, выслала свою спутницу. С Петронием она хотела беседовать наедине.

— Приветствую, госпожа, — сказал Арбитр изящества. — Я желаю обсудить с вами одну забаву, которая предстоит мне в будущем.

— Что же это за забава? — спросила Юлия.

— Брак.

— Брак? Вы считаете брак забавой?

— Я люблю во всем серьезном находить забаву. Так легче и проще жить на свете.

Приблизившись к нему, Юлия ласково взяла его за руку.

— Благодарю вас за стихи. Они замечательны.

— Такая, как вы, достойна лучших стихов, — ответил Петроний.

— Умение красиво говорить сделало вас Арбитром изящества?

— И оно тоже.

— Девушка не удержалась от улыбки.

— На ком вы женитесь? — спросила она.

— На вас, — сказал Петроний. — И я хочу поставить вас в известность о том, что Гракх дал согласие на наш брак. И нынче согласие дал кесарь. В случае отказа вас заставят выйти за меня.

— Кесарь согласился?! — удивленно воскликнула Юлия.

— Да, любовь моя.

— Это ему далось нелегко!

— Очень нелегко.

Отвернувшись, Юлия рассеянно посмотрела в окно. Отсюда ей открывался вид на Капитолий. Закат придавал золотистый оттенок стенам задний. Облака приобрели оттенок фиолетового.

— Значит, он поистине покорен вами, Петроний, — проговорила Юлия. — А если так, то он во всем будет слушаться вас. Вы приобрели невиданное могущество.

— Я люблю вас и желаю вас защищать, — ответил Петроний, — и положил тонкие руки на плечи Юлии. — Вы в опасности, ибо именно вы можете стать новой Августой, и за влияние на кесаря через вас будет начата борьба.

— Вы, наверное, не знаете, что у кесаря появилась возлюбленная. Еезовут Акта, она бывшая рабыня, и время от времени она посещает его спальню.

— Я знаю то, что на бывшей рабыне он не женится, как бы пылко не любил ее! А к вам благоволят многие придворные и даже Агриппина!

— Но Нерон еще не развелся с Октавией.

— Разведется. Она ему неугодна.

Юлия понимала, что Петроний прав. Пока она будет не замужем, в ней будут видеть претендентку на место Августы. И лишь став женой Петрония, который пользуется доверием и любовью Нерона, она сможет обезопасить себя от происков тех, кто желал влиять на кесаря. Потому что именно Арбитр изящества удостоился позволения Нерона взять в жены Юлию. Всех остальных, несомненно, ждал бы отказ кесаря и возможно даже ссылка. Но только не Петрония.

— Что ж, я согласна выйти за вас, — ответила Юиля.

— О, моя Афродита! Поверьте, что я сумею сделать вас счастливой и хотя вы не любите меня, вы никогда не пожалеете о том, что дали согласие, — прошептал Петроний, обняв Юлию.

Она не возражала против его объятий. Впервые за время знакомства с ним, она подумала над тем, что за чувства испытывает к нему. Любви она не ощущала, но в ее душе было огромное к нему расположение.

Глава 22

В ночные часы на улицах Рима было опасно. Лишь на Капитолии и на Палатине вдоль стен зданий зажигались факелы. В остальных частях города висел мрак. Окна трактиров давали немного света, и в их зареве бродили пьяницы, преступники и прочий сброд.

Шагая по переулкам и пересекая мосты, Тигеллин время от времени крепче сжимал рукоять своего кинжала. Тревогу его усиливало и то, что в эту прогулку по Риму ему пришлось взять с собой жену Отона. Он не хотел, чтобы она шла вместе с ним к Локусте, но ей удалось настоять на своем.

Тигеллин знал Поппею Сабину еще в те годы, когда она едва достигла двенадцати, ибо он продавал скакунов ее деду — консулу. Недавно всем стало известно, что она развелась с первым мужем и вступила в брак с Отоном, который часто бывал при дворе. Тигеллин. Воспользовавшись знакомством с Поппеей, стал захаживать в гости к Отону, ища его расположения. И вот как-то он проговорился, что хочет посетить гадалку, которой покровительствует кесарь. Услыхав об этом, Поппея потребовала чтобы Тигеллин взял и ее с собой. Ему пришлось повиноваться, чтобы не утратить расположения Поппеи.

Закутавшись в плащ так, что даже не было видно лица, жена Отона следовала рядом с Тигеллином. Он отметил про себя ее отвагу и сдержанность, ибо она не обращала внимания на ужасных бродяг и подозрительных личностей, которых им довелось встретить по пути в лачугу гадалки.

Приближаясь к жилищу Локусты, они заметили гадалку, неторопливо прохаживающуюся по улочке. В темной загорелой руке она сжимала полупустую бутылку вина. Волосы Локусты рассыпались вдоль спины, прихлебывая вино из горловины, она негромко напевала что-то.

— Я живу, я богатею, я благодарю за это кесаря! — воскликнула она, увидев подошедшего Тигеллина. — И тебя я хорошо помню, угрюмый муж! Что еще от меня нужно твоему господину?

— Хорошо, что помнишь, — ответил Тигеллин. — На сей раз, я пришел к тебе за предсказанием.

— Хочешь, чтобы я предсказала тебе будущее? — спросила Локуста.

— И мне тоже, — промолвила Поппея, выступив вперед.

Внимательно посмотрев на эту женщину, чье лицо скрывал капюшон, Локуста усмехнулась.

— Ну хорошо! Я предскажу, если сумею… приблизьтесь! — отступив в полосу света, падавшего на улицу через окно трактира, гадалка поставила бутылку на землю.

— Предскажи мне первой! — потребовала Поппея.

Взяв ее тонкую белую руку, Локуста стала изучать линии на ладони. По мере того, как старуха изучала их, ее лицо становилось все более мрачным.

— Не нахожу ничего, что порадовало бы тебя, госпожа, — сказал она. — Ибо прочла на твоей ладони ужасы, страдания и боль. Ты всегда будешь богата, но богатство не подарит тебе счастья.

Вырвав у Локусты руку, Поппея крепко сжала пальцы.

— Зачем ты пугаешь госпожу, мерзкая тварь?! — воскликнул Тигеллин.

— Я еще не все ей рассказала! — проговорила гадалка. — Это еще не все, что ее ждет!

— Произнесенного тобой уже достаточно!

— Пусть расскажет! — молвила Поппея.

— О, да! Я все тебе расскажу, госпожа. ТЫ будешь императрицей Рима, Августой, вроде нашей Агриппины, и будет у тебя власть, но недолго, — проговорила Локуста и, вновь вцепившись в руку Поппеи, раскрыла ей ладонь. — Вот линия, свидетельствующая о том, что ты получишь власть, а линия рядом подчеркивает, что властью ты будешь обязана мужу.

И отпустив Поппею, Локуста поклонилась ей.

— Не гневайся на меня, госпожа, когда будешь Августой.

Изумленная ее предсказанием, Поппея отступила в тень, где висел сумрак. Ее сердце бешено колотилось в груди. Конечно, она понимала, что глупо верить какой-то гадалке, однако предсказание смутило ее, и вселило в нее странное воодушевление.

— Ну а теперь поведай мне — получу ли я власть? — спросил Тигеллин и протянул к Локусте мозолистую крупную ладонь.

— Какая интересная рука! — воскликнула старух, сощурившись, чтобы лучше видеть. — Да… Я вижу власть гораздо большую, чем власть кесаря. Ты будешь править над ним. Но ты станешь палачом для граждан Рима. И ты утопишь Рим в крови.

Оттолкнув руку Тигеллина, Локуста плюнула ему под ноги.

— Скверный, подлый человек! — процедила она сквозь зубы.

Но Тигеллину было безразлично то, что в голосе старой гадалки послышалось презрение. Для него являлось главным лишь то, что она обещала ему необычайное могущество.

Сунув Локусте кошелек с монетами, он зашагал в обратную сторону.

Поппея шла рядом.

— Кровожадный убийца! Твоя любовь к власти погубит множество праведников! — кричала ему вслед Локуста. — Отступись пока не поздно ради людей! Добрых честных людей!

— Кто бы говорил про убийства, но не ты, отравительница, — огрызнулсяТигеллин.

— Ты веришь ей? — спросила Поппея.

— Конечно, моя госпожа! В то, что она мне сказала, очень хочется поверить. Да и для вас Локуста сделала важное предсказание.

— Неужели ты считаешь, что я на самом деле буду Августой?

— Возможно, госпожа! Разве вы не знаете, что Нерон разводится с Октавией?! А ведь ваш муж Отон — друг Нерона. Более того, Нерон велел ему привести вас на пир! Он хочет взглянуть на ту, которую так пылко любит Отон! Вы не можете ему не понравиться, потому что он любит таких женщин, как вы — статных длинноногих, изящных.

— Нет, — Поппея покачала головой. — Я не хочу быть его Августой. Нерон отвратителен, жесток, сумасброден. Не лучше ли привести к власти Отона?

— Какая глупость! Отон на престоле — это смешно! А вы меня удивляете, ведь стать Августой для вас будет очень просто, — фыркнул Тигеллин.

Неожиданно Тигеллину в голов пришло то, что он еще сумеет осуществить свой давний план подсунуть Нерону женщину, вместе с которой ему удастся управлять кесарем. Только эта женщина из Юлии теперь превращалась в Поппею Сабину. Тигеллина даже больше устраивала Поппея, ибо Юлия была слишком благочестива. К его восторгу внешне это две, безусловно, самые очаровательные женщины Рима имели сходство. Так бывают похожи сестры. Как и Юлия, Поппея обладала высоким ростом, стройностью и белой кожей. Ее тонкое, румяное лицо с большими глазами, пухлым ртом и прямым носом выражало кротость, но Тигеллин знал, что ее кротость лицемерна.

— Мне не нравится Нерон, — призналась она. — Но идея быть Августой заманчива.

— Увидев вас он, несомненно влюбится, — сказал Тигеллин. — быть может возражать начнет Агриппина, но я уже придумал, как избавиться от нее. А потом избавлю нас и от Октавии.

— Но Октавию любят римляне!

— Вас они будут любить еще больше, ведь вы намного прекраснее ее!

— А Отон… Я не хочу, чтобы он пострадал, — пробормотала Поппея.

Впереди показались ворота дома Отона, озаренные факелами, вставленными в железные кольца.

— Не волнуйтесь о нем, госпожа, — вкрадчиво произнес Тигеллин и, взяв ее руку, нежно прижал к своим губам. — Став Августой, вы все будете поступать, как пожелаете.

Все еще взволнованная предсказанием и речами Тигеллина, Поппея исчезла за воротами, а сицилиец двинулся в направлении Капитолия. Теперь ему предстояло вновь окунуться в водоворот интриг, откуда он рассчитывал выйти победителем.

Глава 23

В марте Рим всегда особенно красив — распускаются сады, деревья обрастают свежей листвой, а ветры, прилетающие с севера и востока, наполнены свежестью.

Раньше Сенека любил весну, но в последнее время ему было не до восторга, вызванного порой цветения. То, что происходило при дворе его ученика, заставляло его утратить обычное самообладание и он уже не мог вести размеренную жизнь, подходящую для философа.

В то утро, возвращаясь от Бурра, его паланкин свернул на торговую улочку, чтобы срезать путь до дома, где он жил. Ярко светило солнце, и Сенека предпочитал не поднимать полог. Впрочем, его паланкин и стражников хорошо знали в Риме и, оказавшись на узкой улочке, где толпились продавцы, покупатели и путешественники, Сенека угодил в западню. Путь ему перекрыли возбужденные его появлением граждане.

— Воспитатель братоубийцы! — зазвучали вопли. — Признавайся, это ты научил кесаря совершать преступления! Отравитель!

— Только недоставало встретить разгневанных римлян, — нахмурился Сенека и осторожно приподняв рукой, полог выглянул наружу.

Со всех сторон на него смотрели горящие яростью взоры. Потрясая кулаками, жители Рима кричали оскорбления и ругательства. Если бы не стражники, они несомненно учинили бы над философом расправу.

— Посторонитесь! Дорогу господину Сенеке! — раздался чей-то возглас.

На углу улицы показался закованный в панцирь всадник. Обнажив меч, он заставил своего коня вставать на дыбы, перебирая в воздухе копытам и, тем самым, разгоняя обступивших кортеж Сенеки людей.

— Марций Квинт, мальчик мой, — улыбнулся философ, наблюдая за тем, как граждане, не желая вступать в схватку с вооруженным преторианцем, расступаются перед кортежем.

Когда путь был свободен и паланкин Сенеки вновь продолжил следовать по городу, Марций поравнялся с философом и поприветствовал его.

— Спасибо тебе, — Марций. Теперь в Риме стало тревожно. Граждане негодуют, и на то есть основания, — сказал Сенека. — Ведь слухи, что Нерон отравил Британника, давно облетели город. Да и его развод с Октавией многие не одобряют. Октавию любят в Риме за добропорядочность и за то, что она племянница Германика.

— И тебя огорчает развод Нерона?

— Не особенною. Я люблю его, и мне известно, что с Октавией он не был счастлив.

— Приподняв полог, Сенека сощурился от солнца.

— Правда ли то, что Юлия, дочка патриция Гракха выходит замуж за Петрония? — вдруг спросил Марций.

— Это правда. И я вынужден признать, что влияние Петрония на Нерона огромно. Если так будет продолжаться, не я, а Петроний станет самым могущественным человеком в Риме. Мне подобное не может понравиться, но я не делаюсь моложе, а кто-то должен давать Нерону мудрые советы. И пусть лучше их дает Петроний, чем Агриппина.

— Значит, все-таки их свадьба состоится! — хмуро молвил Марций.

— Тебе-то какое дело до их свадьбы? Или тебя тоже покорила красота Юлии? Если я прав, забудь о ней. Нерон любил ее с ранней юности, а не взял себе только потому, что Агриппина силой женила его на Октавии.

В ответ Марций промолчал. Его сердце было разбито, а впереди ждало новое испытание — свадьба Петрония, на которой он обязан присутствовать, как один из лучших преторианцев Нерона.

Приближаясь к дому Сенеки, Марций первым из сопровождающих философа людей заметил у ворот кортеж, стражу и паланкин императрицы Агриппины.

— Похоже, что у тебя знатная гостья, — сказал он Сенеке.

— Змея была бы мне дороже, нежели она! — отозвался Сенека, покидая паланкин.

Марций пожелав ему удачи и, с трудом сдерживая свою досаду, пришпорил коня и поскакал в сторону Капитолия. Тяжело вздохнув при мысли о неизбежности встречи с Агриппиной, Сенека проследовал в дом. Его жена уже два дня жила у сестры, и поэтому Агриппину, в отсутствие хозяина дома, развлекали его рабы, угощая вином. Сидя на диване в главном зале дома, Агриппина ждала возвращения Сенеки.

— Прошу простить, что заставил тебя ждать, Августа, — промолвил он, входя в зал. — Но я не думал, что ты удостоишь меня визитом.

— Почему же нет, ведь я правлю Римом, а ты стараешься лишить меня этого удовольствия, — глухо произнесла Агриппина.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду. Годы я учил твоего сына наукам и искусствам, я полюбил его, я уделял ему внимания больше, чем многочисленные отчимы, а ты считаешь, будто я жажду власти. Если власть и попала в мои руки, то лишь из-за того, что я хочу помогать Нерону, ведь он еще так молод, — отозвался Сенека и сел в кресло рядом с диваном, на котором устроилась собеседница.

— И поэтому вы с Бурром уложили в его постель Акту? Я ведь все знаю… и думаю, что из-за нее он разводится с женой.

— Акта полюбила твоего сына. — Она добра и смиренна. Я сомневаюсь, что ей пришла в голову идея развести Нерона с женой. Да и к тому же, какой ей в его разводе прок? Она же бывшая рабыня и не сможет выйти за него.

— Но для чего вы прислали Акту к моему сыну?!

— Он сам ее пожелал.

— А вы рады тому, что она не наложница, ибо считаете, что через нее будете влиять на него!

— Агриппина, — устало молвил Сенека, неожиданно назвав ее по имени, что делал нечасто. — Агриппина, я устал. У меня много недугов. Мне надоела жизнь при дворе, и я там нахожусь лишь ради Нерона. С большим удовольствием я бы удалился в загородное поместье, где вел бы размеренное существование. С Актой твой сын счастлив. С моей стороны не было корысти в их связи. Ну, разве что немного… Я думал, что через Акту смогу развить в его душе то хорошее, что еще в нем есть.

Но холодные глаза Агриппины продолжали угрожающе сверкать.

— Я не позволю шлюхам вроде Акты мешать мне управлять сыном! Октавия меня устраивал потому, что не интересовалась делами Рима! Меня бы устроила и Юлия, потому что Юлия никогда не пойдет против меня, она верный человек. Но Юлию отдают за этого поэта… запомни, Сенека! Акта не выйдет за Нерона!

— А теперь ты меня послушай! — резко ответил философ. — Не запрещай сыну встречаться с Актой. Она дарит ему любовь, учит добру. То, что она была рабыней, не имеет для него значения. Ты, верно, не знаешь сына, если думаешь, что он с предубеждением относится к простолюдинам. Он всегда желал быть обычным актером и окружил себя ими. Вряд ли конечно он женится на Акте.

Думаю, что она со временем надоест ему.

Вскочив, Агриппина направилась к выходу из зала.

— Не старайся обхитрить меня, Сенека, — бросила она философу. — Я всегда выхожу победителем из всех ситуаций!

Когда шаги ее смолкли в галерее, Сенека тяжело вздохнул и пробормотал:

— Есть у тебя соперники и опаснее, чем я. С ними, а не со мной ты должна вести свою борьбу за Нерона.

Но Агриппина его не слышала.

Забравшись в паланкин, она заявила, что хочет возвратиться во дворец. После предупреждения, сделанного ей Сенеке, она хотела повидать сына и предостеречь от опасности попасть под влияние Акты.

Но оказавшись во дворце и приблизившись к галерее, что вела в ту часть здания,.где располагались комнаты Нерона, Агриппина была вынуждена остановиться. Путь ей преградили вооруженные стражники.

— Как вы смеете?! — возмутилась она. — Я Августа, я мать кесаря, я императрица, и я хочу проведать Нерона! Пропустите меня!

— У нас распоряжение кесаря не пускать вас на территорию, занимаемуюим во дворце! — холодно ответил один из стражников.

— Но почему?! Чем я могла его прогневать?!

Ярость Агриппины сменило недоумение, ведь она не ссорилась с Нероном с тех пор, как был отравлен Британник. Даже свое недовольство его разводом она предпочитала ему не высказывать.

Наклонившись к ней, стражник негромко произнес:

— У кесаря час назад побывал Сафоний Тигеллин, и после их беседы с глазу на глаз он отдал дворцовой страже распоряжение не впускать вас.

— Тигеллин?! — воскликнула Агриппина. — А где Тигеллин сейчас?!

— Ушел. Растворился среди римской толпы, как обычно.

Сжимая кулаки, дрожа от гнева, Агриппина развернулась и неторопливо зашагала в занимаемую ею часть дворца. Она ошибалась, принимая Сенеку за врага. И теперь она это осознала. Сенека соперничал с ней за влияние на кесаря, но он никогда бы не стал настраивать против нее сына. Но Тигеллин был совсем другим человеком. Тигеллин олицетворял собой все самое ядовитое и порочное, что было в окружении римского императора, Агриппина это понимала, потому что хорошо знала Тигеллина еще в ту пору, когда он был тайным любовником ее сестры. Обладая хитростью, коварством, и не гнушаясь никакими средствами, он вполне мог уничтожить даже такую могущественную женщину, как Агриппина. И Агриппина чувствовала, что приобрела в его лице жестокого врага.

Глава 24

За час до возвращения Августы, Тигеллин отыскал Нерона на террасе дворца, где проходила репетиция представления, которое кесарь собирался показать гостям на свадьбе Петрония. Солнечное зарево озаряло террасу, просачиваясь сквозь большие окна, а под статуями длинноногих амазонок простирались густые тени.

Нерон был в образе Бахуса. Актеры изображали фавнов, Пана и менад.

В первую минуту, войдя на террасу, Тигеллин не сразу узнал Нерона. Опустившись на одно колено и театрально выставив вперед руки, Август провозгласил:

— О, в мою славу вы поете песни! Но славы той не я достоин, а вино. Идевушек — вакханок, что возвеличили меня и чьи уста так нежны, я с радостью зову с собой на брачный пир!

Актеры в масках девушек — жриц, затянули песню. За ними вступили музыканты с арфами, флейтами и бубнами. Тигеллин, стоя между скульптурами менад в недоумении наблюдал за репетицией, думая о том, что актер на престоле, несомненно, ему выгоден. Тем более, что ума Нерону не привил даже его великий воспитатель.

— О, Тигеллин! Ты пришел взглянуть на мою репетицию! — воскликнул кесарь выпрямившись. — Я польщен…

— Не совсем так… прибыл, чтобы сообщить вам важные новости, и прошу простить меня за то, что помешал репетиции, — ответил сицилиец.

— Никому не уходить! Мы продолжим репетицию сразу после того, как Тигеллин сообщит мне новости! — крикнул Нерон актерам и, обняв Тигеллина, отвел его в сторону. — Говори! Я слушаю тебя!

Здесь им никто не мешал. Со всех сторон их закрывали статуи амазонок.

— Не кажется ли вам подозрительным, что императрица Агриппина посетила дом Сенеки и до сих пор находится у него? А ведь всем известно, что Сенека ее презирает, и что между ними соперничество, — прошептал Тигеллин.

— Откуда ты знаешь, что она у Сенеки? — насторожился Нерон.

— В городе на меня работает множество соглядатаев. Они выследили Агриппину.

— Ты прав. Ее визит к нему взывает подозрения.

— Я считаю, Август, что ваша мать очень опасный человек, и вам лучше держаться от нее подальше.

— Но она любит меня и никогда мне не причинит вреда!

— Именно потому, что вы ей доверяете, она может легко избавиться от вас. Вы не желаете ей уступать, как прежде, вы разводитесь с Октавией, которая ей нравилась, и она вполне способна устранить вас, чтобы посадить на престол кого-нибудь другого.

— Ты опять прав. Мне больно признавать это, но она всегда легко шла напреступления. И хотя я ее сын, я в опасности рядом с ней.

Заметив, как помрачнело лицо Нерона, Тигеллин понял, что сумел убедить его отстранить Агриппину от ведения дел Рима.

— Ее излюбленное оружие яд, — сказал сицилиец. — И поэтому она принимает териак, чтобы обезопасить себя. Но кроме яда она не побрезгует и другими средствам, если нужно кого-либо устранить. У нее в окружении много верных ей людей, готовых служить ей.

— Что же ты предлагаешь?

— Не пускать ее в ту часть дворца, где вы живете. Избегать встреч с ней на пирах, не брать с собой в амфитеатры…

— Я так и сделаю. Спасибо, Тигеллин. В тебе я неожиданно нашел союзника.

— Более того, — продолжал Тигеллин. — Я готов доказать вам свою верность. У вас ведь нет пока причин развестись с женой? Подскажу вам ее — измена. Обвините Октавию в измене, и ваш развод будет оправдан в глазах подданных.

— В измене? — спросил кесарь. — Но с кем она могла мне изменить?

— С кем угодно, — Тигеллин огляделся по сторонам и кивнул в сторону флейтиста из числа придворных музыкантов. — Например, с этим юношей!

— С Эвкером? Он давно служит у меня, и такое обвинение вполне уместно, — промолвил Нерон. — Но где доказательства из связи? Ведь все знают, что Октавия благочестива, и не поверят моим словам без доказательств.

— Я могу подтвердить, что не раз видел Октавию, отдающуюся Эвкеру.

Могу также подговорить моего друга Аникета дать показания, — проговорил Тигеллин. — Перед сенатом я готов подтвердить, что Эвкер ее любовник. И Аникет подтвердит, будто делил с ней ложе.

Нерон согласно закивал головой.

— А разведясь с Октавией я хочу жениться на моей Акте, — заявил он. — То, что она бывшая рабыня, не имеет значения. Я объявлю, что она потомок царей!

— Не торопитесь жениться, Август. Акта прекрасна и вы любите ее, но что, если боги приготовили для вас другую жену?

— Тигеллин! Боги всегда действуют на стороне любви, — улыбнулся Нерон.– Но как только мой развод состоится, я вознагражу тебя. Какие должности ты бы хотел?

Тигеллин почувствовал торжество.

«Наконец-то! Я смог получить то, что так пылко хотел! Ни женщину, ни золото, ни победы. Лишь власть мне нужна», — подумал он.

— Поскольку на меня работает много лазутчиков в городе, и я слежу завашей безопасностью, я бы хотел получить место префекта Рима, господин мой… Но чтобы вам не причинили вреда во дворцах, мне необходим также пост главы преторианцев, занимаемый Бурром.

— Ты получишь обе должности, — заявил Нерон. — Уже сегодня ты станешь префектом, а после развода я дам тебе место Бурра… Единственное, что меня смущает, — это то, что Бурр будет обижен. Все-таки он воспитал меня!

— Вы дадите ему другую должность! — торопливо молвил Тигеллин.

— Если он согласится…

— Как он может не согласиться?! Он же солдат, служащий кесарю! Он обязан повиноваться вашей воле!

— И снова ты прав! Ах, Тигеллин, ты учишь меня быть жестоким! — хмыкнул Нерон.

— Не жестоким, а решительным, — возразил Тигеллин.

— Что ж, я дам моему решительному префекту право самому наводить порядок в Риме и полагаю, что он не только будет все знать о заговорах, но и следить, чтобы мои подданные не устраивали мятежи, — сказал Нерон и зашагал на террасу к своим актерам. — А меня ждут Мельпомена, Талия и Терпсихора, служение которым я избрал, равно как и служение Эвтерпе.

Больше он Тигеллина не замечал, но Тигеллин получил то, к чему стремился. Впрочем, должность главы преторианцев пока еще не стала его, и он опасался, как бы кесарь не передумал и не оставил ее по-прежнему за Бурром.

— С буром пора расправиться, — пробормотал Тигеллин, озабочено и пошел в сторону галереи, где располагались комнаты, занимаемые Нероном.

— Хвалу Бахусу, пой дружно! Пой! Пусть вино струится рекой! — долетело вслед Тигеллину пение актерского хора.

Подозвав стражников, сицилиец объявил им, что Нерон только что назначил его префектом Рима и, что заботясь о безопасности кесаря, он намерен выставить стражу у входа в эту часть дворца.

— Если придет императрица Агриппина потребует встречи с Нероном, невпускайте ее, — велел он. — Что до Сенеки, Петрония или Юлии, то в отношении их Нерон не давал мне таких распоряжений.

Стража покорно выполнила его приказ. Постепенно всем в окружении кесаря становилось очевидным, что Тигеллин приобретает огромное влияние и могущество.

Глава 25

Следующий месяц пролетел стремительно. Он был заполнен чередой взволновавших Рим событий. Сенат признал развод Нерона с дочерью Клавдия и даже не возражал против дерзких свидетельств Тигеллина, который выступил как свидетель, доказывая, что Октавия изменяла мужу с флейтистом. К тому же свидетелям выступил Аникет, говоря, что делил с ней ложе. Октавия даже не смогла возражать, ибо находилась в Кампании. Туда и отправили посланца с сообщением, что развод признан сенаторами.

После случившегося новый префект Рима ждал назначения главой преторианцев, но Нерон не торопился лишать должности Бурра. Казалось, что после развода с женой Нерон вообще перестал замечать Тигеллина. Агриппина по-прежнему не допускалась к кесарю, а у Тигеллина была власть, но Нерон слишком много времени проводил за репетициями, и у всех создавалось впечатление, что теперь его занимает лишь театр.

В конце весны было объявлено о свадьбе Петрония, и на пир в его дом получили приглашение около семисот гостей, включая кесаря и его друзей — актеров. Нерон собирался выступить на пиру в образе Бахуса, участвуя в представлении.

Вечером, после торжественной церемонии, сочетавшиеся браком встречали гостей в трапезной, где рабы Петрония накрывали столы. Петроний расположился на месте хозяина дома, рядом с ним с одной стороны было ложе для ожидаемого Нерона, а с другой — для супруги. Отец Юлии, Гракх, изрядно перебрал еще во время церемонии и теперь прохаживался по трапезной в белой тоге, с золотым венцом на голове, шатаясь и прихлебывая вино из кувшина..

Время от времени он садился возле кого-нибудь из гостей и заводил с ним беседу.

К началу пира прибыл Веспасиан — человек, чьей поддержкой хотели заручиться многие граждане, учитывая его мудрость и бережливость. Это был человек средних лет, знатного патрицианского рода, но предпочитающий умеренность в образе жизни. Он никогда не давал пышных пиров и не любил праздность.

Следом за ним появился Вителлий, окруженный компанией дешевых шлюх, чьи глаза уже блестели от возлияний. Его визит привнес оживление. В прошлом Петроний неоднократно проводил ночи на пирах в его доме, где процветало распутство. Когда-то Вителлий был близок Калигуле, ибо Калигула любил, как и он, лошадей, а потом стал близок Клавдию, ибо Клавдий любил, как и он, азартные игры. Благодаря этим связям он получил сначала должность проконсула в Африке, а затем в Риме звание главы общественных построек. Про него не раз ходили слухи, что он подменяет в храмах золотую утварь на олово, и про то, что не в силах обуздать свое обжорство, он выхватывает из горящих жертвенников мясо. Обжираясь у себя дома, он напрашивался в гости к друзьям, где угощался различной пищей, а позже принимал рвотное, чтобы вновь появилось желание есть. Внешность его в годы юности восхищала человеческий взор красотой, но с возрастом неумеренность и пороки жестоко отразились на нем. Жирный, невысокого роста, с толстой шеей, отекшим лицом он вызывал лишь отвращение.

Учитывая собственное влияние при дворе, Петроний предпочел усадить

Сенеку подальше от места Нерона. Еще ниже располагалось ложе префекта Тигеллина, которого Петроний не желал видеть на своем пиру, но был вынужден принять ради кесаря.

Невеста была в роскошной, драгоценной столе, по краям вышитой золотыми нитями. Ее густые белокурые волосы украшала диадема. Желая сохранить самообладание и не выдать своего волнения, она старалась не встречаться взглядом с Петронием.

— Нерон Кесарь Август! — громко объявил вошедший в двери слуга, и подпение фанфар, император проследовал в зал. Его сопровождала пестрая толпа комедиантов и преторианцы. Бурр отсутствовал, но зато в числе спутников Нерона оказался Марций Квинт.

Нерон занял свое место за столом, а возлюбленная Акта села у его ног.

— Да прибудет с вами любовь! — воскликнул Вителлий супругам. — Счастьежелаем вам!

— Пусть страсть услаждает вас, как это вино, — улыбнулся Нерон, осушивсвой кубок.

Прибывшие с ним актеры заиграли красивую неторопливую мелодию, словно готовя присутствующих к представлению.

— Ты выступишь перед нами, Август? — осведомился Вителлий у Нерона.

— Суть позже. Мое представление будет во славу Бахуса, а значит вы, зрители, должны вкусить к тому времени как можно больше вина.

— Во сколько тебе обошелся пир? — спросил Веспасиан у Петрония.

— Неважно, во сколько он мне обошелся, ведь я стал владельцем того, что не имеет цены, — сказал Петроний и повернулся к Юлии, которая сидела, опустив взор.

— Ответ истинного поэта, — заметил Веспасиан. — Но я хожу по земле, в отличие от тебя, и люблю измерять вещи их стоимостью.

— Ты нагоняешь скуку, Веспасиан, — поморщился Нерон. — Нужно бы тебе дать должность где-нибудь в провинции. Но должность выгодную для Рима.

Ничего не имею против, — промолвил Веспасиан.

— Куда бы ты хотел отравиться? В Германию?

— Юпитер упаси! Там холодно, Август. Я бы предпочел Иудею или Африку.

— Отлично! Согласился Нерон. — Дам тебе звание консула Иудеи. Это провинция, где часто вспыхивают мятежи, а твоя рассудительность позволит нам в Риме быть уверенными в том, что ты справишься с трудностями.

— Благодарю, Август, — промолвил Веспасиан. — Трудности меня не смущают.

— А мне можно должность консула?! — захохотал Вителлий. — Вы дадите ее мне, Август?

— Возможно, — усмехнулся Нерон. — Куда бы ты хотел получитьназначение?

Вителлий что-то пробормотал, но никто его не расслышал, потому что дверь в зал вновь распахнулась, и слуга объявил о прибытии Отона.

Войдя в трапезную в окружении нескольких стражников, он имел взволнованный и озабоченный вид.

— Ave Caesar, — поприветствовал он Нерона.. –я опоздал из-за своего раба, которому мне пришлось определить наказание за воровство. Петроний, позволь поздравить тебя и твою очаровательную жену с бракосочетанием! Я нынче тоже прибыл не один, а с женой.

И повернувшись к стоявшей в отдалении женщине, Отон взял ее за руку.

Поскольку от него многие слышали о красоте Поппеи Сабины, то теперь с интересом ее разглядывали. Высокая, стройная, с тонкой талией, одетая в голубую тунику и того же цвет столу, Поппея выступила вперед. Ее лицо было частично скрыто под тонкой полупрозрачной тканью, но все могли видеть отрытый лоб, вьющиеся белокурые волосы и большие глаза небесного цвета под изгибами изящных бровей.

— Покажи нам свое лицо, — велел Нерон.

Но Поппея лишь кротко попустила взор, изображая смущение.

— Август, моя жена застенчива! — заметил Отон. — И ей не просто будет выполнить твой приказ.

— Я покорюсь, — вздохнула Поппея и, убрав ткань с лица, подняла голову.

По рядам гостей прокатился гул одобрения. Красота Поппеи действительно была неоспорима.

Нерон разделял всеобщее восхищение. Закивав головой, он улыбнулся Поппее.

— Теперь я вижу, что Отон не лгал, рассказывая нам о своей прекрасной жене! Я рад, что ты решила к нам присоединиться на пиру.

— Мне пришлось, господин, — возразила Поппея. — Ведь я всего лишь выполняю волю мужа.

Нерону пришелся по душе ее ответ. С позволения кесаря, Отон занял ложе недалеко от места Сенеки, и Поппея села возле мужа, вновь завернувшись в тонкую ткань.

Постепенно гости пьянели. Угощения на столе менялись с каждым часом. Сначала подали языки фазанов, печень рыбы скар и молоки мурен, потом пришла очередь свиных и бычьих туш, соусов и фруктов.

Когда за окнами наступила ночь, Нерон объявил о начале представления. Он пришел на свадебный пир в одежде Бахуса — золотом хитоне, золотых сандалиях и с золотыми браслетами на руках и ногах. Его рыжие кудри были завиты рядами, глаза подведены, щеки нарумянены.

Но участвуя в представлении, он предпочел скрыть лицо под маской. По его приказу большинство факелов в зале были погашены. Горели лишь те, что озаряли центр зала, где происходило представление. Трапезная погрузилась в полумрак. Заиграли арфы. Опустив голову, держа в руках кувшин с вином, Нерон выступил вперед и продекламировал:

— О, порожденье Зевсова бедра,

О, сын пороков, покровитель всех безумств, Так величает Бахуса молва.

Менады, дивные менады!

Славьте же меня,

Бочка благого, юношу, отца вина!

Следом за этим вступил хор менад, восхваляющих Бахуса, собирающегося посетить свадебный пир.

Гости с удивлением наблюдали за игрой кесаря. Он вел себя как обычный актер — опускался на колени, изображал эмоции, пел, рассказывал о своем герое Бахусе, а потом склонился перед зрителями в поклоне. Во время действа никто не смел разговаривать друг с другом, смеяться или покинуть зал.

Нерон упивался своей ролью, играя ее с вдохновением. Он простирал руки к зрителям, декламируя тексты, опускался на пол в окружении влюбленных в него менад, игриво хватал их за колени и обнимал, показывая безумие Бахуса.

Когда появился Пак, исполняя на свирели нежную музыку лесов, Нерон сраженный красотой звучания, пустился в пляс и менады тотчас присоединились к нему.

Действо завершилось на свадебном пиру, куда Бахус прибыл после череды веселых сцен.

Факелы вновь запалили, и зрители дружно зааплодировали Нерону, который стоял, склонившись перед ними.

— Думаю, тебе следует устроить Нероновы игры, господин! — крикнулВителлий, — Чтобы выступить в числе участников. Пусть все оценят твои таланты!

— О, Вителлий, боюсь я недостоин тягаться силами с музыкантами ипевцами. –ответил Нерон, притворившись смущенным.

Но для всех было очевидно, что слова Вителлия польстили ему и очень понравились.

— Ты великий певец, танцор и актер! И поэтому ты должен принять участие в играх! — возразил Вителлий.

— Я приму участие, если того будут хотеть мои поданные, — сказал Нерон и обратился к Петронию: — Какое у тебя мнение о моем актерском таланте, Арбитр изящества?

— Родись ты простолюдином, сверкал бы на сцене, как золото. А так ты сверкаешь хитоном и браслетами, и поэтому в этом сиянии мало пользы, — молвил Петроний.

— Тебе не понравилось представлении? Ведь это мой подарок тебе!

— В качестве подарка оно было незабываемо! Благодарю, — отозвался Петроний.

Удовлетворенный услышанным, Нерон повернулся к Сенеке.

— А что ты мне скажешь, наставник? Хороший подарок я преподнес моему другу Арбитру изящества?

— Изящный подарок, — проговорил Сенека. — Но всякое искусство есть подражание природе. То, что изначально заложено в душу, всегда получается замечательно. Что такое пьеса, написанная тобой, как ни духовный голос? Что такое роль, которую ту исполнял, как неожиданно проявившаяся частица тебя самого?

Тронутый этими словами, Нерон бросился к учителю и заключил его в объятия.

— Я знал, что ты всегда сумеешь понять меня лучше, чем кто-либо другой, наставник! — воскликнул он. — И пусть весь Рим знает, как сильно я люблю тебя!

— В последнее время мы отдалились друг от друга, как мне думалось, — произнес Сенека.

— Теперь все вновь будет по-прежнему, ведь ты мой главный наставник. Мой отец, мой луч, сияющий во мгле всеобщего невежества! — обведя глазами гостей, Нерон объявил: — Отыне я буду не просто вашим кесарем, но слугой — актером, для которого аплодисменты столь же ценны, как для вас — золото! Если поэта не слышат, значит, его не знают. Я поэт, я актер, я певец! И ради вашего удовольствия я буду исполнять песни и стихи, буду участвовать в пьесах, а позже, если такова станет воля граждан, приму участие в состязаниях!

Гости рукоплескали, желая поддержать его, но в глубине души почти каждый из них пребывал в недоумении. Конечно, многие знали о сумасбродствах Калигулы, но Калигула всегда плевал на мнение подданных и был неукротим. Что до Нерона, то его безумие не казалось столь ярко выраженным, однако все понимали опасность такого правления.

Возвратившись на свое место, Нерон внимал всеобщему восторгу. Сенека видел, что он действительно верил, что аплодисменты звучат от искреннего восхищения зрителей.

— Нет предела заблужденью, — пробормотал философ.

— Кому мы рукоплещем — актеру или все-таки кесарю? Ответ очевиден, — шепнул Петроний на ухо Юлии, и девушка не удержалась от улыбки.

Вновь началась смена блюд, но Арбитр изящества решил предоставить гостям продолжать пир без него. Взяв за руку Юлию и пожелав всем доброй ночи, он удалился в спальню.

Что же до гостей, то они праздновали до самого восхода и разошлись лишь с первыми лучами солнца.

Глава 26

В опочивальне Петрония было тепло и душно от терпких благовоний. Лишь два факела горели в креплениях на стене. Эта просторная изысканно обставленная комната с большой постелью на возвышении видела много страстных ночей. Ведь Петронию уже перевалило за сорок, и он любил красивых женщин.

Опустившись на край постели, Юлия рассматривала статую обнаженной Семелы, которую сжимал в объятиях Зевс. Руки и тело Зевса были мускулисты, лицо исказила гримаса страсти. А Семела юная, испуганная, прекрасная прикрывала от него грудь левой рукой.

— Эта история пылкого желания, — сказал Петроний, заметив, что Юлияразглядывает статуи. — Боги как люди… Мы испытываем одинаковые эмоции.

Смутившись, Юлия отвела взор в сторону.

— Ты веришь в богов? — спросила она.

— Нет, но отношусь к ним как к любопытным персонажам, — молвил Петроний.

— Во что же ты веришь?

— В силу слова над душой человека.

— И это все?

— Для меня это вполне достаточно. Я повидал слишком много несправедливостей, чтобы верить в решения богов.

Опустившись перед Юлией на колени, он взял ее руки в свои ладони.

— Тебе страшно, любовь моя?

Она посмотрела ему в глаза.

Я не все тебе сказала тогда во дворце… есть кое-что обо мне, что ты не знаешь, и что может тебе не понравиться. Я должна была признаться раньше, но не решалась. Но сейчас перед тем, как мне придется тебе отдаться, я обязана все тебе рассказать.

— Я люблю тайны. Говори.

Голос Петрония звучал ровно. Он умел сдерживать свое волнение.

— Тогда откроюсь. Я ценю тебя за человеческие качества. Ты добр и очень умен, но я не могу быть твоей в полной мере. Я не стану тебе союзником в интригах, сотрапезницей на веселых пирах и распутницей по ночам. Моя вера запрещает мне быть жестокой, развратной и праздной. И эта вера мне милее всех наших истуканов, которым мы возводим храмы.

— Иудаизм? — спросил Петроний, нисколько не удивленный услышанным.

— Многие римляне находят радость в сей религии.

— Нет, но начало моей религии было положено в Иудее. Я христианка, Петроний. — Возникло молчание. Юлия ждала, что ей ответит муж. Несколько секунд он размышлял, потом поднес ее руки к губами и поцеловал.

— Христиане проповедуют любовь, — сказал он. — Я много слышал о них. По всей Иудее полагают, что вы смущаете умы людей, но у меня был раб христианин, которого я освободил, и от него я узнал все о вашей вере. Христос призывал к милосердию и самоотречению во имя Бога. И я слышал о его учениках, которые несут его идею людям.

— Они Апостолы, — ответил Юлия.

— Каким образом ты узнала о христианах и начала ходить к ним?

— Узнала от философа, которой иногда приходил во дворец для общения с Сенекой. Этот философ познакомил меня с людьми из христианской общины, — проговорила Юлия. — Ах, как я счастлива, что ты знаешь правду о христианах! Но, почему же ты сам не открыл сердце для нашей веры?

Невесело усмехнувшись, Петроний пожал плечами.

— Наверное, я просто недостоин того, чтобы во что-то верить, — ответил он. — Я только знаю одно — встретив тебя, я впервые за всю мою жизнь осознал подлинную власть женского благочестия, мудрости и красоты. Я полюбил тебя, и хоть ты не чувствуешь ко мне того же, я постараюсь сделать тебя счастливой.

— А я обещаю, что постараюсь стать счастливой ради тебя, — молвила Юлия и позволила ему увлечь себя на постель.

В ту ночь она отдавалась мужчине, но зная, что плотские удовольствия грех, все же не чувствовала раскаяния. Ничто не заставило ее жалеть о том, что она вышла за Петрония.

Глава 27

Время летит быстро. Оно проносится стремительно, как летний ураган, видоизменяя людей, вещи и государства. Но оно движется незримо. И вот одна весна уже сменила другую, а потом ее сменила следующая весна, оставляя позади былое.

Но за эти минувшие несколько лет в Риме мало что претерпело изменения. Веспасиан был отправлен наместником в Африку, а Отон — в Лузитанию. Отон не хотел уезжать, боясь разлуки с любимой женой, но Нерон послал ему приказ развестись с Поппей, и Отон покорился воле кесаря, но остался недоволен решением своего бывшего компаньона. Поппея осталась в Риме, но посещала пиры и праздники во дворце редко, ибо заботилась о своей репутации.

Весной двор Нерона перебирался либо в Анциум, либо в Байи. В последнее время Агриппина и вовсе жила в Анциуме, ибо ее присутствие при дворе сына стало не только нежелательным, но и опасным. Нерон по ней скучал, что очень настораживало ее врагов.

Сборы в Байи, где в этом году Нерон собирался праздновать Квинкватрии, заняли у его свиты почти неделю. Он и сам готовился повеселиться от души и отдохнуть. В поездке его должны были сопровождать Сенека, актеры и Тигеллин. Что до Петрония то он ставил пьесу по своему произведению и не мог покинуть Рим, но он согласился все же отпустить в Байи Юлию. Присутствие Юлии несомненно должно было воодушевить Нерона.

Накануне отбытия императорского кортежа в Байи Акта разыскала возлюбленного в одной из комнат дворца, где он упражнялся в игре на кифаре.

Опустившись у его ног, она нежно склонила голову ему на колено, внимая музыке.

Закончив играть, Нерон отложил кифару и погладил ее по лбу.

— Мне всегда нравились твои черные волосы, — сказал он.

— Ты возьмешь меня в Байи, Август?

— Я бы взял, но вряд ли твое присутствие там одобрит моя матушка. Дело в том, что я послал ей письмо с просьбой прибыть в Байи. Не хочу больше быть ее врагом.

— Как замечательно… Я знаю, что ты очень любишь ее.

Нерон тяжело вздохнул.

— Видят боги, Акта, что и тебя я любил, но вынужден объявить тебе — мы более не можем быть любовниками, — проговорил он. — И я принял такое решение не из-за моей матери…

— Из-за Поппеи Сабины? — спросила Акта. — Я замечала, как ты пылко смотришь на нее.

— Нет, не из-за Поппеи… Я всегда буду ценить твою искреннюю доброту, но я не вправе жениться на тебе. Сенат принял мой развод, но не одобрит супругу — простолюдинку, бывшую рабыню и, к тому же, чужеземку. В гражданах зреет недовольство мной. Я могу возбудить мятеж.

— Конечно, любовь моя, — печально произнесла Акта. — Я и не думала, чтоты на самом деле женишься на мне. Но мне было очень приятно верить в то, что я стану твоей царицей.

Крепко обняв Акту, Нерон прижал ее к себе. Боль пронзила его изнутри, когда он подумал, что больше не сможет обнимать эту девушку.

— Поппея говорит, что я запятнал свою репутацию связью с тобой, но мне все равно, что она думает о нас. Я никогда в тебе не видел рабыню и не расстался бы с тобой, если бы не обстоятельства. Для тебя будет лучше возвратиться к Бурру.

— Никогда! — возразила Акта. — Прошу позволь мне лишь остаться рядом с тобой, как рабыня или друг. Я могу стать тебе полезной.

— Не хочу обидеть такую кроткую и ласковую женщину отказом, — ответил Нерон. — Оставайся при моем дворе. Но не как рабыня, а как человек из моей свиты. Тебе дадут прислугу. Но только впредь не старайся возвратиться на мое ложе.

— Я всегда готова выполнять любые твои желания лишь бы они не оказались жестоки, и лишь бы ты не прогонял меня, — молвила Акта, поцеловав руку Нерона.

— В таком случае, ты присоединишься к числу тех, кто едет со мной в Байи! Иди и займись сборами в путь, ибо мы выезжаем из Рима уже завтра.

Покорившись его воле, Акта отправилась заниматься сборами и хотя ее сердце было разбито, она была счастлива тому, то он позволил ей остаться рядом. Пройдут годы, но ее любовь к кесарю не изменится, хотя ей и придется впредь молчать о своих чувствах.

Спустя сутки мост, соединявший Палатин с Капитолием, был забит кортежами знатных господ, собирающихся вместе с кесарем в Байи. Их паланкины, повозки, конные стражи, пешие слуги, рабы составляли пеструю вереницу императорской свиты.

Нерон намеревался ехать в одном паланкине с Сенекой. Следом за ними готовились выступить Бурр со своими людьми — он все еще занимал место главы преторианцев, несмотря на обещание кесаря, данное Тигеллину. Впрочем, Тигеллин рассчитывал получить эту должность, ибо стал удачливым префектом Рима. Соглядатаи, разосланные по городу, всегда ставили его в известность о происходящих событиях, и, таким образом, он был в курсе людских настроений.

Перед тем, как Нерон сел в паланкин, Тигеллин отозвал его в сторону.

— Итак, господин мой, ваша мать приняла приглашение, Вы по-прежнемутверды в намерениях расправиться с ней?

— Мне придется это сделать, — сказал Нерон. — Увы, но после того, как неделю назад над ее спальней обвалился потолок, и она обвинила Сенеку в покушении, я вынужден устранить ее.

— Хорошо, что вы прислушиваетесь к мнению советников и, в том числе, к моему, — ответил Тигеллин. — Августа очень опасный человек.

— Но у меня есть сомнения…, — вдруг промолвил Нерон.

— Сомнения?

— Она все-таки моя мать, Тигеллин, и я люблю ее!

— Глупости! Вы кесарь, вы правите огромной империей, а эта женщина способна убить вас. Именно поэтому вы обязаны устранить ее прежде, чем она устранит вас!

Нерон издал стон и схватился за голову.

— Как мне тяжело, Тигеллин! — воскликнул он. — И я бы предпочел, чтобы кто-то другой вместо меня сейчас был на моем месте. Я так люблю ее, Тигеллин!

— Но вы же сами не будете ее убивать! — возразил Тигеллин. — От вас лишь требовалось пригласить ее в Байи и хорошо провести с ней время. Когда она отчалит на галере в Бавлы, чтобы оттуда возвратиться в Анциум, убийцы расправятся с ней.

— Я сомневаюсь, признаться… да и моя мать умеет избежать опасностей.

Подозвав какого-то коренастого человека в простом хитоне, Тигеллин подвел его к Нерону.

— А что тебе надо, Аникет? Должности, золото? — осведомился он.

— Нет, — засмеялся человек в простом хитоне. — Я вновь хочу быть вам полезен. Вы не знаете этого, наверное, но я знаком со строительством судов. И под моим наблюдением была сооружена галера, на которой Августа отчалит в Бавлы.

— Я не понимаю…

— А что тут понимать? Я велел построить галеру так, чтобы в плаванииона развалилась на части! Ну, вроде складного корабля — декорации… — Мы с Сенекой видел такую галеру в театре.

— Тогда вы можете вообразить, что ждет Августу в плавании? — молвилАникет. — А если случится кораблекрушение и она утонет в море, то вас никто не обвинит в преступлении.

— Делайте, как вы считаете нужным, — простонал Нерон. — Если бы \вы оба знали, что мне стоит согласиться, на ее убийство! Мне страшно! Мне больно!

И оттолкнув Аникета, он возвратился к своему кортежу.

— Я уверен, что если удастся устранить Августу, ты получишь хорошую награду, — хмыкнул Тигеллин и, хлопнув Аникета по плечу, велел подвести свою лошадь.

Как только Нерон забрался в паланкин, затрубили фанфары, объявляя отбытие. Вереница кортежей потянулась к выезду из Рима.

Глава 28

Лежащий в южной части Кампании, Байи уже много лет служил местом летнего отдыха для римских государей. Изысканный большой дворец располагался вблизи моря и издали был виден с палуб следующих мимо берега судов. Многочисленные галереи, украшенные статуями наяд, куполообразные своды башен, длинные лестницы, ведущие к побережью и нагревающиеся под солнцем, зеленые рощи и сады восхищали взоры любого, кто впервые оказывался здесь. Далее, вдоль берега стояли виллы патрициев, которые предпочитали отдыхать в тех же местах, где кесари. Как и в Анциуме, в Байи летом жили самые знатные вельможи.

В бухте располагался небольшой порт, куда причаливали суда патрициев, родственников кесарей или заезжих торговцев.

Лениво разбиваясь об отмели, голубые валы бросали в раскаленный воздух фонтаны брызг. Сотни чаек кружили над водой, выискивая добычу, и время от времени им удавалось схватить в клюв рыб оттенка серебра.

Агриппина прибыла Байи поздним вечером, через двое суток после того, как туда приехал двор. Она проделала путь на небольшом торговом судне вдоль побережья из Анциума. Лишенная былого величия, могущества и власти, без стражи, которую ей не позволил содержать в Анциуме сын, но сильная духом и решительная она стояла на борту корабля, глядя, как приближается порт.

Нерон прислал Бурра и преторианцев, чтобы встретить ее. Сойдя на берег, она с достоинством выслушала их приветствия.

— Проводите же меня к моему Нерону и дайте мне обнять его. Более я ничего не хочу, — угрюмо ответила она.

Выражение ее лица стало еще более жестким и суровым, чем прежде, но она по-прежнему выглядела прекрасной, и трудно было предположить, что ей уже исполнилось сорок три года. Ее медные волосы, частично распущенные по плечам, а частично собранные на затылке, украшала тяжелая большая корона. Крупный чувственный рот по-прежнему притягивал своей соблазнительностью, но в глубине продолговатых светлых глаз, кроме твердости, таилась боль. Разлука с сыном, которого она любила больше всех на свете, мучила ее. Ее удручала его враждебность и особенно то, что он не доверял ей.

Пройдя за Бурром по лестнице на одну из террас дворца, Агриппина увидела ждущего ее Нерона. Он вновь сбрил бороду и показался ей очень красивым. Самым красивым юношей. Вместе с сыном на террасе она сразу же заметила Сенеку, Юлию и актеров. Тигеллина не было, и она поняла, что сын не велел своему новому другу появляться перед ней.

Увлечение Нерона театром Агриппина не одобряла, но решила, что не будет сегодня упрекать его в том, что он окружил себя актерами. Присутствие Сенеки тоже не радовало ее — она подозревала, что философ настраивает против нее сына и даже подстроил недавний случай с обрушившимся потолком в ее спальне. Только Юлии она могла верить. Много раз Агриппина жалела, что не устроила ее брак с Нероном. Такая, как Юлия, могла бы стать для нее опорой.

— Приветствую, матушка, — проговорил Нерон и обнял Агриппину.

Она сразу почувствовал, как он задрожал.

— Хоть ты и великий актер, а эмоции сдерживать не умеешь, — ответил она.

— Я взволнован, матушка! — И счастлив, что, наконец, мы снова вместе!

Идем же, я приказал устроить пир специально для тебя.

Тронутая его нежным обращением, Августа взяла его за руку.

— Конечно, сын мой. Идем на пир. Нынче я буду хвалить богов за то, чтоони вновь соединили нас, — промолвила она.

В глазах Нерона заблестели слезы, и его пальцы крепко сжали пальцы Агриппины.

— Мне так тяжело, так больно, — вдруг простонал он.

— Но почему? — удивилась Агриппина.

Подоспев к Нерону, Сенека тронул его за плечо.

— Теперь будет все хорошо, кесарь, — сказал Философ.

Но Нерон, покачав головой, отвернулся. Ему хотелось отменить готовящееся убийство и действительно вновь сблизиться с Агриппиной, как прежде. Отведя его в сторону, Сенека стал что-то ему говорить, стараясь убедить в своей правоте.

— Он любит вас, Августа, — произнесла Юлия. — Все то время, что вы не виделись, он переживал. И сегодня весь день ему было не по себе…

— Ты понимаешь моего сына, — кивнула Агриппина. — Жаль, что тебе пришлось выйти замуж за Петрония.

— От судьбы не уйдешь.

Возвратился Нерон, сопровождаемый Сенекой. Он выглядел спокойным и решительным.

— Идем, матушка, — повторил он ровным тоном и, вновь взяв Агриппину за руку, зашагал с ней по галерее.

Агриппина много раз бывала в Байи и хорошо знала расположение комнат во дворце. Миновав длинный коридор и лестницу, она рядом с сыном вошла в широкий просторный зал с высокими двухстворчатыми дверями. При их появлении запели фанфары, а гости, разместившиеся вдоль столов, согласно занимаемому положению, встретили Августу взрывом аплодисментов.

— Они тоже рады твоему прибытию ко двору, — сказал ей Нерон.

Подведя Агриппину к ложу, предназначенному императрице Рима, он громко объявил гостям:

— Вы здесь для услады Августы! Это она хозяйка дворца и ваша госпожа!

Затем он опустился на свое ложе и, подозвав слугу, что-то шепнул ему. Слуга кивнул и исчез среди гостей. Агриппину насторожил его поступок, ибо она все еще не доверяла ему. Но через пару минут, когда слуга возвратился, она поняла, что ошибалась, подозревая его. Держа серебряный ларец, слуга открыл его пред Августой. Внутри лежал золотой браслет, украшенный алмазами.

— Мой подарок тебе, — молвил Нерон и поднес к глазам свой изумруд, чтобы через него лучше видеть ее реакцию.

Агриппина заулыбалась, взяв ларец и достав браслет.

— Ах, сын мой… благодарю! Я буду всегда носить твой подарок в знак того, что между нами единство и любовь! — сказала она, надевая браслет на запястье.

Раб отведал предложенные ей угощения. Подавали в основном рыбную печень, жареную рыбу и моллюсков. Легкое вино Нерон сам отпил из кубка Агриппины., прежде чем дал ей, чтобы показать, что никто не намерен давать ей отраву.

Среди гостей в зале Агриппина не увидела ни Тигеллина, ни Акту, ни Поппею Сабину. Здесь не было никого, кто вызывал бы ее гнев. Тигеллин не показывался ей на глаза. Акта тоже избегала встреч. Агриппина даже подумала, что сын мог оставить Акту в Риме. Что же до Поппеи, то в Анциум к Августе поступали сплетни о связи ее сына с женой Отона. Сначала она пропускала их мимо ушей, но когда Отон развелся и уехал в Лузитанию, Агриппина заволновалась. Под видом ложного благочестия Поппея могла стать женой Нерона, а до Агриппины доходили разговоры о ее уме. Следовательно, в лице Поппеи Августа получит соперницу в борьбе за власть.

— Где же твоя милая Акта? — спросил Агриппина.

— Она приехала вместе со свитой, но я перестал с ней близко общаться, — сказал Нерон. — Ради тебя, матушка. Ведь ты не хотела, чтобы я встречался с бывшей рабыней.

— Ради меня?! — фыркнула Агриппина. — А может ради Поппеи?!

— Нет. Поппея для меня ничего не значит. Я даже не позволил ей ехать с нами в Байи, — возразил Нерон.

Удовлетворенно наклонив голову, Агриппина принялась за еду.

— Для меня было бы предпочтительнее, чтобы ты возвратил Октавию из ссылки и вновь женился на ней. Ее любят римские граждане, а она неустанно пишет в Сенат требования восстановить ее в правах. Она согласна признать себя лишь сестрой кесаря.

— Как скажешь, матушка, — ответил Нерон. — Если тебе хочется видетьмоей женой Октавию, я покорюсь.

Агриппина с сомнением взглянула на него.

— А ты не лжешь мне, сын?

— Отнюдь. Я не хочу, чтобы между нами возникали ссоры, ведь ты так любишь меня, — сказал он.

Что ж… ТЫ все-таки добрый мальчик, — молвила Агриппина. — И ведь ни для кого не было очевидным, что обвинения в прелюбодеянии, которые давал Тигеллин — грязь, мерзость и клевета. Кстати, где он? Где твой верный Тигеллин?

— Он прибыл со мной, но я держу его подальше от себя, потому что мне надоела клевета на мою мать, раздающаяся из его уст.

— Ты все делаешь правильно. Тигеллин горазд клеветать на всех, если ему есть от этого выгода.

Последовало небольшое представление, в котором, однако, Нерон не участвовал из-за Агриппины. Августа не одобряла его выступления, как актера, а он не желал раздражать ее.

По окончании пира он сам проводил Агриппину в предоставленную ей спальню.

— Не тревожься. Я буду в соседних комнатах, — шепнул он, целуя ее в шею.

— Ах, сын мой… Я счастлива, что мы снова вместе, — ответила она.

— Хочешь, я отправлюсь к тебе и полежу с тобой, пока ты заснешь, как раньше?

Но кесарь знал, что если останется со своей матерью наедине, то во всем ей признается и уже не сможет осуществить свой план убийства. Он не хотел убивать ее и старался заставить себя быть сильным, чтобы не отказаться от расправы над ней.

Погладив его по щеке, Агриппина нахмурилась.

— Ты весь горишь. У тебя жар.

— Я просто много времени провел днем на солнце, — ответил он и поторопился скрыться за поворотом коридора.

Кровь бешено стучала у него в голове. Его тошнило. Ноги отказывались повиноваться. В глазах темнело.

Ворвавшись в свою опочивальню он упал на кровать, вцепившись руками в полог и закричал:

— Не могу! Не могу!

Рабы в недоумении застыли у лестницы, ведущей на возвышение, где стояло ложе. Они не смели утешить Нерона или позвать к нему кого-нибудь из приближенных. Муки души были словно физически ощутимы, и эти муки раздирали ему грудь.

— Не могу! Я хочу, чтобы на моем месте был кто-то другой! Я не в силах совершить такое чудовищное преступление!

Но никто не пришел поддержать его. И только рабы были свидетелями этой душераздирающей сцены искреннего человеческого страдания.

Через час, обессилив, Нерон забылся тяжелым сном, и снились ему огромные галеры, разваливающееся на части среди бурных черных волн.

Глава 29

Днем, после завтрака, Агриппина собралась отчаливать в Бавлы. Она хотела возвратиться оттуда в Анциум и подготовить дворец к приезду сына.

Нерон подарил ей корабль с командой моряков и отряд стражи.

Провожая Агриппину на пристани он долго и нежно сжимал ее в объятиях.

— Все же ты бледен и у тебя жар, — заметила Агриппина. А ведь сегодня ты еще не выходил на солнце. Обещай, что покажешься Андромаху, пусть он осмотрит тебя.

— Хорошо, — ответил Нерон, все еще обнимая ее.

Свита кесаря, пришедшая вместе с ним на пристань была тронута его нежным отношением к Агриппине. Лишь рабыня Ацеррония и один слуга, Креперей Галл составляли свиту Августы, прибывшую с ней из Анциума. Они взошли на палубу раньше госпожи и издали наблюдали за расставанием.

— Удачного плавания, — сказал Нерон и, поцеловав Агриппину в грудь, стремительно зашагал по пристани ко дворцу.

Встревоженная его самочувствием, Августа поднялась на корабль. Был сразу же отдан приказ отчалить, и галера двинулась к выходу из бухты.

Агриппина долго стояла на палубе, глядя, как тает вдали дворец сына. На душе у нее была необъяснимая тяжесть, и хотя Нерон раскаялся в непокорности, ее одолевали мрачные предчувствия. Ей казалось, что она видела сына в последний раз.

Спустившись в каюту, она, наконец, заставила себя успокоиться. Здесь было прохладнее, чем на палубе. Снаружи стоял жаркий полдень, и солнце ослепительно сверкало на глади воды.

Ацеррония села у ног госпожи и взяла ее за руку.

— Почему вы печальны, ведь Нерон раскаялся, — спросила она.

— Мне думается, у него лихорадка. Я волнуюсь за его здоровье, — ответила Агриппина.

— Все же он любит вас! Он подарил вам галеру и такой ценный браслет! — и Ацеррония с восхищением взглянула на браслет, полученный Агриппиной на пиру и ярко сияющий на тонком запястье.

Агриппина в рассеянности прижала руку к груди.

— К тому же, если вы простили его, это означает, что вы вновь будете править Римом, — продолжала Ацеррония. — Вы расправитесь с врагами.

Наверное, они уже догадываются о том, что их ждет, и трепещут.

На ступеньках послушались шаги, и в каюту вошел Креперей Галл.

— Вы довольны визитом, госпожа? — спросил он.

— Да, — кивнула Агриппина — Все эти подарки, слуги, стражники… Нерон раскаялся. Я рада.

— Потому что вы очень любите его, — молвил Креперей.

Внезапно раздался громкий треск, как будто ломалась мачта или судно село на мель. На палубе послышались взволнованные голоса команды.

— Дно треснуло? — ужаснулся Креперей, а рабыня прижалась к ноге Агриппины.

Все случилось стремительно. Крышу каюты проломила железная балка и упав внутри, разбила голову Креперею. Палуба ушла под воду из-под ног Агриппины и ее рабыни. Заверещав, Ацеррония стала отчаянно биться в воде.

— Держись! — шепнула Агриппина, обхватив ее за талию.

Но рабыню душила паника.

— Спасите меня! — Спасите! Я Августа! Я Агриппина! — Вопила она.

Среди обломков тонущей галеры Августа увидела команду, заблаговременно перебравшуюся в лодки. Вырвавшись, Ацеррония навалилась на кусок мачты, продолжая кричать, что она Агриппина.

Нырнув под воду, Августа поплыла в сторону берега. Вынырнув, чтобы набрать воздуха, лона вновь увидела вдали Ацерронию. Один из матросов со всего размаху разбил ей затылок ударом весла.

Соблюдая хладнокровие, стараясь унять обуявший ее ужас силой воли, Агриппина вновь поплыла к берегу. В этом месте было слабое течение, и она легко преодолевала расстояние.

Сломанная галера и убийцы остались позади.

«Я спаслась! Я выжила! Но неужели все случившееся произошло с согласия Нерона? Возможно! О, Юпитер! Отказываюсь верить!» — подняв голову, она на миг взглянула в синее небо. Солнце ослепительно сияло, разливая зарево лучей. У Агриппины заболело в груди. Ей хотелось рыдать, но она снова взяла себя в руки.

Впереди покачивались на воде две рыбацкие шлюпки. Заметив плывущую одинокую женщину, рыбаки приветствовали ее веселыми возгласами, приняв за купающуюся патрицианку. Поравнявшись с ближайшей шлюпкой, Агриппина ухватилась за корму и бессильно склонила голову.

— Что ты делаешь так далеко от берега, прекрасная наяда? — игриво спросил рыбак.

— Я императрица Агриппина, — проговорила она. — И, возвращаясь из Байи, я попала в кораблекрушение. Мои слуги утонули. Доставьте меня в одни из домов кесаря, что вблизи Байи.. Он сейчас находится во дворце, а я не желаю его волновать.

Изумленный рыбак подал ей руку и затащил в лодку. Года три назад ему доводилось видеть Агриппину издали, но он хорошо ее запомнил. Разглядывая эту высокую статную матрону, он осознавал, что перед ним была действительно Августа.

— Я пока не смогу щедро тебя вознаградить, — предупредила она.

— Неважно, — ответил Рыбак. — Я хочу служить Риму.

И взяв весла, он принялся грести в направлении темнеющей на горизонте линии берега.

Глава 30

Наступила ночь. Во дворце Нерона все давно спали. Но он бодрствовал. Сидя в опочивальне у выхода на террасу он внимал рокоту волн, разбивающихся о берег. Он ждал новостей. Пред глазами у него висел туман, в ушах шумело, ему было трудно дышать.

В половине первого ночи он уловил какие-то голоса с улицы и почувствовал, что теряет самообладание. Пальцы его рук уцепились в подлокотники кресла.

Стук в двери заставил его вздрогнуть. Он с трудом повернул голову. На пороге стоял раб.

— Говори, — прошептал Нерон.

Прибыл посланец от вашей матери, ее вольноотпущенник Агерм. Он привез вам сообщение: с Августой произошел несчастный случай — она попала в кораблекрушение, но ей удалось спастись. Ее подобрали рыбаки, и теперь она на своей вилле в Байи.

Радость, которую в первую минуту вдруг испытал Нерон, почти сразу сменил страх. Этот страх сжал его душу и заставил почувствовать мучение еще большее, чем когда он разрешил утопить Агриппину, ведь теперь она вероятно уже обо всем догадалась и непременно убьет его.

— Сделай для меня вот что, — промолвил он и, отцепив от пояса кинжал, дал рабу. — Незаметно сунь его Агерму, когда стражники прибегут на мои крики. Я буду вопить, что меня хотят убить, и возникнет впечатление, будто Агерма подослали со мной расправиться.

Не задавая вопросов раб склонил голову и исчез за дверьми. Через пять минут в спальню кесаря проследовал смуглый человек в вышитом хитоне, которого сопровождали преторианцы Нерона. Раб незаметно встал сзади посланца.

— Мы его обыскали, — сообщил один из стражников. — И не нашли при нем оружия.

— Покиньте зал, — велел им Нерон. — Я хочу беседовать с Агермом наедине.

Стражники вышли в коридор, заняв посты у его дверей. Но раб остался.

— Возрадуйся, повелитель! — воскликнул Агерм. — Ибо Августа Агриппина, попав в кораблекрушение, выжила. Сейчас она на вилле, в двух милях от твоего дворца и шлет тебе послание, в котором сообщает, что с ней все в порядке.

— Но это значит, что она решит, что это я подстроил кораблекрушение изахочет расквитаться со мной, — пробормотал Нерон.

Агерм недоуменно посмотрел на него.

— Августа не говорит ничего дурного о вас, повелитель..

— А разве может быть иначе?! Но она коварна и умна! И она прислала тебя, чтобы меня убить!

— Нет, повелитель. Вы заблуждаетесь, — возразил Агерм.

Но кесарь, упав вдруг на колени, простер к нему руки, словно защищаясь от удара, и воскликнул:

— Спасите! Спасите меня! Прошу тебя, Агерм, не убивай меня!

В ту же секунду раб сунул Агерму кинжал. Ворвалась стража Увидав кесаря, который молил посланца о пощаде, они бросились на Агерма и схватили его. Кинжал со звоном ударился о каменный пол.

— Оружие, — прошептал Нерон.

— Но мы же его обыскали, — молвил один из стражников.

Не поднимая голову, кесарь угрюмо ответил ему:

— Арестуйте арба! Это он дал Агерму мой кинжал, чтобы тот выполнил приказ Августы и убил меня. Они действовали заодно.

— Государь, я не виноват! — закричал раб.

— Повелитель, мне вовсе не было приказа вас убивать! — возмутился Агерм.

— Уведите их в темницу, — приказал Нерон. — И предайте казни до восхода. А еще вы должны разбудить Сенеку и Афрания Бурра и привести их в мою спальню.

С трудом удерживая сопротивляющихся аресту Агерма и раба, стражники оставили комнату. Рассеяно глядя на то, как луч факела мерцает на лезвии кинжала, Нерон негромко молвил:

— Кто после этого скажет, что я не истинный актер?

Ему было страшно, но постепенно паника отступала. Он слишком дурно себя чувствовал, чтобы паниковать. Сцена, разыгранная перед стражей, отняла у него последние силы. С трудом встав с пола, он опустился в кресло. Его трясло в нервной лихорадке, но он знал, что от него требуются решительные действия. Теперь после кораблекрушения пощадив Агриппину, он мог подвергнуть опасности и себя, и Сенеку.

Бурр пришел первым. Судя по виду, он еще не ложился спать.

— Мне сказали, что ты настаивал на встрече, государь, — проговорил он.

— Я в опасности, Афраний… Рим в опасности…, — ответил Нерон.

— Но что произошло?

Агриппина попала в кораблекрушение и, наверное, считает, что его подстроил я.

Дверь открылась, и появился Сенека. Философ уже лег спать, когда его побеспокоили. Закутавшись в хитон и плащ, он выглядел угрюмым и хмурым. Но едва увидев Нерона, он забыл собственное недовольство. Никогда прежде Нерон не был в таком ужасном состоянии — его лицо удивило воспитателя бледностью, по лбу стекал пот, под глазами залегли тени.

— Ты болен, мой мальчик? — спросил он и, подойдя к Нерону, бесцеремонно пощупал его пульс, а затем потрогал щеки.

— Да… да… болен… Но меня могут и вовсе убить, — пробормотал он.

— Агриппина попала в кораблекрушение, — сказал Бурр. — Решив, что все это было подстроено сыном, она непременно захочет убить его.

— Не только меня, — ухмыльнулся Нерон. — Но и тех, кто мне верен…

Взор Сенеки помрачнел. Из этой ситуации мог быть только один выход. Стало очевидно, что если Августу не опередить, ничто не спасет ее сына от гибели.

— Признайся мне, ты отдавал приказ подстроить кораблекрушение? — осведомился он у Нерона. — Говори или я не смогу дать тебе справедливый совет?

— Да, — простонал Нерон. — Я договорился с Аникетом, чтобы он развалил галеру, которую я подарил мой матушке.

Возникло молчание. Повернувшись к Буру, Сенека вдруг холодно спросил:

— Можно ли отдать преторианцам приказ убить Агриппину?

— Мои преторианцы верны всему роду Цезарей и не посмеют поднятьоружие против дочери Германика, — возразил Бурр. — Если Аникет не сумел утопить ее, то пусть сам решает, как ему с ней теперь быть.

— У Аникета есть свои люди из числа моряков… — с трудом произнесНерон. Его вновь тошнило.

— Я прикажу Аникету взять моряков и расправиться с Августой, — молвил Бурр. — Но преторианцев дам только в качестве стражи. В дом Агриппины они не войдут.

— Хорошо, — кивнул ему Сенека и, обняв Нерона, прижал к себе его голову.

Оставив их, Бурр вышел из спальни. А Нерон отчаянно зарыдал, уже не стараясь скрыть чувства.

Глава 31

Вилла, принадлежащая Августе в Байи, не охранялась стражей с тех пор как она удалилась из Рима. Оставив лодку рыбка, она взбежала по ступенькам на крыльцо, пересекла галерею и, войдя в спальню, потребовала к себе Агерма. Послав его с сообщением к сыну, она переоделась в сухую тунику и распустив волосы, легла на постель.

У нее не было никаких сомнений в том, что кораблекрушение подстроил сын. В ее душе бушевали гнев, боль и отчаяние. Страха она не испытывала. Трудные годы жизни при Калигуле, постоянная опасность, лишения, гонения, угрозы — научили ее не бояться.

— Он победил, — пробормотала Агриппина, вспомнив то, как трепетал перед ней накануне сын. Трепет вызывала его нерешительность

Постепенно за окнами стемнело. Наступила ночь. Воздух, врывающийся в окна, пах водорослями.

Агриппина знала, что ничто не спасет ее от ареста или убийства. Нерон ее боялся, но зря. Она бы никогда не причинила ему вреда, но он не понимал этого. Ее острый слух уловил топот конницы. К воротам виллы подъехало несколько всадников.

Приподняв голову, Агриппина насторожилась. Ее рабыня — одна из последних, кто еще служил Августе на вилле в Байи, — скользнула к выходу из зала. Заметив, что она уходит, Агриппина тяжело вздохнула:

— И ты меня покидаешь!

Ничего не ответив, рабыня вышла. Агриппина ее не осуждала, ведь та спасала свою жизнь.

Во дворе забряцало железо. Несколько человек проследовали на крыльцо, а потом их гулкие шаги зазвучали на лестнице и в коридоре.

Агриппина тревожно ждала их.

Ее спальня была погружена в сумрак. Лишь два факела пылали в углах.

Первым в зале вошел Аникет. В прошлом Агриппина сама назначила этого вольноотпущенника в свиту сына, но потом отстранила его от службы и почти забыла о нем. За ним появились двое знакомых прежде ей людей — триерах Геркулей и флотский центурион Обарит.

— Нас прислал кесарь, — мрачно сообщил Аникет.

Агриппина села на постели. В ее взоре горела твердость.

— Вы пришли меня убить? — спросила она.

Подняв меч, Геркулей сделал к ней шаг. Обарит уже успел обнажить оружие. Втроем они окружили постель. Аникет вцепился в ее запястья и снял браслет, подаренный сыном.

— Вы собираетесь убить меня?! — вновь промолвила Агриппина.

Вместо ответа Геркулей с размаху ударил ее по голове рукояткой меча.

Издав вопль, Агриппина упала на подушки. Аникет последним выхватил свой меч.

— Поражай чрево! Чрево! — крикнула Августа, и почти одновременно с ее словами острие меча Обарита пронзило ей живот. Взвыв, она видела как из нее на постель хлынул поток крови. А затем Аникет проткнул ее своим мечом еще не менее дюжины раз, поражая не только чрево но и грудь, бедра, и шею.

— Она убита? — осведомился Геркулей, глядя на дело своих рук.

— Да, — мрачно отозвался Аникет и повертел в окровавленных пальцах браслет. — Я передам эту вещицу Нерону в знак того, что мы осуществили расправу.

Уходя из спальни, все трое оставляли за собой кровавые следы. Кровь забрызгала их руки, лицом и одежду. Она стекала с мечей, которые они не убрали в ножны.

Возвратившись к ждущим их преторианцам и не заботясь о том, какое впечатление произвел их внешний вид, убийцы вскочили на коней. В ночи, пользуясь лишь светом звезд, горящих в весеннем небе, они поехали назад во дворец.

Глава 32

Ожидание сводило Нерона с ума. Он то начинал рыдать и раскаиваться в содеянном, желая послать вслед Аникету слуг с приказом отменить расправу, то вновь его охватывал страх пред Агриппиной.

— Ах, Сенека, поему все это случилось именно со мной? — говорил он. — Почему ни с Октавианом, ни с Тиберием, ни с Клавдием?! Почему именно я должен был оказаться в ситуации — выход из которой один — преступление!

— Промысел богов, — предположил Сенека, который тоже нервничал, ожидая известий, но умел держать себя в руках.

Нерон невесело усмехнулся.

— Боги… А есть ли эти боги? Я сомневаюсь. Раньше я верил в них, а теперь нет. Быть может, римских богов вовсе не существует, а существуют какието другие… Поппея, например, верит в иудейского бога. А я… я не знаю во что мне верить.

— У тебя жар, Нерон… Поэтому ты не веришь сейчас ни во что, — ответил Сенека.

В это время с улицы донесся конский топот. Превозмогая дурное самочувствие, Нерон подался вперед и выглянул в окно. Свет горящих у крыльца факелов озарил подъехавшего Аникета и его сообщников.

— О, нет! О, нет! — Зашептал Нерон, крепко зажмурившись. — Они возвратились, значит моя мать убита… о, боги… это я ее убил… Я ее убил…

Сенека хмуро наблюдал за ним. Философ сокрушался, что все его усилия воспитать из Нерона великого императора Рима не удались. Но слабый государь внимал ему, слушался его и именно поэтому Сенека обрел невиданную власть. В глубине души это радовало Снеку

За дверью послышались громкие голоса. Стражник, вошедший в комнату, сообщил, что кесаря хочет видеть Аникет.

— Пусть войдет, — сказал Сенека.

Проследовав в спальню, вольноотпущенник отвесил поклон. Меч его был убран в ножны, но одежда и лицо все еще покрывали капли крови.

«Ее кровь… о, нет… я убийца!» — промелькнула мысль у Нерона, когда он увидел вошедшего.

— Ваш приказ исполнен, повелитель, — холодно произнес Аникет и, достав из-за пазухи золотой браслет, протянул кесарю. — Я снял его с руки Августы перед расправой над ней.

Поднявшись с кресла, Нерон сделал к Аникету несколько шагов и дрожащими пальцами взял браслет. По его бледным щекам текли слезы.

— Я подарил сей браслет ей… на нем ее кровь, — прошептал он и потеряв сознание, упал на руки Сенеки, который успел его подхватить.

Очнулся Нерон в своей постели. Его била дрожь, но тело словно горел внутри. Вокруг висел полумрак. Лишь зарево светильника слабо мерцало в углу. Кто-то шевельнулся на ступеньках, ведущих к возвышению, где была его постель.

Повернув голову, он увидел Акту. Кроме нее в спальне никого не было.

— Хвала богам тебе лучше, — сказала она. — У тебя горячка. Андромах боялся, что ты погибнешь, но теперь опасность уже миновала.

— Где Сенека? — спросил Нерон.

— Он дежурил у твоей постели двое суток, но он стар и ему пришлось уйти, чтобы немного отдохнуть. Я с тобой провела всю ночь.

Застонав, Нерон охватил голову руками.

— Я совершил такое, Акта, что не прощу себе никогда! Никогда! Никогда!

Обняв кесаря, Акта постаралась его успокоить.

— У тебя не было выбора, Нерон. Мне так о случившемся сказал Снека, а он мудрец.

Отстранившись, Нерон упал на подушки.

— Будем считать, что это так, — прошептал он и внял с руки браслет из кожи кобры, который по мнению Агриппины защищал его от опасностей. Впредь Нерон не хотел носить его, чтобы воспоминания об Агриппине не будили в нем ужасную, чудовищную боль.

В последующие дни он выздоравливал. Лихорадка была побеждена его крепким здоровьем, и уже через неделю двор мог возвращаться в Рим. Никто не высказывал Нерону осуждения по поводу убийства. Все понимали, что власть отныне полностью принадлежала ему и нескольким людям, к которым он благоволил. Ни Сенат, ни патриции не посели выступить против него. Но простые граждане Рима не одобряли расправу над Агриппиной, которая нравилась им и потому что была дочерью Германика, и потому что мудро правила… однако, Нерон усыпил их недовольство чередой гладиаторских игр и проведением театральных выступлений. Жизнь вновь потекла своим чередом.

Глава 33

Случается порой так, что лишь одно совершенное преступление способно открыть собой вереницу последующих.

Убийство Агриппины отразилось на Нероне. ОН стал больше времени проводить на пирах, где предавался разврату, или в театрах, где участвовал в различных постановках. И если раньше он страдал, совершая преступления, то со временем жестокость начала овладевать им в полной мере. Себя он считал великим актером, и того же мнения придерживалось его окружение. То коварство и склонность к лицемерию, которые прежде ему приходилось проявлять ради обстоятельств, теперь доставляли ему удовольствие. Теперь получив приглашение к нему на пир, человек не знал, что его ждет — угощение или взятие под стражу.

В угоду окружению он перевел Октавию из заключения в Кампании на остров Пандатерия. Оттуда она уже не могла досаждать Сенату письмами, с требованием возвратить ее в Рим. Впрочем, Тигеллин был опытным префектом и через своих лазутчиков знал все, что происходило в городе, знал настроение простолюдинов и то, о чем беседуют в трактирах путешественники. Ему докладывали, что граждане Рима недовольны изгнанием Октавии и страстно желают е возвращения. Нерону он пока не сообщал новости, связанные с Октавией. Но недовольство увеличивалось, и Тигеллин понимал, что рано или поздно ему придется это сделать.

— Он долгие годы не дает мне должность главы преторианцев, — сказалТигеллин Поппее во время прогулки по саду на Капитолии. — Мне надоело ждать, пока неугодный мне Бурр уйдет со службы или станет неугоден при дворе.

— Что ты хочешь от меня, Софоний? Я же не могу дать тебе должность, — ответила Поппея, неторопливо шагая по аллее среди кипарисов рядом с Тигеллином.

В высоких зеленых кронах щебетали птицы. Буйно цвела акация, розы и черемуха.

Поппея по обыкновению завернулась от любопытных взглядов в полупрозрачную ткань, но ее большие глаза сверкали холодно и решительно.

Сзади шли два ее охранника, вооруженные мечами.

В вечерний час, когда жара уже спадает, но еще не стемнело в садах, на Капитолии было много гуляющих. Патриции вели беседы друг с другом под статуями героев, воины потягивали вино, вспоминая свои победы, а чумазая ребятня играла в салочки или в прятки среди кустов.

— Поппея, ты возлюбленная кесаря… по крайне мере так мне кажется, — продолжал Тигеллин. — И ты могла бы повлиять на него, выпросив для меня должность.

— На мне он тоже не торопится жениться, — огрызнулась Поппея. — И всему причиной эта Октавия, которую так любят граждане.

— Поверь, с Октавией мы расправимся, — хмыкнул Тигеллин.

— Каким образом?

— Я объясню Нерону, что оставлять ее в заточении опасно, и предложу избавиться от нее.

Схватив Тигеллина за руку Поппея, нервно сжала его пальцы.

— Если тебе удастся уничтожить Октавию, я использую все свое влияние, чтобы добыть для тебя должность главы преторианцев, — сказала она.

— Еще вчера я бы с радостью принял твое предложение, но сегодня меня оно не интересует. Повторю — мне надоело ждать, и я решил убрать с дороги

Бурра. Ночью я ходил к Локусте за отравой, и утром отравил то, что она дала Бурру под видом лекарства. У Бурра болит горло уже месяц.

— Но Бурр не верит тебе и не станет принимать лекарство, — ответилаПоппея, которую испугало то хладнокровие, что звучало в голосе Тигеллина, когда он говорил о таких вещах, как убийства.

«Поистине, Тигеллин не считается ни с кем, ни с Богом, ни с людьми», — подумала она.

Обняв ее за талию, Тигеллин нежно привлек ее к себе.

— Я послал ему лекарство не от своего имени, а от имени Нерона, — молвил он.

— Но ведь все обвинят в преступлении кесаря! — воскликнула Поппея.

— Нет, — ухмыльнулся Тигеллин. — Все подумают, что Бурра сразила болезнь.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 488
печатная A5
от 919