электронная
180
печатная A5
343
18+
Реальность ловить нечем

Бесплатный фрагмент - Реальность ловить нечем

Объем:
122 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-3341-5
электронная
от 180
печатная A5
от 343

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Реальность ловить нечем

Мальчики пробежали в сад, мельком заприметив незнакомца, стоявшего растерянно на террасе. Они увлеклись игрой и свободой, дарованной им после уроков. Не ведая уже об алгебраической формуле Ньютона, римском сенате и об Эдуарде IV, юные и энергичные они хохотали, носясь по саду. Тоби без повода повторял заданные французские словечки, переиначивая их на свой манер. Кит набегавшись, повалился на землю и задержал взгляд на небо.

Миссис Вивиана Дитчер давно провела незнакомца в гостиную. Он кашлял, извинялся за него и глотая чай, отвечал на ее расспросы. Она улыбалась и с какой-то горячностью говорила:

— К благим делам обращена я всей душой. И я вас ждала, мистер Ходони. Надеюсь, вы не в дороге простудились?

Он ответил:

— Нет, что вы миссис Дитчер. Кашель мучает меня почти полгода, и были… небольшие осложнения. Два раза лежал в больницах…

Она ахнула, болезненно восприняв поведанное гостем. Она знает, что нигде никого достойно не лечат. Зря занимаешь койку и чуть ли не усиленно умираешь от меланхолии. Врачи у мистера Ходони бестолковые; запустить такой кашель и по сути дела не проникнуть в суть болезни. Если для них его личность — шутка, ему в пору начинать борьбу с таким произволом. И пусть он не слушает их. Он обязан поискать других врачей. Да вот, кстати, откладывать и не нужно. В селении бродит неприкаянный доктор Форсонди. Жители редко болеют, а ему как врачу необходимо практиковаться, так что мистер Ходони смело, может к нему обратиться за консультацией.

— О, миссис Дитчер. — С благодарностью сказал он. — Не стоит так беспокоиться обо мне. И я вряд ли успею познакомиться с вашим доктором. Вечером я уезжаю. Мои дела никак не разрешатся, и я только сегодня смог вырваться к вам по старой дружбе.

Хозяйка с досадой пробормотала:

— Вы запустили свои дела, Гилберт. Ваши адвокаты тянут из вас деньги, и все не могут найти доводы в вашу пользу! Старое имущество скоро одряхлеет. А бывшая миссис Ходони вас не жалеет! Ну вот ей нужно поместье с ничтожным годовым доходом? Гилберт, вы мягки с ней не в меру. Ну, боже правый!

Он, конечно, захотел ее оправдать, но сильно закашлял, тем самым, дав Вивиан конечную цель действий. С запиской она отослала прислугу к доктору. Гость сопротивлялся, но затем с безнадежностью сменил тему, поинтересовавшись мальчиками.

— Племянники чистой воды лентяи. — Проворчала она. — Сестра им потакает. А Кит удручает. Странный сильно в свои года. Часто застаю его за писанием. Он что-то пишет в тетрадку и все время ее куда-то прячет. Не знаю, что у него за писанина, а увлечение его этим, меня тревожит. И рассуждает не по-детски.

Гилберт им заинтересовался. Расспрашивая о нем, он и не верил услышанному. Слишком ярким индивидуалистом представляла его Вивиан, сама не ведая об этом. Беседу прервала прислуга, сообщившая, что доктор выехал по вызову в другую деревню. Гилберт от сердца своего искреннего рассмеялся обстоятельствам.

— Ох, мой друг, — вздохнула Вивиан, слыша вместо смеха, безудержный кашель. — Не жалеете и не цените вы себя. Вы, (позвольте я выскажусь) мазохист. Жена ваша, попользовалась вами.

— Я… — он немного осип в голосе. — Женился на безобидной.

— Перестаньте ее оправдывать! — Прошипела она. — Я боюсь, что вы… умираете!

Мальчики рассматривали марки в траве. Тоби показывал свои, сообщая как он их собирал, дополняя рассказ мелкими деталями. Кит иногда спорил, указывая на какую-нибудь марку, приобретенную им самим. Оба отбросили марки в сторону, говоря уже о новых моделях парусников, выставлявшихся на состязаниях в Крапшире, в прошлое воскресенье. Кит подметил многое в состязаниях, не давая толком высказаться брату. Тот рассердился и убежал прочь.

Кит встал, вновь взглянув на небо и увидев, как оно уже посерело, обволакивая себя безрадостными тучами. Где-то на горизонте он заприметил похоронную процессию, вспомнив, что в последний путь провожают старого мистера Одиса. Всегда заинтересованный и зацикленный в основном на печальном, он направился в их сторону. Никто не плакал. Старость плакала за себя. Он дошел с провожающими до кладбища и наблюдал, как приготовляют могилу мистеру Одису. Люди тускло, и заунывно стояли на местах. Священник шепотом молился, готовясь к заупокойной речи. Застывшие люди со своими механическими ритуалами, действовали на Кита тягостно, ибо он чувствовал не истинную печаль, а выспренность обязательства. Вот священник произнес нужное для души покойного отпущение грехов и гроб стали заколачивать. Как легко предугадать действия собравшихся. Могилу закопают, и они разойдутся, впоследствии никогда не навещая ее, а лишь появляясь на кладбище, чтобы проводить кого-то из своей очереди. Вечером посплетничают, исковеркают имя умершего, ибо смерть его и не запала им в души. Они верны исполнению установленных ритуалов и благодаря этому спокойны, потому что они себя знают. А сущность Кита не может смириться со страшной обыденностью. С ее фальшивостью. Гроб сейчас опустят, это им известно, но они и не предполагают, что он Кит бросится на него, опускаясь с ним землю. И они оживятся.

И он растянулся на заколоченном гробе. Могильщики, опускавшие его с помощью веревок, не среагировали от неожиданного поступка мальчика и почти отпустили веревки, дав гробу с телом покойного и с живым на его верхе, перекоситься и соскользнуть вниз. Провожающие вернулись в свои души, испуганно крича и не понимая, что случилось. Какие-то дамы заплакали, кто-то затрясся. Более смышленые и расторопные завладели веревками, спустились в могилу, где скрючившийся и невредимый Кит, фиксировал в сознании реакцию людей. Те, кто спустился, как могли, отшатнулись от мальчика, словно видя призрак. Священник, наклонившись к ним, потерянно занес над ним крест и забормотал молитву.

Доктор Форсонди выписывал лекарства, от чего-то хмурясь. Ему мешал китайский болванчик, словно всем своим видом усмехаясь над ним. Отец мальчиков Альберт и его жена Маргарет, стояли невдалеке, словно ожидая приговор.

— Покажите мальчика психиатру. — Отодвигая в сторону болванчика, сказал доктор. Теперь он понял, что его больше всех в этом доме раздражает именно Кит. Чем именно для него было непонятно, но, по крайней мере, он знал, что не любит таких «серьезных» подростков. — Лечить его надо, мистер Сестени. И срочно. Его брат находится под его влиянием. Успокоительные таблетки я выписал. Но не тешьтесь. Я настаиваю на обследовании у психиатра.

Мать Кита не выдержала. Она по-другому узнала сына. Как-то дождливым вечером, застав его на террасе, она заметила, что он с интересом разглядывает почерневшее небо.

— Что ты там пытаешься высмотреть, чудо мое? — Ласково обратилась она к нему. Он подошел к ней и нежно прижавшись, ответил:

— Там нет людей, мама.

— Там есть бог. — Развела она руками.

— Если там нет людей, а есть лишь бог, то зачем ему одиночество?

Она совсем растерялась и пробормотала:

— Но с ним пребывают ангелы.

— А мне кажется, что мы верим в философский миф. — Горько вздохнул он и прошел в дом.

Тогда она по-новому взглянула на старшего сына, осознав, что он растет индивидуалистом и, следовательно, созревает для борьбы против угнетения его как личности. И вот первый звоночек прозвенел в лице доктора, и она жестко встала на сторону сына, решив за него бороться.

— Мистер Форсонди, Кит не будет обследоваться у психиатра.

— А что же… — муж тупо промямлил, скрывая от всех свой стыдливый взгляд. Маргарет продолжала высказываться:

— Я понимаю, что трудно объяснить поступок Кита, но все же очевидно, что его душевная чистота борется с нечистотами общества. Он выбрал способ самовыражения.

Доктор задергал верхней губой.

— На могиле почтенного мистера Одиса? Нет и нет, уважаемая миссис Сестени! Не выдумывайте глубин там, где все плоско. — И обращаясь уже к ее мужу, вынес приговор: — Пока не поздно, мы еще способны вылечить Кита.

— Так гуманнее, доктор. Так правильнее. — Поддакнул Альберт, теребя свой воротник рубашки.

— Общество бывшее на похоронах и его преподобие Катенс, потребуют отчета о психическом здоровье мальчика, и я миссис Сестени, — он выражал все более яростные нотки в своем голосе. — Отчитаюсь перед ними.

С ненавистью окинув его с ног до головы, она выбежала из кабинета мужа хлопнув дверью.

Вивиан страдальчески ходила по гостиной, прислушиваясь к накалявшейся атмосфере в доме. Кашель Гилберта доводил ее до умопомрачения. Тщетно стараясь сдерживать приступ, он тут же об этом забывал, находясь под впечатлением от личности Кита. Очевидно в такой глуши его душа рвется к каким-то неведомым для окружающих высотам. А местный доктор как глас общества, наделенный правом сказать, что мальчик болен, ибо люди иной причины не видят. То, что они знают, несомненно, здесь присутствует, а в понятия, существующие извне, вдумываться не стоит, ибо они чужды их мировоззрению. Травмировать внутренний мир мальчика они не будут, только подлечат.

И в активности общества заложено неосознанное желание сделать того, кто выше их, такими же как они. Верно изуродуют его сущность, и дальнейшие поступки Кита обязательно осудят, выделяя его среди толпы как опасный элемент.

Доктор появился в гостиной без сопровождения Альберта и глотнул бренди.

— Поговорите с сестрой, миссис Дитчер. — Сказал он и выпалил: — Кого она уважает?

Вивиан с горячностью пообещала выполнить его просьбу и спросила:

— Вы еще не осматривали мистера Ходони? Бедняга, он кашляет не переставая.

— Зачем хлопоты? — Возразил Гилберт. Доктор без охоты вытащил из саквояжа стетоскоп и обследовав наскоро пациента, буркнул:

— Запустили вы свою болезнь, милейший. Что ж вы так?

Он смущенно и потерянно раздвинул губы для улыбки, пока Вивиан ахала и восклицала. Форсонди наскоро прописал таблетки и ушел.

— Гилберт, недалеко от нас находится замечательный пансионат…

— Бросьте, миссис Дитчер. — Прервал он ее опеку и закашлявшись, добавил:

— Мальчика не советую подвергать лечению. Будет хуже.

Застыв от его совета, она взорвалась:

— Разберитесь со своими адвокатами, со своим здоровьем и бывшей миссис Ходони! Добро для себя совершите!

Он погрустнел.

— Ослеплены вы, Вивиан. Гнилыми устоями.

И разочарованный в ней, прежде всего, как в человеке, он уехал от нее в ссоре. Впоследствии она не успела с ними помириться. Он ушел из жизни, не разобравшись ни с собой, ни с другими.

А Кит покончил с собой. Иное он не избрал. Общество помогло ему самоуничтожиться. Маргарет провожала его, слыша его смех, доносившийся неизвестно откуда, а затем плач. Его голос, хотя он уже мертв. Откуда же он доносится? Она услышала набат и оглянулась. Серое небо, словно обнимало голые деревья. Где-то там встречают душу Кита и гонят прочь именно его одиночество. Но она не может этого видеть. Сейчас она вернется к праздным и недостойным людям. Туда, где главные темы основаны на мелочах и где страдающим и переживающим по-иному, чем само общество, на всякий пожарный случай выписывают успокоительные средства.

«Надо не искать, а понимать себя»

Дошедший отрывок письма философа к своему ученику, сбившемуся с пути:

«… надо не искать, а понимать себя. К старости люди мудреют, а некоторые рождаются вновь.

Не превосходство точит наши мысли.

В трактатах люди обреченные в радении и от себя ушедшие. И не утаится их сила в прибавлении им всех прегрешений, ибо как по сущности они творят, так и оседают не думая должным образом ни о ком. В очевидности их материального бытия все сжимает их тело и не распускаются они духовно, а топчут праведное и низы души прославляют. И души уже нет, есть что-то вроде гнили, за ответ себя не спросят и других совратят и катастрофу устроят. В их сущностях ничего нет для чистейшего, они творят себе идолов, хвалят их и горше нет на свете того смысла и откровения, как пустоту прославлять. Их в откровении заставить высказаться порой бывает невозможно, зачастую от них будет исходить угодническая болтовня или необоснованная агрессия. Зато, по их мнению, следует отдавать все денежное для тщетного процветания и клясться не распадаться. Их страх является прикрытием. Он опасен для всех, ибо им начинают подражать и следовать им учениям, охраняя их власть. А большинством они владеют потому, что вся их власть основана на пустоте, а не на вечности. Но глупость их приодетая расчетливостью выгодных позиций, внушает всем обратное, и низводят они себя и остальных, прокладывая вперед себе дорогу. Самоотречение они избрали для своих жертв. По сущности они продешевили и ценят гроши. Для них то, что по истине не идеально, приподнять надо на восхищение, чтобы несведущими людьми ценилось. Чтоб деньги лились к ним, неиссякаемым потоком. Они не разрушают мир, лишь растаскивают обломки старых ошибок, сделанных их предками. Элементарное бытие им разгадать не дано, но за сложность выдать могут. От них многим слезы, даже тем, кто на себе этого не замечает. Их ученье не продвинет людей вперед, но откинет на многие века назад. И если сегодня их последователи испытывают отвращение к катарсису, то есть еще надежда, что потомки оценят происходящее сегодня как беспредел и проникнутся отвращением к этому. Да представится им истинность, если от сегодняшнего начала, не возьмут в генетику гниль человеческую, ибо что на миг исходит, то и на века приживается. Законом сейчас считается то, что им нарушается.

Многим нравится быть в случайностях. А что такое случайность по своей сущности? Это — сценарий жизни.

Большинство ищет свет на своем пути, — они даже полусвет не видели. Легкие пути существовали всегда, а сложные в реальности нужно для начала проложить.

Человеку желающему помочь чем-то обществу, бывает сложно осуществить задуманное, ибо зачастую возникает множество препятствий, каких естественно ожидать, когда в его окружении существуют сопротивленцы, те, что свое целое давно использовали. Они помешают этому человеку творить свое и его привилегию притянут к себе. Они будут этим все разрушать для цветения своего гедонизма. Они растратили собственное право и чужим завладеть, является их стимулом. Их много от того, что слабостям им уступить бывает порой легче, чем превзойти ее.

Есть люди, которые знают правду, а есть те, что ее творят. Да будет их больше!

Порой в жизни время от времени задаешься вопросом: время уходит для того, чтобы мы помнили, или для того, чтобы забывали? Я думаю, что нужно не забывать для того, чтобы помнить какие ошибки совершать не нужно.

Запомни, прежде чем мы сумеем впустить в наши души свет, мы какое-то время почувствуем и ощутим беспросветный мрак.

Да посетит тебя оздоровления сознания!»

Амур в госпитале

Она попросила увести из комнаты ее сына. Миссис Дахинсон беспокойно и суетливо взяла его, но та теперь воскликнула, что не надо его уводить. Она взяла его руку. Сын тихо и настороженно глядел на нее, а та шептала миссис Дахинсон:

— Он похож на него, да?

— Да, да, Луиза.

— Ну, уведи его, уведи… — уже молила утомленная женщина. Сына увели в детскую комнату. Миссис Дахинсон подошла к матери. Та лежала и вспоминала событие, виденное сейчас ею очень реально.

В прекрасном саду больницы, где она медленно выздоравливала после болезни, часто гуляла и умиротворялась покоем. Солнце особо и не выглядывало, плыли облачка, зато атмосфера была насыщена каким-то духовным богатством. Стоило в парке застать вечерние огоньки от фонарей и взглянуть на сумеречный лесок невдалеке, сердце начинало играть гармонию души.

Она присаживалась на скамейку и отдыхала. И тогда в октябрьский день скамейку занял — он. Его она до того вечера никогда не видела. Он в больничной одежде, немного бледный и от чего-то усталый. Луиза подошла к нему. На нее глянули карие, кроткие глаза. Их обладатель встал, не совсем крепко держась на ногах и улыбаясь, уступил ей место. Луиза не среагировала. В сознании его поступок должно не зафиксировался, ибо он привлек ее своей какой-то незащищенностью. Он выжидал терпеливо и робко и неожиданно качнувшись, невольно сел опять. Она тоже села и взмолилась, видя, что он встает. Его слабость странным образом придавала ей силы.

— Извините, — произнес он. — Я занял ваше место?

— Знаете, — призналась она со всей искренностью. — Вы появились, и я, почему-то чувствую себя лучше.

Он со смущенным добродушием, поблагодарил ее. И они познакомились. Она называла его — Бернард. Он поступил в больницу без сознания, измученный тяжким трудом, из которого он запомнил кирпичи и цемент.

Одинокость ощущалась им везде. Вечером он приходил в каморку и, размачивая черствый хлеб в кипятке, жевал, а затем валился спать замертво. Утром плелся к труду, вечером к фальшивому отдыху. Так он истощился.

Луиза жалела его и плакала. Болезненное состояние обостряло ее. Он не огрубел в скотском труде, словно у него была пасхальная душа. Да, руки его шершавые, мозолистые, неприятно бросались в глаза, но она держала их и внутреннее тепло Бернарда лилось в ее руки.

— Луиза, а может мы в раю? — Спросил он в ноябре.

— Где же ты был при жизни? — Спросила и она.

— А была ли у нас жизнь?

— Не забудьте, скоро обедать. — Сообщил один из санитаров, пробегавший мимо. Бернард прижался лицом к ее бархатным рукам.

— Прости меня, — говорил он. — Я такой уничтоженный, смею прикасаться к тебе.

И какая-то струна в душе у нее натягивалась.

— Не смей, не смей так о себе говорить. — Просила она.

Посидев, они отправлялись в столовую. Усаживались рядом и не спеша ели. А после — парк. Окрепшие, они ходили по нему, как что-то общее в мире.

В конце ноября ей сказали, что через два дня ее выпишут. Бернард грустно шел с ней по парку. Его еще не выписывали, да и что из того? Луиза не радовалась скорейшей выписке, ее отрывали этим от пасхальной души. А он обнимал ее руки и говорил, как прежде, что они в раю.

— Миссис Дахинсон, — вскричала она. Та подбежала. — Что делает сын?

— Играет, моя милая.

— Рай и он… — она начала бредить. Пригласили доктора.

А Бернард находился приглашенным в маленькой квартире у Луизы. Сегодня он выписался. Она, встретив его, позвала к себе. Они пили чай. Он пробовал ее рулет с маком. Каждым кусочком он наслаждался. Приняв такой роскошный для него пир, он присел с ней в кресла. Они и молчали, и беседовали. Вечером, целуя ее руки, поблагодарил и ушел, ожидая новой встречи и нового рулета с маком.

Он подошел к своей каморке в половине двенадцатого и узнал, что она сдана другому жильцу. Он прошатался по улице всю ночь, тщетно защищаясь от своего одиночества. А утром выпал снег и пришла Луиза. Ночь спала плохо, думала о нем и, не выдержав, явилась к нему. Переживая, что он остался без жилья и ночевал на улице, Луиза у себя дома напоила его чаем с малиновым вареньем и остатками рулета. Позже, он невинно заснул на диване. Отоспавшись, он сидел и, кашляя, слушал ее. Она надеется, что родные ей помогут. Пока она говорила, раздался звонок. После минутных колебаний: открывать или нет, она впустила гостя. Бернард увидел грузного мужчину с седоватыми волосами, по возрасту годившегося ей в отцы. Но оказался он ее братом. Уже кто-то из родственников навещает ее и может реализоваться поддержка с их стороны. Однако Луиза не рада ему и даже просит его уйти. Брат язвит, пытается оскорблять Бернарда и садится в кресло.

— Как кровушка повысилась? — Спросил он с издевкой и обратился к нему:

— Я тебе знаешь, что скажу? Мы можем ее поделить…

— Адриан… -просила она.

— Ну-ну, чего темнишь? — Возмутился он вставая. — Может, твой кавалер, чего-то не знает? — Он схватил ее и резко ударил по лицу. Бернард встрепенулся и, встав, откинул прочь незваного гостя в сторону. Адриан подергивая верхней губой, встал.

— Убирайтесь. — Сказал ему Бернард. Тот его избил.

— Не знаю где ты родился, — сказал он. — Но место твоего захоронения уже выбрал.

Луиза подползла к Бернарду.

— Неплохо. — Все язвил ее брат. — Да, сестренка, сама ты избрала такой путь, не ищи виноватых. — И он ушел.

Доктор попросил отдернуть шторы, пришло утро. Миссис Дахинсон преподнесла ему кофе.

— Сын ее на попечении кого остается? — Спросил он.

— Она доверила его мне. — Ответила миссис Дахинсон. — Я опекунша.

— Сорвите ей розы, — попросил доктор, указывая на бесчувственную Луизу у которой бред спал и наступил глубокий обморок. — Деточка любит их.

Комната внаем сдавалась с неплохой мебелью. Они закрыли глаза на недостатки. Здесь все замечательно. Лишь бы Адриан не нашел.

Бернард помог Луизе приготовить обед. Появилась хозяйка.

— Слышите, я вам повторю, в девять часов никакого свету. Я не собираюсь за вас переплачивать. А вы, — обратилась она к Бернарду. — Днем не шатайтесь тут, мои жильцы не должны видеть вас. Вы в шрамах, синяках, просто удивляюсь, как я вас впустила! — И лицемерная хозяйка ушла.

В девять часов они выключили свет. За окном гулял ветер и валил снег. Бернард обхватывал ее руки. Внутри у нее трепетало, что-то нежное. Наверху над ними кто-то кричал, внизу кашляли, а они чувствовали другое. Она взяла и обняла его. Он встрепенулся и прошептал:

— Я не достоин…

— Рая ты достоин… — Луиза целовала его и раздевалась. Белизна снега на улице, красиво выделяла ее обнаженные груди. Она дарила ему себя, и он в свою очередь тоже. Они творили великое наслаждение. И парк парил в прекрасном бытие и мгновения делались золотыми.

А когда на девятом месяце беременности родился сын, его отец уже целовал две пары рук. Блаженство с ними и изнурительный труд, ради них. Они перебирались из комнат, то без какой-либо ювелирной безделушки, отданной в ломбард, то без материнского молока. Подчас, они кормили младенца протертыми ботвой и овощами, через марлю. Луиза после родов сильно ослабла, ребенок выдавал себя чахлым, а Бернард уходил на каторгу. И целый год вот такие, не помня себя.

Красные розы заставили ее улыбнуться. Она очнулась, не могущая пошевелить рукой и смогла выговорить:

— Сын…

Миссис Дахинсон принесла ей сына, проснувшегося недавно и игравшего. Мать поцеловала его и заплакала. Дитя увели. Доктор, войдя, приготовил лекарство.

Бернард ухаживал за ней. Не было малинового варенья и рулета с маком, но она не просила его об этом. «Ты и сын» — говорила она. «Как они там» — думал он о них, выполняя скотский труд. И как удар промелькнуло кресло с ней и с ее братом и его самого свалило в сторону. Он попал в больницу, где особо и не лечили. Не думая о себе, он рвался к Луизе и сыну. Медперсонал, не стал с ним долго возиться и выписал его. И Бернард спотыкаясь, облокачиваясь на стены, пришел к дому. Олицетворение любви, не застал. Их голодных и ослабевших, увезли в ту больницу с парком. Он еще этого не знал, хозяин жилья ему по пути не встретился. И он стоял в комнате, шатаясь и не зная, что думать. Он просто потерял сознание.

— Бернард! — Простонала Луиза. Доктор сделал ей укол, успокаивая ее. Миссис Дахинсон принесла еще розы. Он коснулся ее руки, она посмотрела на него.

— Зовите священника. — Сказал он.

Адриан нашел их. Явившись вечером, когда очнувшийся Бернард так и не ведал где Луиза и сын, он выяснил у хозяина всю ситуацию и вошел в комнату. Тот его испугался. Не человек пришел.

— Ну вот, — сказал Адриан. — Если я тебя захочу, будет это кровосмешение? А?

Он лежал. В голове мелькало: «что с Луизой и сыном?» Он не чувствовал уже своего тела и не мог ничего говорить. Пока Адриан его добивал, он верил, что находится на скамейке в больничном парке. В нем та, чьи руки он обнимает и дитя, ради которых отдаст все. Луиза угощает его рулетом, ребенок смеется… но здесь его настигла последняя адская боль и больше тело его не знало жизни, а душа воспаряла к прекрасному парку.

— Миссис Дахинсон, — прошептал доктор, бросая взгляд на укрытое одеялом тело. — Почему священник не пришел?

— Дорогу размыло… — уклонилась она от ответа.

— Что у нее было с Адрианом? — Жестко спросил он.

— То, что называют инцестом. Она не успела покаяться.

Доктор решительно хотел возразить, но заплакал тот, чья жизнь являлась продолжением других жизней: Луизы и Бернарда.

— Ее будут отпевать в церкви. — Сказала миссис Дахинсон и не ведала о том, что в прекрасном парке уже распевают псалмы.

Соль минорная проза

Задорная, не поддающаяся ударам судьбы очаровательная девушка в компании друзей и родственников, была желанной и любимой. И неужели это она лежит в гробу, навсегда замолчав и угаснув? Неужели у судьбы бывают мелкие удары и один самый значимый и безнадежный?

Священник отпевал ее, зачем-то запинаясь, отец несчастной стоял на коленях с остекленевшим взглядом, согнувшись и не дыша.

А вдоль кладбищенской аллеи, бежал с отчаянием какой-то молодой человек. Он приблизился к толпе провожавших, замерев при виде тела.

— Жанна… — прошептал он, будто еще веря, что все нереально и не замечая, какими ненавистными взглядами окидывают его. Отец дочери резко обернулся, не твердо встал, направляясь к нему.

— Борис Сергеевич, да как же? — Бормотал он.

— Подонок… — тот ударил его по лицу и зашатался, падая от бессилия. Засуетились вокруг люди, началась неразбериха. Ошеломленный действиями убитого горем отца, молодой человек отошел в сторону.

— Какого черта ты пришел? — Не вытерпел брат девушки. — Ты или циник, или больной!

— Я узнал о ее смерти в салоне самолета. Мне позвонила…

— Да ты понимаешь? — Тряся его за плечи, прокричал тот. — Ты… черт бы тебя побрал… что она из-за тебя покончила с собой! Так и написала в записке: «Я любила Сашку». У, тварь!

Услышав об этом, молодой человек резко повернулся с мрачным видом, что-то обдумывая и говоря невнятно вслух.

— Сашка! Сашка! — Закричал он как пронзенный стрелой и ринулся прочь с места.

Дни остановились, почему-то беспрерывно прокручивались дни прошлого. Помнится, в ноябре прошлого года, оставшись без работы, он зашел к своей старой знакомой, надеясь занять у нее до новой получки. Она открыла не сразу, одетая небрежно в халат. Короткая стрижка, проколотая бровь, насмешливые губы и лукавые глаза. Увидев его, с укором улыбнулась.

— Сашка, Сашка, — сказала она. — Ну как ты вовремя, родной. Ну, как всегда.

— Ой, а у тебя… — Замялся он. — Ой, Анюта, извини.

— Да я привыкла. — Глумилась она над собой и над ним. — Ты всегда под горячую руку. — Она театрально выставила ее, чему-то засмеялась. — Вот у меня не упало и у тебя не должно! — Крикнула она кому-то в комнату. — Ну что родной? Что хочешь?

— Да я это… я потом…

— Ты потом? — С деланным серьезным видом, повторила она. — Зая, у меня упало. — Донесла она в комнату. Оттуда, чей-то женский голос ее послал.

— Ну, Сашка. — Рассмеялась она и втащила его в коридор. — Потом за пивом пойдешь как виновник несостоявшейся оргии.

— Да я не хотел. Я занять пришел.

Из комнаты появилась полуобнаженная девица с меблированными волосами средней длины, чрезвычайно недовольная происходящим.

— Ань, ну какого… ты открываешь дверь?

— Так, стою между Сашами и загадываю желание. — Усмехнулась хозяйка. — Зай, он — Саша, она тоже. Не сердись на него. Этот сукин сын, когда-то жизнь мне спас. Пойдемте на кухню.

Он поспешил туда, его тезка не сразу.

— Мне кажется, кто-то должен одеться, или все остальные должны раздеться. — Намекнула та ей.

Его заставили съесть мясную запеканку, выпить водку.

— И ты без работы. Ну что в клубе кому-то не приглянулся? — Спросила Аня.

— Переспать с менеджером не захотел. Я Пашку люблю. Поеду к нему в Волгоград.

— А Жанна как?

— Мы два месяца уже женаты и родственники вроде успокоились и ее, и мои. Только ребенка хотят.

— Ха, обойдутся. Жанна то нашла кого-нибудь?

— Пока нет.

— Гм, помочь ей, что ли? — Задумалась Аня. — Зай, у тебя на примете есть одиночки?

— Ага. — Промямлила Сашка. — Любка уже воет, Сусликова тоже на стены лезет.

— На Тверскую их своди: обе швали. Нам посерьезней нужно.

— А в «Удар» если ее сводить? — Предложила Сашка.

— Даже если она никого не найдет, то развлечется. — Согласился ее тезка. Аня скривила губы в усмешке.

— Бедная Жанна, — усмехнулась она. — За нее два циника все решили.

Да, какими теперь страшными и пророческими кажутся эти слова! А тогда казалось, веяло беззаботностью, фальшивой беззаботностью.

Сашка уехал в Волгоград, Аня в вынужденную командировку, а Жанна, наконец то вылезла из дому, чтобы ехать в «Удар». С девушкой Ани ее познакомили накануне.

Они встретились в центре зала метро «Проспект мира». Черные брюки, сиреневая куртка и распущенные, темные волосы с аккуратно подобранным макияжем. Сашка удовлетворенно хмыкнула.

— Вот без хвоста тебе лучше. — Заметила она. Пока поднимались по эскалатору, Сашка оценивающе присматривалась к знакомой.

— А если я кому-то не понравлюсь? — Волновалась Жанна. Та равнодушно пожала плечами.

— Ну и пошлешь.

В клубе они пили, не спеша танцевать. Сашка все чаще курила, посматривая на свою визави. Жанна с любопытством оглядывала находящихся в клубе. И к ним подошел обритый, подвыпивший буч.

— Девушка, а угостить пивом? — Вкрадчиво предложил он.

— А я… — растерялась она, но Сашка его уже отогнала. В оставшийся час она ругала всех собравшихся здесь бучей и дайков, под конец заявив:

— Ты здесь никого не найдешь!

— Почему? — Огорчилась та.

— Да ты посмотри, что им всем нужно! Секс на ночь! Нет, пойдем. Безобразие, какая аморальность, какое падение нравов.

Да, Сашка тогда с речью переусердствовала, но она то понимала, почему она так говорит и что хочет этой ночью. Взяв за руку Жанну, вышла с ней на улицу, возбуждаясь все больше от этого прикосновения.

— Да где тут такси? — Проворчала она.

— Ты так подавлена увиденным? — Спросила Жанна.

— О, да. — Простонала Сашка, ловя такси и влезая с попутчицей. — Слышишь, мы сейчас едем ко мне. Ясно?

— А это… удобно?

— Удобно. Еще как удобно. А домой тебе, зачем ехать? У меня веселее.

Дома у Сашки они продолжали пить пиво. Жанне стало жарко, и она сняла свитер. Похотливые глаза так и прожгли майку, сквозь которую выделялась грудь.

— Ты… хочешь персик? — Пробормотала Сашка.

— Я? Давай, что-то захотелось. — Ответила Жанна. Сашка подошла к полкам, встав за ее спиной. Уставившись на нее, она приблизилась, прикоснулась руками к ее талии. Та напряглась.

— Мне кажется я тебя нашла. — Горячо прошептала Сашка, покусывая ей ушко. — Расслабься, все будет по кайфу.

— Ой, ну подожди… — занервничала Жанна и тут же сдалась, блаженствуя оттого, что ей ласкают шею. Сашка увела ее в комнату, распаляясь до алчной и взрывоопасной страсти.

Как похотливое животное, она удовлетворила себя и забыла, но юное сердце, в которое она так вошла, с того момента, застучало по-особому. Она полюбила Сашку. За что? Да за многое, которого у нас иногда нет.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 343