электронная
36
печатная A4
698
18+
Разноцвѣтіе

Бесплатный фрагмент - Разноцвѣтіе

Часть 2

Объем:
222 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4498-3813-1
электронная
от 36
печатная A4
от 698

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Предисловие

По задумке автора в печатном варианте книги каждая половина 2-й части должна была быть отражена на своей стороне листа («белая» — на правой, «красная» — на левой). Т.к. в электронном виде это отобразить трудно, поэтому жизни главного героя отображены последовательно и в конце объединены эпилогом. Итак…

Часть 2 (белая)

…смертной казни через повешение. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Сказал, как отрезал. В военное время осужденным не полагалось адвокатов, они сами выступали в этой роли. Но когда применялся смертный приговор, ничего кроме истерик, соплей и слез эти «адвокаты» привести в свою защиту не могли. Не стал исключением и наш подсудимый.

— Вы не имеете права! Ваш суд не справедлив! Вы не можете так поступить со мной, ведь я ничегошеньки не сделал из того, за что можно лишать жизни! Господа судьи! Вы ведь верующие и крещеные, православные люди! Как вы можете отправлять на эшафот того, кто только словом хотел воздействовать на вас, а дел никаких не делал! Помилуйте! Я обещаю, что никогда больше не буду этим заниматься, клянусь!!! Простите меня, господа!!! — его речь переросла из истерики в обессиленный плачь…

…Еще ранним днем, после утверждения членами суда проекта постановления, я дал команду на изготовление виселицы для осужденного. По закону, приговор должен был быть исполнен в день его оглашения.

— Франк! Неужели Вы думали, что все, чем Вы занимаетесь Вам сойдет с рук?! Из–за таких, как Вы и Вам подобных гибнут сотни и тысячи русских людей! Вам не место на этой земле! — в сердцах сказа я ему.

— Я хочу жить… — упавшим голосом ответил он мне.

— Раньше надо было думать, — опять, как отрезал…

Его, двадцатидвухлетнего парня, еще ничего не повидавшего в жизни, одурманенного вымышленной «свободой», «братством» и «равноправием» вели на смерть такие же, как он — двадцатидвухлетние, но знающие и верящие, что они правы. Правы потому, что они дали Присягу верности.

Виселица пахла свежесрубленной сосной. Ее, сосны, сок тихонько стекал вниз к земле. Туда, куда через несколько минут будут стекать нечистоты повешенного… Он уже перестал быть человеком, он даже не сопротивлялся…

— Ты хоть молитву прочти, — сказал ему один из охранников, надевая на голову холщовый мешок и затягивая петлю на шее. Но в ответ из–под мешка раздавалось лишь еле слышное подвывание…

«– Берек? Разве я тебя этому учил, мальчик мой? — слышался Франку голос отца, Израэля Адамовича. — Зачем ты подался в эти рэволюционэры?! Что тебе от них стало?! Вот видишь — сейчас столкнут лавку и тебе придет полный конец! Ты этого хотел, сынок, когда шел к ним?»

Франк ничего не успел ответить, потому что чей–то солдатский сапог (он не мог видеть через мешок) выбил у него из–под ног лавку, и неимоверная боль пронзила все тело! Связанные руки сзади попытались разорвать веревку, но сил не хватило, они покидали его очень быстро… На плацу, где произошла казнь, стоял весь наличный состав Отряда и смотрел на судорожно дергающееся тело агитатора…

Телу положено было висеть три дня. К этому времени часть Отряда под руководством поручика Грибеля вернулась из похода. Проходя по плацу, он спросил, указывая на болтающийся труп:

— Кто это?

— Агитатор, — ответил я, и поразился, как равнодушно к этому событию отнесся командир Отряда.

— За что агитировал? За мир? Ну и поделом ему… — спокойно ответил поручик, глядя на труп….

— Господин поручик, — обратился я к командиру Отряда. — Я обязан Вас кое о чем оповестить. Пройдемте в кабинет.

Мы прошли в мой кабинет, я предложил Грибелю сесть, а сам занял свое место.

— Николай II отрекся от трона в пользу Великого князя Михаила Александровича. Последний отказался, вверив свое будущее Учредительному собранию, которое должно подготовить Временное правительство, ставшее во главе России.

Я с тревогой всматривался в лицо поручика, пытаясь найти в нем признаки растерянности или тревоги. Ничего подобного я не увидел, хотя его голос предательски дрогнул, отвечая мне:

— И как же быть, Ваше превосходительство?

— Вы, как и я, господин поручик, присягу дали. Дали тому, кто не смог удержать власть в стране. Но несмотря на это, Вы клялись «по крайнему разумению, силе и возможности предостерегать и оборонять», так что же поменялось?!

— Императора ведь нет, — еще слабым, но уже ровным голосом ответил мне Грибель.

— Нет Николая Александровича, а Россия — вот она — живет и здравствует! И нам ее с Вами оборонять и защищать!

Тогда я еще не осознавал все происходящее в стране во всей полноте, тот трагизм потери всего того, во что верила наша Императорская армия. Немногим позже Император Германии Вильгельм также отречется от власти, но он даст шанс своим офицерам, сказав следующие слова: «…Равным образом освобождаю всех государственных служащих Германской империи и Пруссии, а также всех офицеров, унтер–офицеров и рядовых флота, прусской армии и воинских контингентов союзных государств от присяги, принесенной мне как императору, королю и верховному главнокомандующему…». Наш Император такого шанса не дал, во многом благодаря чему произошли кровавые события после всех русских революций…

— А что Вы такой мрачный, господин поручик? — спросил я Грибеля. — Командир должен выглядеть совсем на так!

— Ах да, Вы же ничего не знаете, Ваше высокоблагородие… Я же уже не командир… Власть в Отряде теперь находится в руках Александра Николаевича Пунина, брата нашего первого командира. Так решили бойцы…

…А. Н. Пунин возглавил Отряд в трудное для Императорской армии время, на фоне резкого спада дисциплины, отсутствия желания воевать, начала братания с противником. В отличие от начальников большинства воинских частей Северного фронта, ему удалось сохранить в Отряде созданные его младшим братом строгую воинскую дисциплину, подчинение командирам, а также верность присяге и долгу. Но все же яд деморализации докатится и до его отряда, и Пунин с группой офицеров перед Октябрьским переворотом покинет Отряд, а затем, и службу в армии, но уже в звании штабс–капитана.

Он останется жить в России, в Ленинграде, посвятит себя биологии и педагогической деятельности, будет директором школы, останется в блокадном Ленинграде в годы Великой Отечественной войны. Его жене и дочке, как и брату Николаю Пунину с семьей, удастся эвакуироваться и выжить, а он скончается от голода 9 февраля 1942 года в больнице на Бронницкой улице…

***

Вскоре, после этих событий, а точнее 12 марта, я был вызван в штаб Северного фронта, который размещался во Пскове. В этом городе, как и в Петрограде, к тому времени установилось двоевластие: был создан Совет –орган власти рабочих и солдат (вернее крестьян в солдатских шинелях) и Комитет общественной безопасности — орган власти, подчинявшийся Временному правительству. Во главе первого стоял солдат Н. Антовиль, а второго — городской голова А. Агапов.

— Я для этого Вас и собрал, господа, — начал свою речь Главнокомандующий армиями Северного фронта генерал от инфантерии Николай Владимирович Рузский. Четвертого дня Николай II прощаясь с офицерами Ставки в Гомеле сказал: «Призываю вас, господа, подчиниться Временному правительству и приложить все усилия для продолжения войны с Германией и Австро–Венгрией до победного конца». Мы все давали ему Присягу, и никто из нас не вправе ее нарушить, как бы не складывалась ситуация, как внутри страны, так и на фронтах.

Сидевший рядом со мной генерал–квартирмейстер штаба генерал–майор Василий Георгиевич Болдырев процедил сквозь зубы:

— Я бы и тех, и других перевешал… Как же легко оказалось развалить то, что строилось 300 лет! И ведь наш «тяжкоум» принял непосредственное участие в убеждении Николая II в том, чтобы отречься от престола.

«Тяжкоумом» Рузского назвал один из офицеров за то, что тот, обладая многими положительными качествами, страдал крайней формой медлительности в принятии решений, а его рассудительность доходила до того, что самый ясный и легкий вопрос он обсуждал настолько продолжительно, что просто раздражал офицеров.

После совещания меня вызвал к себе начальник штаба, генерал Данилов — «Черный».

— Вы слышали о приказе №1 от 1 марта сего года, принятом на объединенном заседании рабочей и солдатской секций Петроградского Совета?

— Так точно, Ваше превосходительство! — ответил я.

— Если бы слышали, то называли бы меня «господин генерал», — с ехидцей в голосе ответил Данилов.

— Этот приказ касается только Петроградского округа и никоем образом не распространяется на войска фронта, — парировал я.

— Если бы так, Алексей Валерьевич, если бы так… — с тяжелым вздохом ответил генерал. — Наш, псковский, Совет также принял резолюцию, поддерживающий это начинание. Армии настал конец…

Данилов встал и начал прохаживаться по кабинету, держа руки за спиной.

— У нас (он так и сказал — «у нас») складывается устойчивое мнение, что дальше будет только хуже, как в стране в целом, так и в армии в частности, — наконец решившись, начал свою речь генерал. — И в этих условиях каждый преданный человек на счету. Кто бы мог предположить, что начальник Псковского гарнизона, заслуженный и уважаемый в нашей среде генерал Михаил Дмитриевич Бонч–Бруевич станет «своим» в этом цирке под названием Исполком Псковского совета рабочих и солдатских депутатов и будет очень активно с ним сотрудничать? Каким, извиняюсь, боком генерал–майор Императорской армии соотносится с советом рабочих и солдат?! Черт знает, что! — в сердцах выругался Данилов.

Он налил из графина стакан воды и залпом жадно его выпил.

— А Вы как, Алексей Валерьевич? Вы Советы поддерживаете? — спросил он и испытывающе посмотрел на меня.

Я выдержал его взгляд и спокойно ответил:

— Любые советы в армии я принимаю только в том случае, если их заслушивает командир в качестве предложений в замысел своих действий. — Я специально акцентировал свою речь на слове «советы» как синоним «подсказки», а ни на как орган управления. — Руководить сражением, операцией или боем должна лишь одна единая воля. А вот под влиянием всевозможных, хотя бы даже полезных советов, эта воля исчезнет и навсегда утратит свою ясность и определенность, а руководимые ею войска будут действовать нерешительно. Так что, Ваше превосходительство мое мнение таково: за пределами воинской части Советы имеют право на существование, а внутри — увольте, им тут не место!

— Браво, Черневский! — раздался голос Главнокомандующего генерала Рузского, выходящего из комнаты отдыха начальника штаба фронтом. — Слова истинного патриота!

Я был сконфужен внезапным появление Главнокомандующего и вытянулся во фрунт.

— Вольно, вольно, — продолжил Рузский и сел на место начальника штаба. — Присаживайтесь, господа, есть серьезный разговор.

Он снял свои очки, не спеша стал их протирать шелковым платком, щурясь и поглядывая на нас с Даниловым поочередно. Это длилось с полминуты, потом он их надел и продолжил:

— Той страны, в которой мы служили теперь нет. Больше того, той армии, в которой мы служили тоже уже нет. — Он сложил кисти рук в замок, уперся на них и еще раз, уже через стекла очков, внимательно посмотрел на нас.

— Но я не теряю надежду, — очень четко и твердо заявил наш «тяжкоум», — что время все расставит по своим местам, и этот сумасшедший мир опять примет правильную форму. А вот тогда и армия, и страна опять станут теми, которым мы с Вами присягали. И нам понадобятся время и средства на их восстановление, а об этом нужно думать уже сейчас.

— Wie geht es dir mit der deutschen Sprache, Tscherniewski? (Как у Вас с немецким языком, Черневский?), — спросил меня Рузский.

— Ich kann es nicht genau beurteilen, Ihr Exzellenz, aber es scheint er istmir ziemlich erträglich. (Я не могу судить, Ваше превосходительство, но, кажется, он вполне терпимый), — ответил я без колебаний.

— Вполне, вполне. — подтвердил мое предположение генерал. — У нас к Вам, Алексей Валерьевич, есть одно очень ответственное поручение. — Он еще раз взглянул на меня, потом на Данилова, который, как мне показалось, одобрительно кивнул.

— Так вот, — собравшись с духом начал свой монолог Главнокомандующий, — в бытность мою Главнокомандующим армиями Северо–Западного фронта под моим началом служил генерал–лейтенант Фаддей Васильевич Сиверс, командующий 10–й армией. — Рузский достал платок и вытер пот, обильно выступивший у него на лбу.

— В начале 1915 года наш фронт сильно ударил по австро–венгерским войскам и возобновил наступление на немцев в Восточной Пруссии и других районах Прибалтики. Наступление на первых порах развивалось весьма успешно, при этом одной из наступающих армий была 10–я, под командованием генерала Сиверса. После нескольких суток упорных и тяжёлых боёв наступило сравнительное затишье и наши части спешно начали подтягивать резервы. Погода была прескверная, разыгралась метель и пошел сильный снегопад. — Главнокомандующий встал из–за стола и стал прохаживаться по кабинету, как будто бы переживая все то, о чем он нам говорил.

— Фаддей Васильевич не знал, что германская разведка сумела расшифровать секретные переговоры и оказалась в курсе планов его армии. Пользуясь этими данными, немцы в срочном порядке сумели перегруппировать свои силы и в эту непогоду предприняли контрнаступление.

Удар во фланг 10 армии с прорывом немцев в ее тыл оказался внезапным и весьма сильным. Генерал Сиверс решил выровнять линию фронта, чтобы избежать окружения и печальной судьбы погибшей армии генерала Самсонова. Он отдал приказ на отступление и с тяжелыми боями начал пробиваться на восток. Немцы висели на плечах отступающих русских войск.

Союзники, как всегда, даже не думали помочь тем, кто ценой собственных жизней спасал их. В конце концов, 10–я армия оказалась в Ковенской губернии, где на одном из совещаний генерал Сиверс сказал узкому кругу офицеров штаба:

« — Господа! Положение критическое. Есть реальная опасность попасть в окружение или погибнуть в неравных боях с превосходящими силами противника. В штабе находится казна армии, а в ней — значительная сумма в монетах золотой чеканки. Их необходимо надёжно скрыть от противника.

В этот же день группа офицеров штаба приняла от армейского казначея кованый сундук с золотом, погрузила его на подводу и направилась выполнять секретное поручение командующего. Золото решили зарыть в приметном месте, ведь все надеялись за ним вернуться. Двигались крайне осторожно, ожидая возможной встречи с немецкими разъездами. Лесистая местность и пурга сводили видимость практически к нулю. Вперёд выслали разведку, которая вскоре сообщила, что поблизости есть подходящее место.

— Вокруг сплошной лес, за полем селение, в котором видны верхушки башен костёла. Снег не тронут, никаких следов.

Минут через сорок офицеры достигли опушки леса. Капитан сделал условные пометки на схеме и начали копать яму. Вскоре к ней поднесли кованый сундук, завернули его в просмолённый брезент, и бережно в нее спустили. Через полчаса яму закопали, аккуратно уложив на место землю и снег, а сверху замели сосновыми ветками. Не спеша, ступая друг за другом, вышли на лесную дорогу и опять замели следы. Но вдруг раздался голос офицера охранения: «Немцы!» … Бой был короткий, и превосходящие силы противника положили всех наших воинов в неравной схватке. Германцы собрали их оружие, документы и ушли, а когда на место боя прибыл наш разъезд, один из офицеров ещё был жив. Он успел сказать:

— На опушке… передайте генералу… Там видно костёл… — и отдал душу Богу».

Главнокомандующий налил стакан воды и выпил маленькими глотками. Затем достал платок, вытер им усы и опять сел за стол.

— Прошло уже более двух лет, Черневский, а золото так и не нашли… Эту информацию мы получили в тот день, когда Фаддей Васильевич сдавал дела и должность. Сейчас он не удел, передавая нам эту тайну, он очень надеялся, что, в дальнейшем, сможет принести пользу России.

Снова встал, прошелся по комнате. Было видно, что он колеблется.

— Я готов выполнить любое поручение, которое пойдет на благо России, Ваше превосходительство, — видя его сомнения сказал я.

— Ну что ж, так тому и быть! Мы направляем Вас на поиски этого золота, Черневский. Вам предстоит нелегально, по поддельным документам, через Финляндию и Швецию прибыть в Швейцарию. Там, трудами Алексея Николаевича Куропаткина в начале века была создана сеть наших агентов, которые помогали разбираться в хитросплетениях закулисной европейской политики в отношении России, однако перед войной эта сеть была разоблачена и уничтожена германскими и австро–венгерскими спецслужбами. Как мы предполагаем, не обошлось без предательства. Раскрыли всех, — генерал на секунду замолчал и продолжил, — почти всех. Вот эти «почти все» и помогут Вам легализоваться в стране. А дальше Ваш путь будет лежать в Ковно, на поиски золота. Кем Вы предстанете я не знаю, в этом Вам помогут наши люди в Швейцарии, но замысел Вашего вояжа я представил Вам максимально приближенным к реальному. Все детали Вы обсудите с генералом Даниловым. И связь будете держать с ним или со мной. Какие будут вопросы, Алексей Валерьевич?

— На этом этапе у меня только один вопрос: сколько Вы мне даете времени, и кто будет мне помогать?

— С учетом неразберихи, творящейся как у нас, так и в Европе, мы полагаем, что года для внедрения Вам будет достаточно, так что к концу марта 1918 года жду от Вас конкретных результатов изысканий. А помощников Вам определит наш человек в Швейцарии. Еще вопросы? Нет? Тогда я, с Вашего позволения, убуду по делам службы, — уже спокойно улыбнулся генерал Рузский и вышел из кабинета Данилова.

— Как это все понимать? — напрямую спросил я у Данилова, когда за Рузским закрылась дверь.

Начштаб в упор посмотрел на меня и очень жестким голосом сказал:

— Мы выводим Вас из–под удара, Алексей Валерьевич. Будьте уверены, удар будет страшной силы и от него мало кто оправится. Но нам нужно, чтобы там, за пределами России, был человек, преданный нашему делу, человек, на которого мы сможем положиться, когда придет время.

— Почему Вы не выбрали профессионалов, тех, кто на этом, как говорится, «съел собаку»?!

— Вы же слышали, господин полковник, что практически вся агентурная сеть за рубежом раскрыта, а те, кто остались там — под жестким контролем контрразведки местных властей.

— А наши здешние, которые учились этому не один год? — продолжал я «пытать» генерала.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 36
печатная A4
от 698