электронная
488
печатная A5
867
18+
Римская дилогия

Бесплатный фрагмент - Римская дилогия

Объем:
640 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4496-0126-1
электронная
от 488
печатная A5
от 867

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Император Нерон

роман

Пролог

Ранним декабрьским утром, когда солнце еще лишь показалось из-за линии горизонта, разливая зарево на поверхности моря, во дворце кесарей под городом Анциум стала известна радостная новость. Облетев залы и галереи, она достигала ушей слуг и стражников, а затем передавалась из уст в уста по всему побережью. У сестры императора Агриппины родился первый и единственный ребенок.

Лучи, проникая в полукруглые окна ее опочивальни, касались постели. Агриппина лежала среди шелковых простыней и покрывал, разглядывая своего мальчика.

Повитухи только что ушли и возле нее была лишь кормилица Александра, заранее найденная для ребенка, и звездочет, который склонившись над столом внимательно изучал карту неба.

— Правда он очарователен?! — спросила Агриппина, касаясь пальцем крохотного детского носика.

Голос у нее был громкий, глубокий, но обворожительный.

— Да, у вас очаровательное дитя, госпожа, — улыбнулась Александра. — И по возрасту лишь немногим моложе моего Туска. Думаю, они будет когда-нибудь дружить.

— Ах ты, дорогое мое дитя, — протянула Агриппина.

— По гороскопу он Стрелец, что хорошо, — заговорил астролог. — Стрелец — сильный знак. В момент его рождения Солнце вошло как раз в созвездие Стрельца, а это значит, что дитя приобретет царскую власть. Да… именно так.

Ваш сын, госпожа, будет царствовать.

— Слышишь, дитя, ты будешь кесарем! — молвила Агриппина, погладив щеку сына.

— Есть так же и дурные знаки, госпожа, — молвил звездочет. — Судя по моим подсчетам, при появлении вашего сына случилось затмение Луны, а сие означает, что царь, которым он станет, не принесет своему народу ничего хорошего.

— Разве столь важно для него творить великие дела? Главное, что он всетаки станет кесарем! Посмотри на моего брата Гая! Он сидит на престоле, хоть и вершит скверные поступки, — возразила Агриппина. — А потом все важное для народа могут исполнять другие люди. Верные советники, например. И меня воодушевляет то, что мой сын получит власть!

В этот момент в коридоре раздались шаги, двери распахнулись, и в опочивальню вошел высокий человек средних лет с усталым взглядом и густыми седыми волосами. Он был богато одет, а его руки украшали золотые браслеты и драгоценные перстни.

— Я пришел взглянуть на моего ребенка, — сказал он и склонился над постелью Агриппины, где лежал ее сын.

Мальчик открыл глаза и взглянул на отца.

— Синева очей совсем как у тебя, Агриппина. Да и вообще он пойдет в породу Юлиев.

— Домиций, только что астролог сделал интересное предсказание, — произнесла Агриппина. — Он объявил, что наш сын будет кесарем, но не совершит добрых дел для империи.

— Ничего удивительного, — пожал плечами Домиций. — Что доброго могло родиться от таких, как мы?

— Разве ты не изумлен тем, что твой сын станет кесарем?!

Домиций погладил веснушчатое лицо жены и печально улыбнулся.

— А разве с такой матерью, как ты, ему сможет кто-то помешать стать кесарем? О, Агриппина! Я ведь на тридцать лет старше тебя и многое успел повидать в жизни. То, что ты честолюбива и умна, я понял сразу, едва с тобой встретился. Если наш сын и будет править, то лишь благодаря тебе, — и, поцеловав жену в губы, Домиций вышел из опочивальни.

— Можно мне подержать дитя? — спросила Александра, но Агриппина никак не могла заставить себя отдать ей на руки сына.

Сестра императора чувствовала, что уже очень любит своего мальчика.

* * *

На девятый день, перед очищением, прибывшая в Рим Агриппина решила представить сына ко двору. Она не желала даже на несколько часов расставаться с ним и поэтому, отправившись во дворец Гая Калигулы, взяла дитя с собой.

В то время Гай проживал в старом доме кесарей, возведенном Октавианом Августом на Палатине. Пройдут годы, прежде чем он построит свой собственный дворец, который будет восхищать подданных размахом и красотой.

Сидя в кресле на возвышении Гай с интересом наблюдал за тем, как его дядя Клавдий играет в кости с двумя стражниками. Клавдий расположился на ступеньках, ведущих к возвышению и, казалось, не обращал на происходящие вокруг него события никакого внимания. Кроме игры его сейчас ничто не интересовало, и было весьма странно, что он, с виду дурачок, прочел половину книг в библиотеке Октавиана. Этот немолодой уже человек служил посмешищем для всего двора и поэтому Гай не относился к нему серьезно. Никто не мог вообразить, что спустя два года после убийства Гая, именно его дядя окажется на римском престоле.

Увидав вошедшую в зал Агриппину, которую сопровождали рабыня и кормилица Александра с ребенком на руках, Гай приветливо кивнул ей.

— Ко двору прибыла моя сестра!

Внешнего сходства между Агриппиной и кесарем не было. Калигула обладал болезненно — бледным худым лицом, на котором тускло сверкали огромные зеленые глаза, и хотя ему недавно исполнилось только двадцать пять, его золотистые волосы уже начали редеть на лбу. Невысокий, тощий, сутулый, нервный, он производил на людей отталкивающий впечатление. В тот зимний день он одел вышитый серебром хитон и плащ, подбитый лисьим мехом, спасаясь от сильных сквозняков.

За окнами густо валил снег — явление нечастое для Рима, и поэтому радующее горожан. В Анциуме снега в этом году почти не выпало, хотя с моря

{} Обряд во время которого ребенку даровали имя

прилетали холодные ветра. Но Агриппина была счастлива возвратиться в Рим.

Она любила этот город.

— Что сказал Агенобарб, увидав дитя? — хмыкнул Гай.

— Домиций заявил, что у нас с ним вряд ли мог родиться достойный человек, — ответила Агриппина, взяв сына у Александры. — Но мой муж никогда не бывает доволен.

— Как все мужья! — кивнул Гай. — Дай мне подержать племянника!

— Конечно, — ответила Агриппина и, поднявшись мимо Клавдия по ступенькам, передала дитя Калигуле.

— Ах ты, душенька! — улыбнулся кесарь, глядя на личико завернутого в теплое одеяло племянника. — У него твои очи, сестрица! И если будет твое лицемерие и жестокость, я не завидую римлянам. Вы уже выбрали ему имя?

— Приняв у Гая назад своего сына, Агриппина прижала мальчика к себе.

— Нет, — молвила она. — Сегодня день очищения, и я подумала, что возможно, мой брат кесарь захочет ему дать имя. Как мне назвать дитя?

Взглянув на Клавдия, который по-прежнему играл в кости, Гай хихикнул.

— Назови его, Клавдий! Пусть он будет таким же великим мыслителем, как наш дядюшка!

— Ты издеваешься надо мной?! — возмутилась Агриппина и резко развернувшись, направилась к выходу.

— Тогда называй его, как хочешь, только не забудь потом позаботиться, чтобы великий Клавдий его усыновил! — закричал ей вслед Калигула. — Я так и вижу твоего сына продолжателем свершений нашего Клавдия! Надеюсь, что он будет таким же мудрым и талантливым, сестра!

Но Агриппина уже его не слышала. Ее шаги звучали в галерее.

— Она назовет сына так же, как зовет меня? — вдруг спросил Клавдий.

— Назовет, даже не сомневайся, — отозвался Калигула. — Продолжай играть.

И Клавдий, недоуменно пожав плечами, продолжил игру в кости.

* * *

Тем же вечером, возвратившись из дворца, Агриппина положила сына в маленькую кровать, устроенную возле ее постели в доме Домиция Агенобарба. Многие люди ее отговаривали держать ребенка возле себя по ночам, и ее осуждали за то, что она часто избегая услуг Александры, сама кормила сына грудью. Но для нее в этом мальчике был смысл всего ее существования, и она давно уже твердо решила, что будет делать все для его счастья.

Она дала ему имя — Луций. Склонившись над колыбелью, касаясь его носа тонкими длинными пальцами, Агриппина ласково улыбалась ему.

— Бесценный мой Луций. Бесценный мой мальчик!

А Луций улыбался ей в ответ, стараясь поймать ручонками прядь ее распущенных рыжих волос.

С тех пор Агриппина не представляла себе жизни без Луция. Бывая при дворе брата, она почти всегда брала его с собой. На прогулках, в амфитеатрах и в морских поездках, она непременно требовала, чтобы маленький Луций ее сопровождал. Ночи она тоже проводила с ним, напевая ему песни и рассказывая легенды. А когда ее муж Домиций умер, и Гай отправил ее в ссылку, то она, уезжая, обещала Луцию обязательно к нему возвратиться и переживала не столько из-за позорного изгнания, сколько из-за разлуки с любимым сыном.

Спустя несколько лет она выполнила обещание и приехала к Луцию. Теперь она старалась наверстать упущенное время, и неотступно повсюду была с сыном.

Она наняла ему лучших учителей. Она вела себя так, словно готовила сделать из него царя. Окружающие объясняли ее поведение длительной разлукой и пылкой любовью.

Никто не знал, как часто она слонялась к уху маленького Луция и шептала:

— Наступит день, и мы с тобой будем властвовать над Римом, дитя мое!

Ты ведь это понимаешь, правда?

— Понимаю, матушка, — отвечал ей Луций, а она, смеясь, нежно прижимала его к груди.

{} Имя Луций, полученное при очищении, было изменено на имя Нерон, когда сына Агриппины усыновил Клавдий. Это случилось согласно римскому закону.

Глава 1

Расположившись на озаренной полуденным солнцем террасе, Сенека внимал тому, как четверо его верных рабов теребят звонкие струны кифар. После завтрака он обычно всегда час или два проводил, уединившись на террасе, где мог погрузиться в размышления. По вечерам, если дела не вынуждали его отправиться к императору, он записывал свои мысли или сочинял поэмы. Но в последние годы вдохновение посещало его все реже.

Ветер, врываясь на террасу, касался разгоряченного лица Сенеки. Пахло морем, водорослями и цветущими садами Анциума. Именно здесь, в этом богатом очаровательном городе временно расположился двор нового кесаря. Спустя неделю или две все вновь возвратятся в Рим, где Сенека в очередной раз погрузится в кипучий водоворот государственных страстей.

Прищурившись, он взглянул на ослепительно мерцающее в зареве солнечных лучей море. Его вилла находилась на склоне холма, поросшего кипарисовой рощей. Выложенная мозаикой лестница вела от крыльца вниз на полукруглую каменную площадку, украшенную фигурами нимф, а оттуда открывался восхитительный вид на бухту.

Насладившись ощущением величия могущественной красоты, сотворенной задолго до появления тут людей, Сенека улыбнулся. Его широкое упитанное лицо было темным от \загара. Редеющие волосы спадали на выпуклый испещренный морщинами лоб. Серые проницательные глаза блестели тем самым огнем, что с возрастом разгорается все жарче, ибо душа, постигая премудрости и борясь с эмоциями, не в силах подавить яркость натуры.

Возможно, Сенека выглядел полноватым, но он уже достиг зрелого возраста, и в его годы полнота не могла быть порицаема. Одетый в легкий хитон, вышитый по краям серебром и подпоясанный ценным чеканным поясом, он сидел на диване и слегка шевелил пальцами в такт льющейся музыке, когда на террасу вошел один из его рабов и отвесил поклон:

— К вам гости, господин мой.

— Кто же он? — спросил Сенека равнодушно. К нему слишком частоприбывали люди с различными просьбами, ибо слухи о его могуществе давно облетели империю. Некоторые искали его заступничества, другие преследовали корыстные цели и жаждали стать приближенными ко двору кесаря. Иногда Сенека уступал прошениям, если те были справедливы и разумны. Но если прибывшие желали оклеветать своих врагов или искали наживы, он посылал их прочь.

— По-моему, это сам кесарь, господин. Он прибыл без слуг, в одиночестве.

— Очень похоже на него, — воскликнул Сенека. — О, да! ДА! Это точно он!

Раб удалился, торопясь исполнить приказ господина.

Сенека был воспитателем нового императора. После того, как Калигула отправил его в ссылку, ему пришлось несколько лет жить в страхе пред казнью на Корсике. Но после прихода к власти Клавдия ему позволили вернуться в Рим. Здесь жена Клавдия, Агриппина, которая была поклонницей творчества Сенеки, сделала философа наставником наследника престола. С тех пор Сенека превратился в самого влиятельного человека Римской империи.

Вилла в Анциуме была подарком Нерона, который недавно взошел на трон. Дворец, где любил отдыхать новый кесарь, тоже находился неподалеку.

Иногда ученик приходил к Сенеке без сопровождения слуг, в одиночестве.

Через несколько минут послышались шаги и на террасу вышел полноватый юноша среднего роста в синем греческом хитоне, державший в руках дощечки с текстами. Взглянув на него, Сенека приветливо улыбнулся.

— Здравствуйте, Август!

— Когда мы наедине, ты можешь называть меня Нерон, — ответил юноша и дружелюбно кивнул Сенеке.

— Ты вновь пришел ко мне один, Нерон.

— Да, ибо мой дворец стоит рядом с это виллой. Я хотел повидать тебя.

Он опустился у ног Сенеки, как в те времена, когда был мальчиком, а учитель его наставлял. Конопатое лицо Нерона ярко озаряло солнце, выхватывая крупный прямой нос, полные губы, заставляя щурить голубые глаза. Его рыжие волосы локонами обрамляли лоб.

— Во дворе я видел солдат. Кто они, Сенека?

— Это спутники Марция Квинта. Когда я жил на Корсике, мне довелосьнаставлять его в греческом по требованию его отца, префекта. Марцию пришлось служить в Германии. Сейчас он гостит в Италии, и решил разделить отдых со мной.

— Я не знал, что на твоей вилле есть гости, — улыбнулся Нерон. — Значит я не единственный твой ученик?

— Я бы не назвал Марция учеником, — снисходительно произнес Сенека, вспомнив мужественного высокого смуглого воина с суровым лицом, который прибыл в Анциум с компанией своих солдат. Сенека предпочел бы отказаться от встречи с ним, но ради тех воспоминаний, что остались в душе философа после нескольких лет, проведенных на Корсике, он позволил ему жить в доме для гостей, у взморья.

— Конечно. Я — твой ученик, — улыбнулся Нерон, прижимая к груди дощечки с текстами.

— Ты — мой сын, — ласково произнес Сенека, который всегда относился к кесарю с гораздо большей теплотой, чем мог бы относиться к ученику.

— Мой отчим Клавдий имел среди наставников Тита Ливия, — задумчиво проговорил Нерон. — Как ты думаешь, это позволило ему стать известным историком?

— Невзирая на то, что Клавдия все считали сумасшедшим, он написал сорок три книги по истории, создал словарь этрусского языка и ввел в наш алфавит еще три буквы. Возможно, что во всем этом есть заслуга и Тита Ливия, — отозвался Сенека. — А почему ты спрашиваешь?

— Просто я думал о том, удастся ли мне в будущем стать таким же великим создателем пьес, как ты, — молвил Нерон, протягивая учителю дощечки с текстами. — Почитай мои наброски к «Эдипу».

— Ты хочешь, чтобы я прочел их сейчас?

— Да.

Сенека послушно углубился в чтение, а его ученик напряженно следил за ним, ожидая результатов. У юного Нерона еще с детства была тяга к творчеству. В отличие от сводного брата, родного сына Клавдия, Британника, он не любил спорт. Физические нагрузки утомляли его. Но творчество всегда владело душой Нерона.

По мнению Сенеки, лучше всего у ученика получалось ваять и делать чеканку. У Нерона оказались руки скульптора. Но его влекла поэзия, театр, музыка, невзирая на то, что творением скульптур он тоже занимался с удовольствием.

— Неплохие наброски, — одобрил Сенека и вернул ученику дощечки.

Тот заметно оживился.

— Я создаю пьесу на греческом языке, ведь этот язык эстетов. Да и действие моей пьесы происходит в Греции!

— Когда-нибудь тебе нужно совершить поездку в Ахайи! — сказал Сенека.

— Это сердце Греции, а ты так любишь ее!

— Я поеду, — улыбнулся Нерон. — Но ты составишь мне компанию.

— Конечно, — кивнул учитель, и его проницательные глаза наполнились нежностью. Он действительно любил Нерона, потому что растил его и потому что боги не одарили его детьми.

— Сегодня во дворце пройдет пир, — напомнил Нерон. — Если хочешь, пригласи этого Марция Квинта. Возможно, он сумеет меня расположить, и я дам ему должность под командованием Бурра. Это его не обидит? Ведь Бурр простой галл, сделавший карьеру.

— Не обидит, — усмехнулся Сенека. — А твоя матушка знает о том, что ты пришел ко мне?

Мысли об Агриппине заставили Нерона нахмуриться. Она слишком контролировала сына. Юноше это не нравилось.

— Августа ничего не знает, — ответил он. — А мне понадобилось твое одобрение, и я пришел к тебе, не сказав никому ни слова. Как ты считаешь, у меня есть поэтический дар?

— Несомненно, — сказал Сенека.

Философ на самом деле считал, что у Нерона не плохо получается слагать стихи. Вероятно, с годами он станет еще более замечательным поэтом.

— Я говорил тебе уже много раз о том, что у тебя есть способности, Нерон..

— Ах, верно! Но мне нужны постоянные напоминания об этом, ведь я не настолько уверен в себе, как ты, — засмеялся Нерон.

В этот час он был счастлив. Для него нет ничего более прекрасного, чем просто сидеть у ног Сенеки, внимая рокоту далекого прибоя. Нерону не слишком нужна вся эта могучая власть, что досталась ему от Клавдия. Он бы легко променял ее на занятия искусством.

Ему так хорошо когда он находится возле Сенеки! Нет человека, которому он бы доверял так, как доверяет учителю! Для Сенеки он всего лишь семнадцатилетний юноша, которого философ воспитал. В душе Сенека не испытывал перед ним трепета, как другие. Но Нерон глубоко ценит простоту в отношениях. И он ценит своего великого наставника.

Глава 2

Окна спальни выходили на побережье. Через них в помещение врывались потоки яркого солнечного света, заставляя искриться мозаику, которой были отделаны стены. Стащив панцирь и оставшись в тунике, Марций Квинт прошелся по спальне. Сенека жил в довольстве, но вся эта роскошь казалась Марцию необычной, ведь он проводил свои годы в походных шатрах или в аккуратном, но лишенном богатства доме отца.

Золото украшало тяжелые двери, барельефы обрамляли собой окна, вдоль стен стояли изумительной красоты скульптуры нимф, а в углах зала курились благовония.

— Господин желает принять ванну и переодеться в тогу перед походом во дворец? — спросил у Марция раб Сенеки.

— Нет, — сказал воин. — Я бы предпочел посмотреть берег моря и восхититься видом бухты. Передай Сенеке, что я отправлюсь побродить в одиночестве и подышать свежим воздухом.

— Да, господин, — поклонился раб.

Миновав террасу, Марций Квинт вышел к кипарисовой роще и по узкой тропе, лежащей вдоль крутого склона холма, спустился к морю.

Бухта со всех сторон была закрыта скалистыми мысами. Волны, накатываясь на отмели, разбивались сотнями брызг.

Дно и берег здесь оказались каменистыми, а пенные валы с тяжелым рокотом разбивались о скалы. У края левого мыса Марций Квинт заметил небольшую флотилию галер с пестрыми парусами и понял, что там расположен порт для судов, принадлежащих кесарю.

Несколько минут он стоял, глядя в сторону сверкающей линии горизонта. Познав суровость климата далекой Германии, он тосковал по зною и изысканной красоте здешних берегов. Анциум промелькнул пред ним в часы путешествия к вилле Сенеки. Анциум — город богов. Тут рождались государи, тут вершились судьбы. Вдали на склоне горы виднелись стены императорского дворца. Лучи солнца вспыхивали на золотых отделках крыши. В этом дворце появились на свет Калигула, а позже Нерон. Даже сейчас кесарь любил проводить в Анциуме долгие летние месяцы.

Сам город, мимо которого следовал Марций, удивлял красотой строений, многочисленных форумов и храмов. Узкие пыльные улочки заполняли горожане, торговцы и стражники. Отовсюду звучал говор на различных языках и наречиях. В садах буйно росли персики, абрикосы и сливы.

Кесари благоволили к городу, в котором родились, и в те годы Анциум жил в довольстве и роскоши.

А за его пределами, вдоль побережья стояли виллы патрициев и сенаторов, любивших прибывать сюда из Рима, следуя за государями.

Размышляя об этом изумительном месте, Марций Квинт не заметил, как на тропе, вьющейся по склону утеса, появилось пять или шесть легко одетых женщин. Одна из них очень молодая в светлой тунике, с распущенными вдоль плеч золотистыми волосами, держалась с самоуверенностью знатной дамы, а ее тяжелые драгоценные браслеты, сиявшие на руках, свидетельствовали о богатстве. Остальные женщины, близкие ей по возрасту, выглядели проще и, вероятно, были ее служанками.

Повернувшись при их приближении, Марций невольно склонил голову. Тонкое лицо знатной девушки, ее светлая кожа, слегла тронутая румянцем, пухлые губы и, в особенности, насмешливый взор огромных голубых глаз заставили его испытать необъяснимый восторг. Она была очень стройной, высокой с длинными косами и, в тоже время, хрупкой. Прежде Марций не встречал девушек, в которых красота настолько сочеталась бы с благородством.

— Кто ты такой? — спросила девушка остановившись.

Он не испытывала страха перед Марцием, и он это чувствовал.

— Меня зовут Марций Квинт, госпожа. Я прибыл к Сенеке, чья виллаотсюда хорошо видна.

— Хм… Ну если ты друг Сенеки, тогда мне следует отнестись к тебеблагосклонно, — улыбнулась девушка. — Ибо Сенека — самый великий человек из всех, что я знаю.

— О, ты знакома с Сенекой?! — удивился Марций.

— И очень близко. — Я — Юлия, дочь одного из патрициев. Мой отец, Гракх, тоже дружит с Сенекой.

— Значит, ты прибыла в Анциум из Рима, госпожа?

— Верно, — кивнула Юлия. — Отец сопровождал сюда императрицу Агриппину и взял меня с собой. Прежде я была лишь раз в Анциуме, мне тогда едва исполнилось десять. А теперь я провела тут целый месяц. Но, как говорят, наш кесарь собирается возвращаться в Рим, а это значит, что и мы поедем домой.

— Тебе понравился Анциум? — спросил Марций Квинт, смущенный беседой с Юлией, чья красота и приветливость будили в его душе трепет.

— О, да, — отозвалась девушка. — Я почти каждый день прихожу сюда плавать со своими служанками. Тут никогда никто не гулял до сегодняшнего дня.

Щурясь от солнца, Юлия посмотрела на поверхность моря. Валы с рокотом разбивались о берег. Над водой проносились стремительные чайки.

— У твоего отца нет виллы в Анциуме? — осведомился Марций Квинт.

— Нет, господин. Он не так богат, как Сенека, хоть род наш и знатен. Еще во времена Октавиана мои предки были известны в Риме. Но мы никогда не искали выгоды, и поэтому у нас нет ни золота, ни власти. Только наше происхождение. Впрочем, я росла вместе с кесарем, при дворе его отчима, императора Клавдия.

— Вы с Гракхом остановились в императорском дворце?

— Как и все, кто не имеет виллы, но имеет происхождение патриция.

— Что ж, госпожа, я не смею больше тревожить твоего уединения, — поклонился Марций. — И посему возвращаюсь к Сенеке. Однако, скажи, ты будешь вечером на пиру во дворце?

— Я буду там ради кесаря, к которому питаю теплые чувства, поморщилась Юлия. — потому что не люблю все эти пышные пиры с их торжественностью и последующими возлияниями.

— Тогда я буду раз вновь тебя увидеть, — молвил воин, но Юлия ничего ему не ответила, и он подумал о том, что вероятно, у нее была своя причина не желать новой встречи с ним. На какой-то момент он даже заподозрил, что оскорбил Юлию тем, что невольно побеспокоил ее в часы дневного отдыха.

Как бы там ни было, он не отказался от намерения посетить вечерний пир и вновь достигнув виллы Сенеки распорядился своему слуге подать ему самую изысканную тунику из тех, что были взяты из Рима, и кожаный панцирь, отделанный орнаментом и золотыми бляхами.

Глава 3

С наступлением темноты, когда на стенах виллы затрепетали горящие факелы, паланкин императорского воспитателя, где ехал он сам и его гость Марций, направился во дворец. Паланкин сопровождала дюжина стражников и несколько рабов.

К ночи на море разразился небольшой шторм. Волны с громким шумом накатывали на берег, их белые пенные шапки, словно вспышки молний, сверкали во мгле.

Дворец, где родился Калигула, а позже его племянник, словно светлая гора виднелся сквозь сумрак. От посторонних людей его защищало кольцо стен и высокие ворота, которые в тот час были открыты для прибывающих гостей.

Во дворе у крыльца расположилось не менее двадцати паланкинов и дюжина колесниц. Конюхи вели в стойла скакунов, принадлежащих гостям.

Из огромных, ярко озаренных окон на улицу вырывались звуки голосов, хохот и музыка флейт и кифар.

— Пир уже начался? — спросил Сенека у местного стражника, вылезая из паланкина.

Отвесив поклон, стражник покорно произнес:

— Да, господин философ. Гостям уже подали вино и пироги, но мясо ирыбу еще не предлагали.

— А кесарь спустился к трапезе?

— Пять минут назад, когда я был в зале, его еще не было.

— Идем, — Сенека повернулся к Марцию Квинту. — Мы прибыли как развовремя.

Они поднялись по ряду длинных ступенек на крыльцо и проследовали в высокие раскрытые настежь двери. Путь в трапезную вел через изысканную галерею, где стены украшали барельефы с участием битв между гладиаторами и тиграми. Высокий сводчатый потолок был погружен во мрак. Шагая за Сенекой, Марций Квинт вдыхал терпкие ароматы курящихся благовоний и восхищался искусством зодчих, создавших этот дворец.

Чем ближе становилась трапезная, тем громче звучали голоса гостей и музыка.

Туда торопились слуги, несущие в руках золотые подносы с угощениями и высокие кувшины с винами. При виде Сенеки все останавливались и склоняли головы.

— Я вижу, что ты действительно могущественный человек, наставник. Ты счастлив? — молвил Марций, но Сенека лишь нервно поморщился.

— Никогда не считай счастливым того, кто зависит от счастливых случайностей, — ответил он. — А власть вообще никого не может сделать счастливым.

Войдя в зал, Марций увидел не менее двух сотен богато одетых вельмож, возлежащих, согласно занимаемому при дворе положению. На них были ценные тоги, щеки покрывали румяна, золотые браслеты сверкали на запястьях рук. Женщины в изысканных столах и туниках, подпоясанных сверкающими поясами, потягивали вина и вели беседы. Их глаза блестели от возлияний, волосы, завитые и собранные в высокие прически, украшали венцы, тиары и диадемы.

В зале висела духота, здесь сильно пахло благовониями, а легкий сквозняк заставлял дрожать огни факелов, воткнутых в железные уключины на стенах.

Место кесаря и несколько кресел рядом с ним пустовали. Сенека расположился неподалеку, пригласив Марция устроиться поблизости. Рабы тотчас подошли к ним и, улыбаясь, наполнили их кубки вином.

Оглядевшись вокруг, Марций заметил Юлию. Девушка сидела у ног коренастого полного человека с добрыми голубыми глазами. Встретившись взглядом с Марцием, она нахмурилась и отвернулась.

— Ты смотришь на Юлию, дочь римского патриция Гракха! Лакомый кусочек, от которого многие хотели бы откусить, если бы не ее благочестие, — шепнул Сенека. — Рядом с ней ее отец. Их пригласили из-за ее дружбы с Нероном. Впрочем, Гракх уже давно служит предметом всеобщих насмешек. Я иногда принимаю их у себя в Риме.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 488
печатная A5
от 867