электронная
192 134
печатная A5
662
18+
Разносчик порнографии
30%скидка

Бесплатный фрагмент - Разносчик порнографии

Объем:
618 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-1680-5
электронная
от 192 134
печатная A5
от 662

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Рассказы

Несколько дней резиновой куклы

У Светы ужасный депресняк. Ей тошно от своей прекрасной типа успешной работы, чудесного коллектива. Она не хочет выходить в отвратительную мерзкую слякоть на улице, но и дома ей сидеть невыносимо. Она старается абстрагироваться в толпе метро или в двухчасовой автомобильной пробке. Ей хочется свежего воздуха, в большом городе она просто задыхается. При этом ехать куда-то, у неё нет никаких сил. Она устала быть одна, ей не на кого опереться или хотя бы поговорить. Света часто говорит:

— Господи, дай мне силы! Я должна быть сильной, успешной, умной, красивой для того, чтобы стать счастливой.

Но на неё напала чёрная тоска, и её вырвало. Она убрала за собой блевоту и сказала:

— Дура, не тоскуй и не кушай шоколад.

Она считала, что находится в дерьме. Хотя со стороны её нынешнее состояние казалось просто суперским!

Свете двадцать два года. Она красивая (очень) и глупая (не очень). У неё есть мужчина. Ему тридцать два года. Зовут Сергей. Он её трахает. Постоянно и везде: у себя в кабинете (они работают вместе, но на разных этажах), в туалете в обеденный перерыв или у неё дома, когда она приглашает его в гости на чашку чая. Света тоже его хочет… всегда. Но он женат, у него двое детей.

Ещё её трахают два парня, с которыми она училась вместе. Друзья. Они не знают, что она спит с обоими. В университете Света переспала со многими парнями, но одногруппники были только эти двое.

Она любит трахаться. Нет, Света не шлюха, просто ей это занятие доставляет огромное удовольствие. И никто, кто её трахал, не считал её шлюхой.

— Я гордая, я красивая, я развратная, — часто повторяет Света сама себе. — Я не хочу меняться. Буду трахаться — с кем захочу!

Но этот депресняк…

Мать Светы постоянно говорила, что все её проблемы от безделья. То есть мама считала, что в жизни дочери всё супер, и вся её жизнь такая безоблачная-безоблачная. Но дочь не могла говорить с матерью о своих проблемах откровенно. Света тогда не могла ей объяснить, что у неё в одиннадцатом классе была огромная взаимная симпатия к одному парню из класса — это любовью она не могла назвать, — хотя, к сожалению, это, видимо, и была любовь. Да, они встречались, но ничего серьёзного так и не получилось, они в итоге окончательно поругались, и он не желал её видеть, посылал на ***… Как ей это надоело! И её очень бесило, что мама постоянно говорила: у тебя всё отлично, ты, дочка, паришься от безделья, поверь. Света понимала, что отчасти мама была права, но всё же она не могла рассказать все факты своей жизни, а мать, в свою очередь, думала, что знает о дочери абсолютно всё. В один из вечеров Света записала в своём блоге: нахрен нужен этот мир, если ты никому не нужен. Через два дня она переспала сразу с двумя мальчиками. И ей это понравилось.

Весь выходной день Света провела у телевизора, ей никто так и не позвонил. А сама она напрашиваться не хотела.

Перед сном мастурбировала.

И вот Света пришла на работу. Настроения нет, конечно. Откуда оно может взяться в такую сырую погоду? Ненавижу осень, думает она. В красивой девичьей головке вырисовывается один сюжет из прошлой жизни. Как-то раз на дискотеке был конкурс, суть которого заключался в следующем: надо было по очереди с оппоненткой целовать парня в различные места тела. Кто последний — тот и выиграл. Под конец состязания Света расстегнула парню джинсы, достала член и у всех на виду заглотила… Тогда она выиграла крутую стильную юбку.

На работе слышались одни и те же женские разговоры про маленькую зарплату, а ещё про мужиков, точнее про их нехватку.

Достало!

Света призналась самой себе: хочу накурить весь офис, чтоб охуели все от счастья! Звучит так ужасающе банально и глупо, но она хотела сделать сотрудниц счастливыми хотя бы на час.

А ещё у неё возникло желание трахнуть президента. Чтобы ни он её, а именно она — его! У неё появился даже план, как это осуществить. Но вдруг ей стало горько видеть жизнь, в которой она пребывает: алая роза, брошенная на асфальт, холостой патрон в обойме жизни…

Она пригласила Сергея к себе домой. Он трахнул её в жопу.

Когда гость ушёл, Света набрала на компьютере текст и повесила его на стене в своей спальне:


я ненавижу всех своих подружек

я люблю трахаться

мне неприятно делать минет без любви

я всегда хочу секса

я могла бы переспать за деньги

меня не пускали по кругу, но трахали по очереди двое

я спала с ребятами своих подруг

я помню не всех

я ни о чём не жалею

я смотрю порно

я аморальна

во сне меня тоже имеют

я бы стала женой президента

теперь мне нравится анальный секс, а ведь раньше даже в мыслях не допускала…

Лабиринт

Лабиринт существовал до того, как появился город, или, наоборот, город породил лабиринт, неизвестно. И вот, стало быть, город рос, расширялся, а вместе с ним и лабиринт. Он располагался в самом центре города и был окружён каменной живой стеной — она двигалась, расползалась по мере необходимости, захватывала новые земли. Горожане поговаривали, что в лабиринте находится сам мэр города, он правит оттуда (а где ему ещё быть?), издаёт указы, принимает важных гостей с других городов, может казнить преступника, своими руками или чужими, никто не знал, а может помиловать. А преступниками он считал всех горожан, поэтому один раз в год выбирался один из мужчин, кому исполнилось тридцать лет (каким образом крутилась рулетка, чтобы выбрать того или иного горожанина, мэр не объяснял), за ним приезжала полиция, забирала, увозила за стены лабиринта. Там ему предстояло спуститься в катакомбы и в полной темноте преодолеть за сутки лабиринт подземелья. Мэр обычно выходил в прямой эфир через интернет и объявлял об очередном испытании. Несчастного показывали крупным планом, ему завязывали глаза и связывали руки за спиной — камера снимала весь процесс. Затем полицейские подводили его к какой-то двери, открывали её, запускали, дверь закрывалась, и вешался замок. В мониторе компьютера снова появлялось лицо мэра, он говорил, что если испытуемый выйдет с обратной стороны подземелья через сутки либо раньше (картинка в мониторе менялась, показывали другую дверь, она была открыта), то он, мэр города, издаст указ об отмене ежегодного «чёрного», но справедливого, по его мнению, ритуала, который, как он считает, сдерживает преступность в мегаполисе. Само собой разумеется, никто ещё не сумел выйти из катакомб лабиринта целым и невредимым. Естественно, никто не вышел оттуда вообще! Поэтому горожане не то, чтобы боялись мэра, а не доверяли ему, ибо понимали, что он бросает слова на ветер, они знали также, что по-другому не будет, квартиры их не станут больше, карманы шире, чтобы положить туда толстый кошелёк, воспоминания светлыми, мысли правильными… А кто станет испытуемым в следующий раз, мало кого волновало: большой многомиллионный город определял всякого, а кто станет «всяким» — это всё равно, что сорвать джек-пот в лотерею. И вот новость уже распространилась, полиция взяла некоего Джека, взяла прямо в постели, он спал с женой, занимался с ней любовью. Полиция разбудила и маленького сына Джека, ребёнок плакал, голая женщина прикрывала халатом обнажённую грудь, она бежала к ребёнку. Всевидящее око видеокамеры ничего не упускало — представление начиналось!.. Но стоит уйти от дальнейшего повествования, сместиться на тридцать лет назад, когда Джек только родился. Именно тогда и был придуман план неким Лютером, профессором медицины, который хотел проверить свою теорию, а вместе с ней, если повезёт, покончить с «чёрным» обычаем. Пусть не сразу, а только через тридцать лет. Он выбрал Джека в роддоме, которого бросила мать-одиночка, усыновил его. Лютер понимал, в случае неудачи, его отправят в лабиринт, где и казнят. А неудачей могла быть смерть ребёнка. Но он уже не мог отойти от задуманного плана. Через анонимные источники ему стало известно, что все, кто отправлялся в лабиринт катакомб, были съедены крысами, которых водилось там великое множество. Правда, не только в катакомбах жили эти твари, но и в самом городе, однако, в меньшем количестве. Значит, Лютер понимал, человек, ступивший на территорию крыс, сам обязан принять если не облик крысы, то её инстинкт. И вот однажды у себя дома профессор вживил ребёнку стволовые клетки крысы. Перед этим часть головного мозга маленького Джека он разрушил. Через три недели крысиные клетки создали устойчивые структуры и связи, одним словом, мозг маленького Джека заработал нормально. Это было успехом! Профессор доказал самому себе, что такие клетки можно интегрировать в человеческий череп. В предрассветных сумерках профессор часто подходил к ребёнку, который мирно спал. Он смотрел на него, укрывал одеялом. Только утром он мог позволить поухаживать за Джеком. В остальное время за ребёнком присматривала няня. Она же ребёнка и воспитывала, замечая со временем за ним разные странности. Например, маленький Джек проявлял особую активность в тёмное время суток, его невозможно было уложить спать, он игрался с игрушками, бегал по комнате почти до самого утра. Если няня, зная ребёнка, сумела выработать режим, чтобы отдыхать вместе с ним, то профессор, приходивший уставший с работы, не мог себе позволить такого. Поэтому часто уходил из дому, в гостиницу, где и ночевал. А Джек продолжал расти крепким и послушным мальчиком. Внешне он не отличался от сверстников. Лютер часто рассказывал ему сказки, говорил (эта сказка мальчиком была любима), что в городе коварное и мрачное существо владеет силами человеческого ума. Оно также обладает тайнами подземелий. В его власти изменять свой вид, он способен растворяться в воздухе и преображаться снова в человека, с руками и ногами, в одежде, имея лицо и глаза. Вот его полный, хотя и не настоящий образ… Джек слушал внимательно, но однажды он прервал рассказ, и Лютер услыхал, как Джек отчётливо и с выражением рассказывает стишок. Ребёнок с улыбкой на лице цитировал на память:

Жила-была

на свете крыса

В морском порту

Вальпараисо,

На складе мяса

и маиса,

Какао и вина.

Она жила, пила

и ела,

Но ей на складе

надоело —

Во всей округе захотела

Поцарствовать она!

— Кто тебя научил? — спросил профессор. — Няня?

— Нет, — ответил Джек. — Я сам, — и тут же добавил: — Я маленький умный крысёнок.

Джеку на тот момент исполнилось только-только три года. Интуитивно, а лучше сказать — инстинктивно, он осознавал, кто-то в нём поселился ещё. А профессор отчётливо понимал: это неизвестное ребёнку существо пока спит, но оно проснётся и покажет себя в тот самый нужный момент, когда другая сущность, человеческая, этого потребует. Сбоя произойти не должно.


***

Его вели под прицелом видеокамер, народ, идущий навстречу, расступался, оглядывался. Джек понимал, что происходит, он вспоминал слова отца перед смертью: «Я всё устроил, ты будешь знать, что делать, инстинкт тебя не обманет, а крысы не съедят». И он шёл, твёрдо ступая ногами о землю, предчувствуя победу, хотя страх не покидал его, ибо всё произошло неожиданно. И чтобы унять этот необоснованный ничем страх, вернуть себе уверенность, Джек стал напевать известную только ему мелодию, и он улыбался, передавая положительные эмоции окружающим, которые не понимали напущенного веселья на его лице. Полицейский воронок ждал за углом дома. Жена бежала следом с ребёнком на руках. Полы халата раздувались лёгким ветерком и все желающие могли увидеть красивые ножки будущей вдовы, которая (вся в слезах, целовала ребёнка, чтобы тот тоже успокоился) ничего не могла поделать, ни с детским плачем, ни с собой, ни с теми обстоятельствами, которые ввели её в такое состояние. Усаживаясь в машину, Джек крикнул жене: «Я вернусь, вот увидишь!» Включилась сирена, дверь воронка захлопнулась, но Джек уже ощущал себя господином своих возможностей.


***

Джек шагнул вперёд и остановился. Ему показалось, как будто неизвестный лучник пустил стрелу, она вошла глубоко, застряла в спине. И вытащить её не было сил. Но Джек оставался живой, он обернулся, и ничего не увидел — глаза завязаны, руки связаны. Он услышал, как закрывается дверь, вешается замок. Сразу повеяло прохладой. Загробной и сырой. Чувства обострились, как у слепого. Он двинулся вперёд и тут же упал, спотыкнулся об неизвестный предмет. Поднялся, двинулся дальше. Пройдя метров пять, как ему показалось, он столкнулся со стеной. Пока что Джек оставался человеком, инстинкт не включился. Он не знал, что делать. И пребывал в неподвижном состоянии, упираясь головой о стену. Попытка развязать руки не удалась. Снять повязку с глаз, делая круговые движения плечом, было невозможно. И, вообще, зачем это нужно, подумал он, ведь здесь наверняка мрак, хоть глаза коли! Послышался писк грызунов. Эти твари, видимо, предчувствовали пиршество. Когда крысы приблизились совсем близко — он ощущал, как зверьки трутся о его ботинки, — Джек молвил:

— Я свой, прочь!

Крысы как будто уловили невидимые флюиды, почувствовали родную кровь и больше не соприкасались с Джеком. Они продолжали находиться рядом и чего-то ждали. Ждал и Джек. Он вдруг перенёсся из катакомб лабиринта домой, увидел жену, она сидела у окна и продолжала плакать, увидел своего маленького ребёнка, он успокоился и теперь спал в своей кроватке, увидел умирающего профессора, своего отца, — он ничего не говорил в этот раз, просто смотрел на Джека, и всё. Среди бесчисленных тайн, которые унёс с собой в могилу Лютер, оказалась правда, почему Джек не такой, как все, и почему он ступит за порог лабиринта, а не кто-то другой, например, Александр, друг его детства, с которым он продолжал общаться до последнего момента. Отец не посветил сына в эту тайну, даже престарелая няня не могла знать ничего. Когда Джек задал ей вопрос по этому поводу, она лишь качнула головой, сказала:

— Сирота ты, а Лютер тебя усыновил.

Джек развернулся спиной к стене. Сырость и пот пропитали рубаху. Он оставался в отчаянии. Нужно было идти, двигаться, а не стоять на месте, но он не мог сдвинуться — воспоминания одно за другим обрушивались на него. Неожиданно слова Александра, сказанные ещё в детстве, разрезали воспалённое сознание. Он сказал тогда:

— Ты особенный. Когда войдёшь в лабиринт, тебе придётся выбирать: остаться там, с крысами, или выйти наружу, к людям. Спасёшь себя, спасёшь других.

Александр знал про крыс в лабиринте, потому что он сам, Джек, рассказывал ему про них. А он, разумеется, слышал о крысах со слов своего отца. И Джек нашёл силы оторвать себя от стены, двинуться вперёд — и тут же остановиться… Движение вперёд не определяло ничего. Он мог кружить по одному месту, тыкаться лбом о сырые стены — терять драгоценное время, что определяло бы одно, смерть! Джек призвал человеческий разум, он взывал к нему, но не слышал ответа. Разум молчал. Загробные звуки тишины и шуршание крыс под ногами делали своё дело — придавали больше растерянности. Джек оставался в неподвижном состоянии, наверное, целую вечность. И от этого, сам того не подозревая, он отходил от своей сущности, перетекая из одного тела в другое. Внешне, он оставался при этом человеком, приобретая другую форму сознания. Когда трансформация завершилась, Джек опустился на корточки и крысы перегрызли прочную верёвку, и тогда Джек сорвал повязку с глаз, но, как и ожидал, ничего не увидел, и поднял руки, нащупал слева от себя влажную стену, сделал шаг и пошёл вперёд, не отпуская рук от стены. Крысиный инстинкт подсказывал ему выход из лабиринта: держись только левой стороны стены, и ты когда-нибудь выйдешь из катакомб этого лабиринта, каким бы длинным и запутанным он не был. И крысы бежали вместе с ним, путаясь под ногами. Одну из них он даже раздавил ботинком (неприятный скрежет костей и плоти), но ни одна крысиная тварь не тронула его, ибо был раздавлен вожак стаи. По законам крысиного племени убивший вожака сам становился главным в стае.

Джек ускорил шаг, он почти бежал, постоянно спотыкаясь о невидимые предметы. В одном месте ему пришлось плыть, он грёб правой рукой, а левой держался за стену. Крысы не отставали от него. Эти маленькие зверьки, писклявые, сейчас были друзьями, и он приходился им членом стаи. Он не одинок и это внушало уверенность, которая могла принадлежать только человеческой сущности…


***

Как ни странно, его ждали на выходе. Это был оператор. Он спал. Раннее утро, рассвет только начинался. И это помогло Джеку спасти глаза от яркого света. Он подошёл к спящему человеку, тронул его за плечо. От неожиданности оператор подпрыгнул, увидел перед собой Джека и не поверил глазам. Камера работала, поэтому оператор мог не переживать, что спал на рабочем месте.

— Привет! — сказал Джек.

Оператор снял камеру с треноги и пошёл следом за Джеком, оббегая его, снимая спереди и со спины. Картинка в прямом эфире шла в интернет. Начал собираться народ. Кто-то кричал:

— Вот это да!

— Он смог! — провозглашал другой.

Джек шёл, не замечая никого, он шёл к жене и к своему ребёнку.


***

Мэр города говорил на следующий день в прямом эфире, обращаясь к горожанам через интернет (рядом с ним присутствовал Джек):

— Прежде всего, я хотел бы поблагодарить этого человека, который сумел сделать то, чего не делал до него никто. От своего имени и от имени своих коллег хочу выразить признательность ему, но хочу добавить, что этим самым мы не искоренили преступность…

Джек не слышал речи, он отстранился от действительности. Он видел перед собой жену и своего ребёнка, они присутствовали на церемонии награждения. Он понимал, что спас себя, но так и не сумел спасти других. Теперь он часть этого лабиринта, окружённого живой стеной. Мэр повернулся к Джеку и повесил ему на грудь золотой крест. В этот момент, направив взгляд в сторону, мимо плеча мэра, Джек увидел крысу, спрятавшуюся в углу зала, за большой цветочной вазой. Она наблюдала за церемонией. Когда все присутствующие стали аплодировать, крыса исчезла. Она понесла в лабиринт весть: их новый вожак ещё не раз вернётся в лабиринт, поэтому не стоит разбойничать в городе.

Чувствовать Джек уже не мог, да и мыслить тоже — в этом, видимо, заключалась трагедия. И с этого началась возня с самим собою в шикарных апартаментах лабиринта…

Чёрная смерть

Почему я пью? Этот вопрос у меня всегда возникает, когда я просыпаюсь с бодуна. Ответить на него я, естественно, не могу. Понятно почему. Ибо каждый день у меня начинается плохо.

Короче говоря, сидим мы с Борисом Ивановичем, соседом, на скамейке, напротив нашего пятиэтажного дома, где проживаем уже более двадцати лет. Он проживает с семьёй. Я проживаю один. Мы все проживаем здесь, не живём — обстоятельства такие: то свет отключат, то воды сутками нет, ни горячей, ни холодной, то канализация прорвёт, воняет на весь дом… Неосуществимые мечты, безработные мысли, кризисные планы, трясущиеся руки — это у меня. У Бориса Ивановича того хуже: неизвестно от кого беременная семнадцатилетняя дочь, остановившийся завод, жена — сука и стерва, как обычно бывает в таких обстоятельствах, тёща в больнице с инфарктом. О тёще Борис Иванович говорит прямо по Чехову: она дивный, чудный, святой человек, а такие на небе нужнее, чем на земле. Я, бывало, одёргиваю его, мол, так нельзя, а он мне в ответ: моя жизнь, мои выстраданные слова, не нравятся эти слова — не лезь в мою жизнь! Да я и не лезу, он сам, блин, всё рассказывает.

Так вот, сидим мы, значит, курим, а Борис Иванович прямо читает мои мысли, говорит:

— Эх, водочки бы сейчас испить!

— Холодной, — уточняю я.

И только мы заговорили об этом, как баба Варя с третьего подъезда подходит к нам с просьбой:

— Клавдия померла. Помочь надо.

— Благое дело, — говорю ей. — Поможем. И помянем. Обязательно.

Баба Варя почему-то плюёт себе под ноги:

— Тьфу, на тебя, Андрей! Остепенись. Звать-то больше некого, одни старики в доме. А ты нажрёшься раньше времени!

— Баб Варя, — говорю, — а чего тогда зовёшь меня, коль возмущаешься? Делать тебе нечего?

— Того — и нечего. Нет никого больше.

Родственников у Клавдии не было. Жила она одна. Как в заточении. За десять лет ни разу не вышла на улицу, даже на балконе не появлялась. Странная старушка.

Доглядывала за Клавдией тётка Ирка, также стоящая одной ногой в могиле. Десять лет, кабы не дольше, изо дня в день к Клавдии приходила. Я думал, тётка Ирка раньше на тот свет отправится. Ошибся. Ясно, что вся возня из-за квартиры, она у Клавдии однокомнатная была, и теперь переходила другому хозяину. Тётка Ирка говорила, что для сына старается, он уже седьмой год по съёмным квартирам шарахается с женой. Заработать сейчас свой угол невозможно, но я как мать должна помочь, раз силы ещё есть.

И вот, значится, мы с Борисом Ивановичем спускаем тело с пятого этажа в беседку во дворе, кладём в гроб, едем на кладбище, копаем могилу. Всё как полагается, путём делаем. Позже тётка Ирка водки, закусить передала. На следующий день похороны (решили быстрей закончить с траурной церемонией новоявленные родственники и соседи), могила засыпана, после поминки, нас благодарят, дают водки ещё (много её осталось на столах), и мы с Борисом Ивановичем два дня в коматозе, так сказать…

Снова сидим на скамейке. Молчим. А что говорить? За эти несколько дней друг другу всё высказали. Переругались. Чуть было не подрались. Но хватило ума закончить спор мирным путём: друг другу плюнули в морды и — промахнулись. У каждого из нас была своя правда. А когда две правды одна ложь получается. Да и не помнил никто из нас, о чём спорили-то.

Вижу, баба Варя направляется в нашу сторону.

— Горе-то какое! — восклицает она. — Дед Матвей помер. Что за напасть у нас в доме, а?

— Помощь, наверное, нужна? — спрашиваю я. Как вовремя смерть наступила, думаю. Дед Матвей знал, когда умереть. Хороший дед был! И смерть подгадал точь-в-точь, когда Борис Иванович и я могли сами в мир иной уйти.

— Да, Андрюша, — сказала баба Варя. — Не откажи.

— Дела как сажа бела, — промолвил Борис Иванович.

И всё повторяется вновь. Деда Матвея спускаем — только уже с четвёртого этажа — в беседку, кладём в гроб, едем на кладбище, копаем могилу… Поминки, забытьё, похмелье, бодун, скамейка: Борис Иванович и я на своих местах. Пыхтим сигаретами.

— Странно как-то, — говорю. — Две смерти за неделю. Кто следующий будет?

— Наверно, кто-то с третьего этажа, — говорит Борис Иванович. — Это уже закономерность, система.

Баба Варя знала, где нас искать. Она шла уверенным шагом, и я догадывался, что у неё плохие новости. А для нас — повод похмелиться.

— Денис, восемнадцатилетний парнишка, с третьего этажа разбился сегодня ночью на машине.

Борис Иванович толкнул меня в плечо:

— Я же говорил.

Невольным взглядом я посмотрел на дом. Окна умерших людей выходили во двор. Клавдия — пятый этаж, дед Матвей — четвёртый этаж, третий — Денис, второй этаж — там Константин Ильич, раковый больной, однозначный исход, первый этаж… у меня перехватило дыхание — я!

Баба Варя рассказывала, как разбился Денис. С её слов он на скорости сто километров в час врезался, пьяный, в дерево и вылетел из машины через лобовое стекло, но вылетел не весь: нижняя часть тела осталась в искорёженной до неузнаваемости машине. Баба Варя страшные вещи рассказывала. Я слушал краем уха, а сам думал о своей судьбе: если так будет продолжаться, то и мне придёт конец. Совсем скоро.

Похороны были грандиозные! Человек двести точно присутствовало. Наша помощь с Борисом Ивановичем не понадобилась. Там всё уплачено было другим людям. И всё равно мы надрались!

После, чувствуя близкий конец, я расплакался другу в плечо:

— Умру я скоро, Борис Иванович, как собака сдохну!

— Похороним, Андрейка, тебя похороним… не беспокойся! Честь по чести, всё сделаем по-людски.

Умел Борис Иванович успокоить, не спорю. Он пожелал мне быстрой смерти, и как только Константин Ильич отдаст Богу душу — я обязан блюсти некий ритуал, то есть не пить.

От этих слов мне сделалось совсем худо!

— Как не пить?! Да я точно тогда откину ласты! Привычка, как могила, свята! Ты чего, козёл старый, меня на тот свет раньше времени отправляешь, совсем нюх потерял, а! — И я его ударил. Дело происходило поздно вечером. Поэтому я промахнулся, попал кулаком в стену. Кость руки затрещала.

— Так тебе и надо, — заявил Борис Иванович и пошёл домой.

Злой рок навис надо мной. Ожидание.

Руку загипсовали. Я возвратился из больницы — новость не была для меня неожиданностью: Константин Ильич.

Баба Варя смотрела на мою руку и говорила, жаль, что я ничем не смогу помочь, вся надежда на Бориса Ивановича.

— Нет, — отрезал он, — хватит!

— Что так? — баба Варя стояла растерянной.

— Следующий Андрей, если разобраться.

Ничего не понимая, баба Варя махнула руками, сказала:

— Да он ещё молодой, куда ему! Сорок лет — не срок.

— Вот именно, Борис Иванович, не отказывайся, помоги. А со смертью я сам как-нибудь разберусь.

И дни полетели опадающими с деревьев листьями. Осень. Два месяца я ждал смерти, мой черёд давно уже настал. Желание взглянуть смерти в лицо пьяными глазами, чтобы не испугаться, дыхнуть перегаром — где ты, сука? — усиливалось… Боишься меня? Я тебя — нет!

Так я себя успокаивал, а сам дрожал, держа гранёный стакан, до самых краёв налитый, всегда наготове, если что…

…и появилась она, в чёрном балахоне, с косою, похожая чем-то на бабу Варю, и сказала:

— Здесь от тебя пользы нет, и там не будет. Жизненная суть твоя правдива, а весь реал жизни — лживый. — Ху… ню сказала, это понятно, но зато достала бутылку водки «Чёрная смерть», поставила на стол и ушла. Больше я её не видел. Водка была кстати, моя закончилась.

Утром пришёл Борис Иванович.

— Ты ещё жив? — он каждое утро меня навещал.

— Не заметно, что ли? На хотенье есть терпенье.

— Тёща умерла, — грустно произнёс он. — И дочь родила. Всё в один день. Радоваться мне или плакать?

Я сам бы не знал, как поступить. Поэтому предложил:

— Давай лучше выпьем, смотри, что у меня есть… — и пригласил зайти ко мне в гости.

Огни притона

— Эдик!

Тишина.

Она оставила кастрюли на кухонном столе, вошла в комнату, повторила:

— Эдик, не слышишь, что ли? Мне тебя, Эдик, нужно вот на что: что мы ужинать с тобой будем? — Жанна, тридцатипятилетняя женщина, сохранившая фигуру двадцатилетней девушки, потому что бог не дал детей (а может быть, не в боге дело было), но уже уставшая от жизни — лицо и шея выдавали возраст, — обратилась к мужу. — Давай, иди за хлебом, не ленись, я картошки пожарю. — И достала из валявшейся на журнальном столике дамской сумочки кошелёк, выудила последнюю крупную купюру, мелочи не хватало на хлеб. — Сдачи, чтоб вернул, — уточнила она. — А то не дотянем — когда аванс дадут?

— Дней через десять, — Эдик потянулся в кресле, выключил телевизор, показывали новости, сладко зевнул (так зевают все, даже те, кто ложится спать, зная, что завтра утром его расстреляют) и добавил: — Кому на Руси жить хорошо — те уже в Лондоне, остальные пока в Кремле, — этими словами он хотел показать невидимому слушателю, не супруге — к подобным вещам она относилась безразлично, что есть другой мир, невидимый, но более важный, он — добро неоспоримое, и в нём существуют, не живут, его жена, друзья и знакомые.

Пространственные речи своего мужа Жанна часто не понимала — зачем усложнять себе жизнь, если и так не всё просто. Суббота всегда была для неё самым утомительным днём. Эдик обычно бездельничал, уткнувшись в экран телевизора, а ей приходилось стирать, делать уборку, готовить. Среди всех этих дел она стремилась найти часок-другой, чтобы передохнуть, потому что вечером мужу захочется её оседлать. Именно оседлать! Действительно, уставшая и не отдохнувшая, Жанна часто чувствовала себя в постели ездовой лошадью — какое там удовольствие от секса, или любви. И то, и другое понятие уже через год после замужества слились для неё воедино. В супружеской постели, а это алтарь супружества, кто-то один должен приносить себя в жертву, но жертвой всегда становилась Жанна. Так ей казалось.

— Ворона ты разнокрылая — вот кто ты, Эдя. Попроси у начальника, чтобы раньше выдал, не дотянем, сам знаешь.

— Да как же я попрошу — всё равно откажут! Унижаться, что ли?!! Хрен! — сказал Эдик и показал дулю жене, вообразив её, видимо, своим непосредственным начальником.

— Ты мне дули не крути, я не резиновая, чтобы тянуться, вытягивать семейный бюджет — мне обещают зарплату ещё позже, страшно представить. И, пожалуйста, без фокусов, без пива твоего. Всю сдачу вернёшь в кошелёк. Понял?

— Ой, не веришь ты мужу, не доверяешь, сколько уже — четырнадцать лет! Вот сама и иди.

— А ты картошки пожаришь, да? За всё это время никакой помощи от тебя. Как и зарплаты. Дура, что живу с тобой! На меня до сих пор мужики заглядываются, — Жанна подошла к зеркалу, приподняла халат, чтобы самой оценить красоту своих ног. — Не ценишь ты жену свою, надоела я тебе, опостылела, наверное.

Эдик глубоко вздохнул, поднялся со своего насиженного места, подошёл к супруге, обнял за талию, небрежно поцеловал в щёку (у Жанны создавалось такое впечатление, когда он так её обнимал, что Эдик хочет сообщить ей своими грубыми средствами немого животного что-то серьёзное), сказал:

— Сила часто в том и заключается, дорогая, что надо поддаться. Иду я, иду. Не ругайся, ага? — слово «дорогая» Эдик нарочито выделил. Дал понять, мол, с годами ничего не меняется, ценности остаются прежними. Ему не легче.

Он вышел из дому. Пляжные тапочки, засаленные шорты, порванная футболка — домашний вариант: магазин находился в двух шагах. Сел на лавочку возле подъезда, закурил. На улице царил непереносимый зной, хотя было почти восемь вечера; солнце шло на закат, жаром дышал асфальт, как больной с высокой температурой — субботний вечер плавно перетекал в воскресную ночь. Эдик старался вид иметь весёлый и довольный, но показывать его было некому. Кажется, я ей не нравлюсь, подумал он, а впрочем, господь её ведает! И загрустил.


***

Ребёнок, появившись на свет, сразу начинает сосать материнскую грудь. Как только она его отнимает от груди, ему предоставляется соска. Но если у ребёнка отнять соску — он начинает сосать палец. Вредная привычка, от которой малыша сложно отучить. Родители Сашки — отец и мать давно уже покоились на кладбище — в своё время мазали палец сыну горчицей, но ему, видимо, горький вкус нравился, и он так и не избавился от вредной привычки. Убедившись не в эффективности этого способа, отец однажды намазал ему указательный палец водкой — подействовало. Сашке исполнилось тогда уже пять лет.

Зато в семь он попробовал пиво, в восемь мог выпить стакан яблочного вина, а в девять лет пробовал водку. Выпивал чекушку.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 192 134
печатная A5
от 662