электронная
180
18+
Радио «Честно»

Бесплатный фрагмент - Радио «Честно»

Повесть

Объем:
166 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-7633-6

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Помню чувство, самое первое, оно у меня вместо паспорта до сих пор. Чувство, что я появилась здесь. Не конкретно в Калининграде, а вообще — здесь. Я словно попала в театр и ждала, когда смогу пойти домой, где все по-настоящему, а это… Что это? Я смотрела на деревья, улицы, свет — и не узнавала, не хотела узнавать. Родителей я воспринимала так же: как людей, когда-то появившихся здесь. Но вместе с тем я видела, что они давно обжились в этом мире, приняли его и не желают возвращаться назад.

Следующее воспоминание. Деревня. Дорожка к дому бабушки. День, зима. Снега намело столько, что по обеим сторонам дорожки сугробы с меня ростом. Я поднимаюсь на цыпочки и смотрю поверх, а снег все идет. Мир уже не кажется таким чужим. Я дотрагиваюсь до снега рукой, и у меня перехватывает дыхание от восторга. Все вокруг для меня теперь аттракцион.

Потом я упала с качелей. Мне рассказывали. Этого я не помню.

Зато помню, как выскользнула на улицу, пока папа спал, а мама готовила завтрак. Летнее солнечное утро, прекрасное, мягкое. Калининград. На мне была новая пижама, и я в ней чувствовала себя очень красивой. Я надеялась встретить друзей. Двор был пуст, но скоро вышел мальчик и поднял меня на смех. Якобы дети в городе так не ходят. Я из деревни, что ли, или откуда? Я сказала, что он ничего не понимает, тогда мальчик бросил в меня кусок кирпича. Я совсем не боялась, даже не пыталась увернуться. Откуда мне было знать, что это так больно. Мальчик попал мне в голову. Я тогда поняла, что этот новый мир опасен, и как будто спряталась.

Первое время в детском саду я не играла, не спала и даже не ела. Воспитательницы оставляли меня доедать, пока другие дети гуляли. Однажды я просидела с полной тарелкой до самого вечера. В ней была гороховая каша, которую я не то что есть — видеть не могла. Некоторым детям она тоже не нравилась, но все же они эту кашу ели. Воспитатели приводили мне этих детей в пример. В следующий раз я попробовала пересилить себя, и меня тут же вырвало. Когда гороховую кашу приготовили вновь, я расплакалась. Неожиданно сидевший рядом мальчик пододвинул к себе мою тарелку и съел всю кашу в ней. Я подумала, что она ему очень нравится, но оказалось, что нет. Он сделал это для меня. Его звали Паша. Так мы подружились.

С Пашей я прекрасно проводила время. Мы носились, как сумасшедшие, лазили по деревьям, дрались, били стекла — в общем, делали все, что в детском саду, мягко говоря, не приветствовалось. Платье при этом мне мешало, да и не только платье. Я стала носить короткую стрижку, шорты и пистолет. Воспитательницы пришли в ужас. Они заговорили о том, что я веду себя, как мальчик, что совершенно недопустимо для девочки.

Моя семья жила в коммунальной квартире. У нас было две комнаты, одна — для меня и моих родителей, другая — для моей старшей сестры. Сестра уже училась в школе и была очень занята уроками и друзьями, а папа с мамой работали на заводе. Они отводили меня в сад рано утром и забирали вечером. И утром, и вечером они выглядели одинаково усталыми. Папа дома отдыхал, а мама продолжала работать: готовила, убирала, гладила. Я чувствовала в этом какой-то подвох. Почему-то папа мог себе позволить лежать на диване у телевизора, а мама не могла. Дома я, конечно, предпочитала делать, что вздумается, как папа. После разговора с воспитательницами мама взяла меня с собой на кухню и показала, как мыть посуду. Ее не волновало, хочу я мыть посуду или нет. Так я узнала, что раз я девочка, перспективы у меня по жизни, прямо скажем, не очень.

Мама по вечерам смотрела сериал «Рабыня Изаура». Жизнь у главной героини была крайне тяжелой, никакого просвета. Мама очень переживала за нее, жалела. В нашем общежитии «Рабыня Изаура» звучала из каждой комнаты. В то же время в детском саду дети стали разыгрывать целые сцены из этого сериала. Вот только никто не хотел быть Изаурой, зато желающих сыграть ее мучителей было хоть отбавляй. Мы с Пашей в этих играх не участвовали, пока не показали серию, как рабыня сбегает с плантации. Вот этот поворот нам пришелся по душе. Мы зажглись. Ворота для въезда машин в садик частенько оставляли открытыми, ими-то мы и решили воспользоваться. Взяв с собой еще нескольких детей, мы с Пашей выскользнули через эти ворота на свободу. Рядом с детским садом протекала река Преголя, ее можно было пересечь по большому мосту. Мы решили добраться до него и поплевать в реку. Нам казалось, что это будет грандиозно, просто ух!

Похожие на улицах останавливались, с удивлением глядя на бегущих детей, кто-то пытался заговорить. Я не реагировала на них. В какой-то момент у меня закололо в боку, и я совсем перестала замечать, что творится вокруг. Меня волновала только эта новая пугающая боль внутри. На мосту была узорная ограда в виде волн, накрывающих нас с головой. Мы столпились у ограды и стали смотреть в дырки на движущуюся внизу воду. Никто из нас не спешил плеваться. Ярко светило солнце, вода внизу горела тысячей огней. Река была красивой, по-настоящему красивой в тот день. Скоро за нами приехали милицейские машины. Плюнуть успел только Паша.

Я внимательно наблюдала за родителями. Родители не были такими друзьями, как мы с Пашей, но все-таки были вместе. Я сделала вывод, что это они из-за нас с сестрой. Как-то один мальчик ударил меня в живот, и воспитательница отругала его, сказав, что девочек в живот бить ни в коем случае нельзя. Я потом спросила маму, почему так, и мама объяснила, что именно из живота у девочек появляются дети. До этого мне не приходило в голову, что мама мне не просто мама, а я из нее буквально вылезла. И так же мои дети вылезут из меня. С того момента сложное воспоминание о театре вокруг стало меркнуть. Мама была живым доказательством того, что все это правда, и я уже не чувствовала себя такой чужой. Про папу и его участие в процессе я тогда не спросила. Мне показалось естественным, что маме понадобился защитник от мужчин, которые могли ударить ее в живот.

В детском саду нас с Пашей считали кончеными. Мы ломали игрушки, рыли глубокие ямы, ели сладкие пыльные листья лип. Для нас это было захватывающе интересным познанием мира. Что будет, если… А что… там? На площадке для прогулок стояла деревянная беседка, внутри которой была скамья и закрытая дверь. Эта дверь нас с Пашей волновала особенно. Что мы только не делали, чтобы узнать, что за ней. Спрашивали у воспитательниц (те отмахивались: «Не вашего ума дело!»), напряженно вглядывались в темную полоску у самого пола, даже пытались выбить однажды — при этом я отделалась несколькими синяками на плече, а Паша получил сотрясение мозга и шрам на лбу. Я любила представлять, что там, за дверью. Паше не надоедало меня слушать. Мы понимали друг друга, как народ, от которого осталось только два человека. Маленький странный народ.

Паши не было, когда мне впервые сделали манту. Я считала себя смелой, но когда увидела шприц с иглой… как его втыкают прямо в руку, под кожу, и боль на лицах детей… Я впервые испугалась панически. Мне совсем не хотелось, чтобы со мной сделали то же самое. Я встала в самый конец очереди, умоляла, чтобы меня не трогали. В голове не укладывалось, как можно сделать такое с ребенком против его желания. Я надеялась, что в последний момент меня отпустят. Но меня не отпустили. Я вырывалась, кричала, плакала, как будто «режут меня, что ли». Мне показалось, ничего больнее в жизни нет.

Паша был моим переводчиком в общении с другими детьми и воспитателями. Только он и моя семья знали, что я умею вполне связно разговаривать. В саду я мычала, краснела и показывала себя неспособной ответить на самые простые вопросы. В шесть лет и меня, и Пашу родители планировали отдать в школу, но меня не взяли, так как, помимо всего прочего, я еще и не умела читать. У Паши таких проблем не было. Он читал, считал и даже писал — ему нравилось учиться. Пашу взяли в школу сразу, без проблем. В его последний день в детском саду мы так крепко вцепились друг в друга, что родителям пришлось нас отрывать и уводить друг от друга. Как только у нас земля не разошлась под ногами — должна была разойтись. В тот день мне как будто сделали манту много-много раз.

После ухода Паши я притихла, потеряла вкус к жизни. Видя пролетающие в воздухе «письма» — так мы называли белый пух — даже не думала пытаться их поймать. Наткнувшись в песке на закопанные и прикрытые стеклом чужие сокровища, больше не радовалась своей удаче и оставляла их нетронутыми. Однажды я поднялась в беседку и обнаружила, что дверь открыта. За ней оказался чуланчик с вениками, лопатами и граблями.

Через пару месяцев обеспокоенная моим состоянием мама привезла меня в гости к Паше, но он уже был первоклассник, практически космонавт, а я так и не оторвалась от Земли. У нас не осталось ничего общего, кроме воспоминаний, которые дети не ценят так, как взрослые. Не помню, когда я начала проявлять тягу к учебе: до или после той встречи, но я начала. Сейчас понимаю, что это позволило мне чувствовать себя не такой одинокой.

Николай Гнатюк — «Танец на барабане»

Скоро мама предложила мне выбрать кружок. Так был устроен мир вокруг: взрослые ходили на работу, а дети — в садик и в кружок. Я была пухлой девочкой, взбитой, как сливки. Мне хотелось похудеть. Поэтому я попросила записать меня на танцы. Раз в год мы с мамой ездили на Елку в заводской дом культуры. Там я читала Деду Морозу стишок, за что получала большой пакет с конфетами и печеньем. В том же доме культуры мама нашла хореографическую студию.

В студии занимались исключительно девочки. Они были похожи друг на друга. На каждой — черный купальник и белая юбка. И одна на всех прическа — собранные в гульку волосы. После детского сада и комнат в коммуналке танцевальный зал показался мне огромным. Одну стену почти полностью закрывали зеркала. Девочки двигались, вглядывались в себя, и зеркала показывали, как их преображает танец. Я пришла на занятие в шортах и майке, но мне тут же захотелось переодеться в купальник и юбку и даже волосы отрастить, только бы научиться так же легко и свободно двигаться, как это делали они.

Оставшиеся три стены танцевального зала занимали окна. Вдоль них размещался станок. Окна вились широкой лентой и выходили в маленький парк. Каждое занятие начиналось с упражнений у станка. Мы приседали, наклонялись, делали растяжку. Из этой подвижной сосредоточенной реальности я смотрела в окно на деревья. Они то стояли ровно, то двигались на ветру. Это выглядело так естественно, так просто. У меня же пот выступал на лбу. Со временем я поняла, что деревья тоже прикладывают нешуточные усилия, чтобы расти здесь, в городе.

Во второй части занятия девочки выстраивались в ряды перед зеркальной стеной. От них требовалось повторять одни и те же движения. Они их знали, а я нет. Поэтому первое время я вставала в стороне и наблюдала, стараясь запомнить. Кто-то танцевал очень эмоционально и неточно, кто-то был по-кошачьи гибок и отстранен, некоторые сжимались и двигались, словно в тесной клетке, были и призраки, никак не проявлявшие себя в том, что делали. Девочки танцевали под музыку Чайковского, Вивальди, Шопена. Классическая музыка вызывала во мне сильные чувства, и пока я стояла, удерживая их внутри, девочки выражали свои в танце. Я будто видела движения их душ. Мне хотелось научиться именно этому. Свою я показать не смела.

Художественным руководителем и единственным преподавателем в нашей хореографической студии была Надежда Васильевна. Около сорока пяти, худая, плавная, когда-то она была балериной, но не примой, одной из многих. Надежда Васильевна любила танец страстно, говорила только о нем. Она словно не замечала, что мы маленькие, неуклюжие и не понимаем ее. Наши родители работали на заводе. Когда Надежда Васильевна спрашивала, кто из нас хочет стать профессиональными танцовщицами, большинство опускало глаза. Это ее не останавливало. Она вкладывалась в каждую из нас, назначала дополнительные занятия, если у кого-то что-то не получалось. Тогда, в начале 90-х, жизнь стремительно менялась: остановился завод, наши родители потеряли работу, помещения в доме культуры стали сдавать под офисы и магазины. Надежде Васильевне тоже пришлось платить за аренду зала. Она ввела небольшую плату за свои занятия, но в остальном себе не изменила. В нашем районе то и дело находили трупы, завернутые в ковры, в моем подъезде в открытую продавали наркотики, но я не боялась и не отчаивалась. Благодаря Надежде Васильевне у меня была и другая жизнь.

Магнитофоны в то время были редкостью. Мы занимались под аккомпанемент пианистки по имени Марина. Она не опаздывала, не сбивалась, могла играть одно и то же много-много раз подряд. Марина относилась к своей работе с ответственностью водителя машины времени, везущего детей прямо в будущее. Занятия проходили по вечерам. Когда день угасал, и оставалось всего несколько минут естественного света, живая музыка, как верный друг, помогала преодолеть печаль, с которой все заканчивается, и провожала дальше.

В третьей части занятия девочки репетировали танцевальные номера, поставленные Надеждой Васильевной. Участвовали не все. Освободившимся девочкам разрешали уйти домой, среди них была и я, но я всякий раз оставалась и смотрела на репетиции. Для своих номеров Надежда Васильевна брала движения из танцев разных народов мира. Придумавших их людей давно не было, а движения все повторялись. Меня это завораживало, напоминало волны, бьющие о берег моря. Когда ударила первая волна? Откуда она взялась? Я увидела множество репетиций, прежде чем стала их участницей.

Помню свой первый концерт. Перед выходом на сцену меня накрасили, чтобы мое лицо было лучше видно из зрительного зала. Я почувствовала себя почти взрослой, и тут же ощутила неловкость от того, что собираюсь сделать. Подняться на сцену, чтобы помахать ногами и руками под музыку? Мои родители не тратили время на такие глупости. У каждого их действия была цель, смысл. Я давно похудела, зачем же я все еще хожу на танцы? Как мне им объяснить? Первые секунды на сцене я со страхом вглядывалась в темноту зрительного зала, где сидели они, невидимые. Но скоро танец захватил меня, и я забыла обо всем. Танец рос, как живой организм. Это сложное чувство слаженности и света, музыки и красивого платья, и аплодисментов в конце было похоже на цветок. Я подарила его, и родители поняли меня.

Надежда Васильевна рассказывала, что закончила балетное училище при Большом театре. Туда поступают в 10, детей старше и младше не берут. Все мы по достижении этого возраста сдавали Надежде Васильевне своеобразный экзамен, который должен был показать, есть у нас шансы на поступление или нет. Когда мне исполнилось 10, и я старательно выполнила перед Надеждой Васильевной все упражнения, она похвалила меня. Мне удалось добиться больших успехов. А после Надежда Васильевна честно сказала, что конкурс в училище я бы не прошла. Есть определенные стандарты, по которым у меня слишком короткие руки. Все детство я носила одежду старшей сестры и не придавала значения длинным рукавам. Слова Надежды Васильевны меня расстроили. Пусть у моей семьи не было никакой возможности отправить меня в Москву, но в глубине души я все же еще на что-то надеялась. Чтобы успокоить меня, она с преувеличенным энтузиазмом заметила, что для обычной жизни мои руки подходят вполне. А главное, мне не придется ни о чем жалеть.

Танцевала я потом еще несколько лет, просто так, для удовольствия. Надежде Васильевне было все равно, какой длины у меня руки — и я со временем тоже перестала об этом думать.

П.И.Чайковский — «Вальс цветов»

Моя семья переехала в отдельную трехкомнатную квартиру за пару месяцев до того, как я пошла в первый класс. Мы ходили по комнатам и не могли поверить, что все это теперь наше. Нас с сестрой родители поселили в одной комнате, еще одну они заняли сами, а третью, самую большую, мама и папа оставили свободной. Они больше 15 лет прожили в коммунальной квартире, в тесноте, стараясь как можно плотнее занять каждый метр. Даже не представляю, что для них значила эта освобожденная от всех комната.

Больше всего в новой квартире меня впечатлила радиоточка. Она располагалась на стене прямо над моей кроватью. Засыпая, я могла видеть ее. В коммунальной квартире радиоточка была на общей кухне, в далеком мире, ревностно охраняемом раздраженными женщинами, а здесь она была настолько близко, что я даже могла назвать ее своей. Рядом с радиоточкой находилась обычная розетка, в которую мы включали лампу, плойку и пылесос. Меня удивляло, что радиоточка была предназначена исключительно для радио. У нас не было приемника, поэтому мы ей не пользовались. Эта не используемая возможность не давала мне покоя.

Однажды в гостях я увидела простой компактный приемник, который был вставлен в радиоточку. Диктор за кадром что-то говорил, и пространство вокруг наполнялось смыслом. Уже тогда мало кто пользовался радиоточками, я даже думала, что приемники для них больше не выпускают. Фактически подруга моей мамы оказалась первым знакомым мне человеком, у которого радиоточка работала. Выяснилось, что приемник она купила буквально на днях, заменив им старый, пришедший в негодность. Стоил он совсем недорого, благодаря чему родители сопротивлялись недолго. Скоро они купили мне такой же.

Четко приемник ловил только одну радиостанцию, остальные — с помехами. Но я все равно была от него в восторге. До этого я слушала родных и друзей, учителей и воспитателей, одногруппников и одноклассников, соседей, продавцов, кондукторов и докторов. Мы были близки или они оказывались рядом, и в их обращении ко мне я не видела ничего необычного. Однако по радио со мной говорили далекие, абсолютно незнакомые люди. Меня это поражало. Их бестелесность успокаивала и освобождала. От меня не требовалось отвечать, соблюдать приличия или соответствовать их ожиданиям. Я не знала, как они выглядят, и могла представлять их какими угодно. Ничто и никто не обязывал меня их слушать. Вместе с тем, они были в курсе всего и рассказывали обо всем на свете. Иногда мне было интересно, иногда нет. Но я не выключала приемник. Первое время я слушала радио постоянно.

Сестру это раздражало, и на ночь я была вынуждена убавлять звук до минимума, так что слов было уже не разобрать. Она засыпала, а я оставалась наедине с приемником, из которого, словно ветер в листве, доносилось что-то уже совсем неясное, потерявшее форму и смысл. Я плыла в этом шуме, как в лодке, по пустому страшному миру и искала, искала. Если бы меня спросили тогда, что такое душа, я бы ответила, что это радио.

Потом у нас в семье появился магнитофон с FM-приемником. Сестра слушала на нем кассеты, а я — первые коммерческие станции, которые были недоступны через радиоточку. Мне было непонятно, как сестре не надоедает одно и то же. Я думала, это потому, что она была уже взрослой. Свое взросление я воспринимала как убийство и всячески пыталась спастись. В отличие от государственных, в основном разговорных радио, новые частные станции специализировались на музыке. Песни в эфире играли с редкими короткими перерывами и почти не повторялись. Меня это более чем устраивало, пока однажды не прозвучала композиция, которую мне захотелось слушать снова и снова. Я была готова обнять ее, словно камень, и погрузиться на самое дно.

Такие песни я стала записывать на кассеты. Сложно понять, что с тобой происходит, когда все вокруг меняется: родители стареют, мир уменьшается, тебя все реже называют хорошим. С телом просто — можно отмечать рост отметками на стене, в остальном же — все не так очевидно. Музыка мне помогала и успокаивала. С ней мне было не так страшно. Оставаясь все той же, музыка показывала, как взрослела я. Первое время я слышала в любимых песнях одно, потом — другое, и наконец, наступал момент, когда я не слышала ничего. Тогда я стирала их и записывала на освободившееся место что-то новое.

Ведущие в эфире государственных радиостанций говорили о политике, экономике, истории и культуре большой страны. Они всегда были на высоте. Я чувствовала себя совсем не похожей на них. Мне были ближе диджеи коммерческих станций. Они оговаривались, допускали ошибки, бывали грубы. А главное, эти люди рассказывали о себе: о чем они думают, что чувствуют, какие у них планы на вечер. До этого я была уверена, что подробности своей жизни имеет смысл сообщать исключительно семье и друзьям. Тем, кто меня не знает, они, в принципе, не могут быть интересны. Благодаря новым ведущим я поняла, что это не так. Их рассказы вызывали во мне отклик. Раньше я воспринимала личные истории как будто отдельно от жизни. Жизнь ценна. В этом нет никаких сомнений. У меня захватывало дух при одной мысли, что я есть, есть мои родители, друзья, все-все люди. Но я как-то не задумывалась, что вместе со мной есть мои поступки, чувства и эмоции, и они представляют собой не меньшее чудо и тайну. Таким образом, другие люди могли дать мне и вместе с тем забрать у меня гораздо больше, чем я была способна понять. Все общение предстало передо мной в новом свете.

Скоро мы с друзьями стали играть в радио. Садились перед магнитофоном и записывали свои разговоры на кассету. Слушать это было смешно и немного стыдно. Обычно я держалась заметно сдержаннее, высказывалась серьезно и по делу. Однако стоило включить запись, как у меня появлялось ощущение исключительности момента, словно бы я прыгала с парашютом и отвечала у доски одновременно. И меня несло. Я думаю, тогда во мне проявлялась истинная сущность. В этих искусственных чрезвычайных обстоятельствах она освобождалась, и мне выпадала редкая возможность встретиться с ней.

После таких игр я с еще большим уважением стала относиться к диджеям. Мастерство ведущих меня по-настоящему впечатляло. У них не было больших денег, славы, достижений, от них не зависела моя жизнь. И все-таки я их слушала. Они рассказывали, что у них подгорела яичница, или что им снилось, но суть была не в этом, конечно. Эти люди говорили правду. Их подводки звучали, как заклинания, вызывающие великие объединяющие силы: любовь, участие, милосердие. Радио увеличивало эффект в разы.

Новые станции вели диалог со своей аудиторией. Слушатели дозванивались в прямой эфир, высказывали свое мнение, передавали приветы, заказывали песни, получали подарки. Ведущие общались со слушателями всех возрастов — и это меня волновало особенно. Чего я хочу никого не интересовало ни в детском саду, ни в школе. Дома меня тоже чаще всего ставили перед фактом. Мои друзья были в том же положении, что и я. Поэтому мы часами могли висеть на телефоне, чтобы пробиться в эфир. В то время для нас это была чуть ли не единственная возможность быть услышанными и принятыми всерьез.

Дозвонившись впервые, я не узнала своего голоса в эфире. Но я запомнила это чувство — говорить сразу многим-многим людям. Все мое существо тогда пришло в движение, и на мгновение я увидела мир иначе. Смотритель райского острова, няня для панды, испытатель игрушек, автор текстов для печенья с предсказаниями… О таких работах мечтали мои друзья. Я стала говорить, что хочу быть радиоведущей. Разумеется, тоже в порядке бреда. У наших родителей не сбывались мечты, и кто бы что ни говорил, мы были готовы только к такой жизни.

Sting — «Desert Rose»

Воспитательницы настоятельно советовали родителям отдать меня в класс коррекции. Те не послушались. Так что пошла я в обычный класс. Первое время мне очень нравилось, что в школе никого не укладывают спать днем и не заставляют есть всякую гадость. А главное, взрослые здесь не бьют детей, даже не угрожают ударить, если не будешь слушаться. Но дети все равно слушаются — почему? Для меня это было удивительно.

Я читала, считала, не умела только писать. Мне казалось, я хорошо подготовилась к школе. Однако это было не совсем так. Учительница часто шутила, а я не могла смеяться: сидела и задыхалась, когда дети вокруг хохотали. Если совсем честно, у меня и улыбаться не слишком получалось — сказывалось отсутствие опыта. В общем, письмо и веселье я осваивала одновременно.

Мои одноклассники сразу дали понять, что дружить со мной не будут, потому что я девочка. Девочки — слабые, трусливые, глупые. Помня, как здорово было дружить с Пашей, я пыталась убедить одноклассников, что для меня стоит сделать исключение, но из этого ничего не вышло. Мне было очень обидно. Я решила, что это мои одноклассники — слабые, трусливые и глупые. И совсем ничего не знают о девочках.

Скоро я подружилась с двумя одноклассницами. Проглотова замечательно рисовала, была выдумщица и фантазерка. Васильчикова обожала тайны, вела себя, как взрослая, и учила меня вести себя так же. После школы мы вместе шли домой через пустырь, который пересекал ручей-вонючка. Тропинка вилась в обход зарослей, где регулярно собирались местные алкаши. Мы называли это место Пьяный лес и даже втроем проносились мимо него рысцой. И я, и Васильчикова с Проглотовой жили в типовых панельных девятиэтажках. Наши дома стояли рядом. Дойдя до них, мы прощались. Я заходила в свой темный подъезд и нажимала кнопку лифта. Это была самая страшная часть пути. Тогда часто нападали на детей. Подкарауливали в подъездах и насиловали. Меня предупреждали об этом и дома, и в школе. Поэтому в ожидании лифта я обычно тряслась, как осиновый листик. Мои родители и сестра были на работе. На своем этаже я снимала с шеи ключ на веревочке, открывала дверь и оказывалась в пустой квартире. Разогревала еду, включала телевизор, потом принималась за уроки. Так продолжалось месяцами. Одиночество не игрушка. Я была слишком мала, чтобы получать от него удовольствие.

Против этого недетского распорядка, придуманного взрослыми, я взбунтовалась через год. И подруг подбила, как же без этого. Мы стали возвращаться из школы часами. Я таскала Проглотову с Васильчиковой по всему району. Вместе мы обошли все дворы, осмотрели все крыши, сделали сотни прекрасных букетов, испытали самые скользкие горки и даже проваливались под лед. Школьные домашние задания я делала либо непосредственно перед приходом родителей, либо не делала вовсе. Оценки были чем-то из мира взрослых, я их получала для мамы с папой. В моем мире имели значение интерес и красота, и ясные вечера, когда я чувствовала себя очень маленькой под звездным небом. Я уже тогда понимала, что с возрастом смогу разглядеть в этом времени только самое яркое и старалась натворить как можно больше. Самым ярким, конечно, оказалось совсем не то, что я предполагала.

Я росла. Некоторые одноклассницы стали заливаться румянцем, если мальчики обращались к ним. Над партами все чаще летали записки. На переменах девочки шептались и хихикали, глядя на симпатичных старшеклассников. Я не была ни в кого влюблена и всеобщего возбуждения не разделяла. Однако мне тоже хотелось испытать эти чувства. «Подождиии…» — с трагическим видом растягивала гласные безответно влюбленная Проглотова. У Васильчиковой родители были врачами. Что такое любовь, она узнала раньше всех в классе из домашних медицинских энциклопедий. Васильчикова прочитала мне целую лекцию, что не все это чувствуют. Бывает, что человек умирает, так и не полюбив. Мне было 11. Уже 11. Я подумала, что, возможно, я из таких.

До пятого класса все дети ходили в школьной форме: мальчики носили темно-синие костюмы, девочки — коричневые платья с черными фартуками. Появляться в чем-то другом было строго запрещено, эксперименты с цветом формы также не приветствовались. А потом случилась революция: сначала один-два, потом все больше детей стали приходить в своей одежде, пока это не позволили всем. Я даже не узнала некоторых одноклассников, настолько разительной была перемена. Тогда-то я и влюбилась. У меня внутри как будто зажегся источник света, и мне все вдруг стало ясно. Только вот влюбилась я в девочку. Она вошла в мою жизнь, как когда-то родители. Это просто произошло и все. Никто вокруг не проявлял таких чувств. Мне было стыдно. Ни Васильчиковой, ни Проглотовой я ничего не сказала. Я вообще никому ничего не сказала.

У меня возникало много вопросов: о смысле жизни, о смерти, о моем будущем. Домашним было не до разговоров со мной — они слишком уставали после работы, а школа больше не вызывала у меня доверия. Учителям месяцами не платили зарплату, и, чтобы заработать себе на жизнь, они продавали на уроках канцелярские принадлежности, сладости, игрушки. Пока мы писали контрольные, учителя ухаживали за своей дачной рассадой, которую для удобства держали прямо в классах, на подоконниках. В кабинете литературы стояли клетки с грызунами. Если какая-то тема не давалась, можно было купить хомячка и автоматом получить пятерку.

В школе требовали повторять то, что написано в учебниках. Таким образом, мне прививали презрение к собственному опыту, всячески превознося чужой. Я уже не видела лист, зная, что он зеленый, не слышала музыку, вызубрив мнение критика о ней. Я слепла, глохла, лишалась фантазии. Мне было так скучно, что я проносила на занятия книжки. Пока очередной учитель пересказывал учебник, я читала фантастику. Герои моих книжек покоряли Вселенную, каждая секунда их жизни была бесценна. Я тогда не понимала, что со мной происходит то же самое. Моя жизнь — большое путешествие, совершенно уникальное и абсолютно неповторимое.

Мама так и не собралась получить высшее образование, но заставила бросившего университет отца вернуться и получить диплом. На меня у нее тоже были большие планы. Видя, как стремительно я теряю интерес к учебе, она решила поискать для меня школу получше — и нашла. Мама выбрала частный экономический лицей. Обучение в нем стоило довольно дорого. Однако другие учебные заведения она даже не рассматривала. Я была не в восторге от своей школы, и мысль сменить ее мне, в целом, нравилась, но меня здорово напрягало слово «экономический». Я не имела ничего против экономистов, но применительно к себе чувствовала эту профессию, как большую шевелящуюся гусеницу на коже. Меня от нее передергивало. И все же я согласилась, потому что мама пообещала, что в дальнейшем вмешиваться не будет. Я сама решу, кем мне стать. Слово она сдержала.

Но сразу, даже за деньги, меня не взяли. Пришлось сдавать экзамены. В школе в моем классе было 26 человек. В лицее же — 14. Я рассудила, что если бы дело было только в деньгах, то классы здесь были бы больше, и впервые почувствовала свое, не навязанное уважение к этому месту.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.