электронная
360
печатная A5
565
18+
Путешествие по однокашникам с джинном Ваней

Бесплатный фрагмент - Путешествие по однокашникам с джинном Ваней

Авантюрный роман

Объем:
330 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4496-2215-0
электронная
от 360
печатная A5
от 565

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

ПРОЛОГ

Матушка Смерть прилетела ровно через минуту. Расчехлила косу. Спросила умильно:

— Так ты, Юрочка, и впрямь любишь меня?

Я содрогнулся:

— Не то слово…

Прошлый раз я, вулканолог и плейбой, отшил ее, признавшись в пылкой любви. По контракту же задача у меня была одна. Дабы избежать смерти, найти настоящую страсть. Увы, я ее не нашел… Вот и отыграл шулерским приемом. Признался во всепоглощающей тяги к самой матушке. Так сказать, дуриком выскочил из могилы.

— Как студентик втюхался! — подыграл мне джинн Ваня, мой старый добрый приятель.

— А раз любишь — женись!

— Вы о чем?

— Теперь у меня новое условие… Свежий контракт.

— С какой стати свежий? — заржала зебра Горбунок, провидец и корректор кармических столбов. Он лично отрихтовал кармы Спилберга… Мадонны… Тарантино… Мани Пугач… Фили Кроликова… Димы Баклана… Добрыни Михалковича…

Джинн яростно зашмалил «Беломор»:

— Объяснитесь, плиз.

Матушка Смерть села в облезлое кресло, элегантно перекинула длинные ноги:

— В первом контракте шла речь об истинной любви к хомо сапиенсу, а не к инфернальному существу, то есть, ко мне. Поэтому, вполне логично, за этим договором следует второй, уточняющий.

— И что же я должен делать? — сощурился я.

— Видишь, Юра, напротив твоего дома ресторан «Африка»? Ровно через три месяца, в 19.00, приведи туда на нашу свадьбу хотя бы одного своего однокашника.

— Это зачем? — заржала зебра.

— Во-первых, модно. Сайт есть такой. Повсюду братания и тусовки. А во-вторых, мы с ним обстоятельно побеседуем. Должна же я знать своего мужа? Детские страхи, подростковые сексуальные кошмары… Сможем ли мы с Юриком хоть пару часов рядком просидеть на свадьбе чин чинарем?

— Да я вам весь класс приведу!

— Ой, Юра, не говори «гоп»! — оскалилась Смерть. — Я ведь тебе поблажку даю… Целых квартал на поиски. Привести всего одного человечка… Вспомни, учился ты в элитной школе. Школе вулканологов! И почти все выпускники твоего класса, так удачно карта легла, стали звездами. В бизнесе и политике, в искусстве и науке… И вообще, после окончания школы прошло 20 лет. Захотят ли они с тобой сесть за один стол? Время меняет людей… Порой жутко.

— А почему именно через квартал? — копытцем порыл Горбунок.

— Через три месяца и сутки я превращусь в зеленого пупырчатого дракона, такого, что вздрогните. Такова моя планида! Какая уж тогда семейная жизнь?

— Ну, допустим, — джинн пыхнул папиросой. — И что же, в первую брачную ночь, вы будете с Юриком жить как жена?

— Как? И, главное, чем? Мое анатомическое строение от вашего, увы, отлично, — озорно рассмеялась матушка. — Так, развлекусь, перед метаморфозой… Потешу самолюбие. Вроде вашей звезды Машки Пугач… Хотя, если ты Юра питаешь нежные чувства к драконам…

— Ага… Понятно… — сурово нахмурился я. — Но что я выиграю от этого торжества?

— Станешь бессмертным, дурачок. Типа Горца! — Смерть фокусническим движением достала из-за пазухи контракт. — Тут все буква к букве начертано.

Я трепетно взял глянцевый папирус:

— Такой мелкий шрифт… А сочинено густо.

— Могу озвучить в кратких чертах, — осклабилась Смерть. — Нельзя привораживать однокашников средствами магии. Сплошь реализм! Так что, Ваня, забудь о личных чудотворных кирзачах.

— Совсем? — поперхнулся джинн дымом.

— Приход одноклассника в ресторан «Африка» должен быть чистым. Никакого колдовского насилия над психикой. Никакого подкупа. А так, ради бога, крутись на своем сапоге. Получай дивные бонусы. А Горбунок пусть от души рихтует кармические столбы. Ну все… Заболталась. До встречи ровно через три месяца. В ресторане «Африка». Не опоздайте!

Смерть с солдатской сноровкой зачехлила бритвенноострую косу и вымахнула вон через… закрытую форточку.


1.

— У меня есть деловое предложение, — сразу после исчезновения матушки заржал Горбунок. — Юре нужно посетить свою альма-матер. Так сказать, оживить чувства. Припасть к истокам.

— Мудро! — пыхнул джинн «Беломором». — Дома и стены помогают.

И Ваня свершил на кирзаче балетный пируэт.

Вы никогда не бывали в своей школе 20 лет спустя? Сокрушительные ощущения! Врагу не пожелаешь. Сразу возникли картины сгинувшего детства. Здесь, под этой развесистой липой (или уж выросла другая?) впервые поцеловался. Рядом с этой уборной метелился с яростью, вся крахмальная рубаха в крови. В этом спортивном зале с пыльным потолком поставил рекорд школы по скоростному лазанию по канату. В той концертной аудитории дремал под мажорные советские песни. Что говорить?.. Там был феерически обнадежен… Здесь дико огорчен, хоть лезь в петлю.

— Ну как, Юрик? — скосился джинн. — Пробрало?

— Жутковато… Будто мертвецы поднимаются из могил. А в башке, знаешь, бьющая на слезу песенка: «Когда уйдем со школьного двора под звуки нестареющего вальса…» Бред какой-то!

— Козлик! Ты? — раздался вдруг крик из глубины гулкого коридора.

С бутылкой пива в руке, хмельно пошатываясь, к нам шел высокий мужчина с залысинами сократовского лба. За ним, подобно королевской свите, следовало 5—7 человек, чрезвычайно зашмыганного, чмошного вида.

Я насупил брови:

— Мы знакомы?

— Это же я, Ерофей Мафусаилов! Ерофей Васильевич, как теперь меня в анналах истории принято называть. Хочешь крепкого пивка? Девять оборотов! До печенок пробирает.

— Когда уйдем со школьного двора… — вдруг затянул субъект с порепанной мордой.

— Под звуки нестареющего вальса! — подхватил Ерофей. Подошел вплотную ко мне, крепко, по-медвежьи облапил. Дыхнул сногсшибательным перегаром. — Постарел, Козлик, постарел… Ан я тебя сразу узнал. И кликуху твою, видишь, помню.

Теперь уже я опознал Ерофея, гордость нашей школы вулканологов. Победителя республиканских олимпиад. Но, боже, что же с ним сделало время? Выглядел он лет на шестьдесят.

— Здравствуй, Ерофей!

Теперь уже заволновалась свита, прихлебывающая пиво-водку прямо из горла:

— Не Ерофей, а Ерофей Васильевич. Корифей российской словесности. Классик!

— Ну уж и классик… — как девушка запунцовел Мафусаилов.

— Да, классик! Его поэма «Гусь-Хрустальный» покруче будет гоголевских «Мертвых душ».

Здесь уместна лапидарная справка.

Лет десять назад Ерофей Мафусаилов с бодуна, начертал поэму в прозе «Гусь-Хрустальный». В ней герой, в дрезину пьяный, добирается к любимой («русая коса до жопы!») в Гусь-Хрустальный. Поэма, скажем прямо, удалась на славу. Многие ее, и не без основания, называют гениальной. Вдохновенный опус перевели на десятки европейских языков, издали даже в Индии и Гондурасе. Включили в обязательную школьную программу. В Москве, у Красных Ворот, Мафусаилову был сооружен бронзовый монумент. Неслыханная честь для пока еще живого писателя.

А ведь поэма всего в сто страниц…

Больше Ерофей не написал ничего. Лишь беспробудно квасил, то и дело становясь героем самых оголтелых желтых таблоидов. Раздавая в пьяном виде интервью направо и налево, вплоть до «Гардиан» и «Нью-Йорк Таймс», Ерофей становился все более и более знаменитым.

— Ну, расскажи, Козлик, здесь какими судьбами… Я вот решил понастальгировать, а ты? — Ерофей осушил до дна пивную бутылку. Свита тотчас всучила ему непочатую.


2.

В девятом классе с Ерофеем у меня вышла история. Он уже тогда крепко закладывал, приводя одноклассниц в неописуемый восторг. Двадцать лет назад это считалось модным. Нечто вроде социального бунта. Ерофей умудрялся пить даже на уроках, тянул из соломинки, а пузырь прятал под партой. И пил не что-нибудь, а элитный виски. Папаша его работал в МИДе, поэтому в доме у них было пропасть спиртного.

Парочку раз предки застукали Ерофея. Алкоголь припрятали. Тогда Ерофей предложил мне стать его хранителем. Т.е., держать алкоголь у себя. А он будет заглядывать «на огонек» и время от времени подкрепляться.

Оставил мне на хранение топовый перуанский ром «Черная смерть». Литровая бутыль с голографическим изображением гостьи с косой. Весьма актуальная картиночка для моего нынешнего контракта.

Несколько дней я тогда держался. Потом, после просмотра фильма «Слуги дьявола на чертовой мельнице», не выдержал. Я уверовал, что именно алкоголь дает Ерофею магическую власть над женскими сердцами.

Короче, в течение недели я приговорил бутыль…

Ах, какие же у меня были упоительные ночные грезы! Сонм длинноногих краль охотился на меня, по ходу срывая с себя полупрозрачные одежды.

Ерофей подошел ко мне на перемене:

— Сегодня я к тебе загляну. Надо перед свиданием с цыпочкой слегка освежиться… Хочешь, и тебе налью пару рюмах?

Я дико вращал глазами.

— Что такое? — набычился однокашник.

— Извини, друган, я все выпил.

— Скрысятничал, негодяй! — Ерофей с хряском ударил меня по носу. Густая кровь хлынула на крахмальную рубаху.

И вот теперь он стоит предо мной. 20 лет спустя. Кажется, так у Дюма-отца? Полысевший. Обрюзгший. Бухой. Живая легенда российской изящной словесности.

— Какими судьбами? — повторил я вопрос Ерофея. — Дело есть… На сто миллионов.

— Дело? Обожаю дела! Давай, для начала накатим?! Жаль нету перуанского рома «Черная смерть». Помнишь, как ты мою бутылочку приговорил. Засранец ты был еще тот!

— Помню, Ерофей…

— Ну, накатим?

— Извини, по утрам я не пью.

— Проехали… Что за дело?

— Знаешь, а ведь именно ты мне можешь помочь!

— Он! — несказанно оживился Горбунок.

— Святые угодники! Мать Тереза! А зебра-то говорящая? За это надо всенепременно дернуть.

Рука из свиты тотчас налила ему стопарь беленькой до мениска.

— Ты очень выручишь меня, — продолжал я, — если придешь на мою свадьбу. В ресторан «Африка», что в Перово.

— Не вопрос. Кого берешь в жены?

— Смерть, Ерофей. Матушку Смерть…


3.

Потом мы сидели на лавочке, под раскидистой липой. Я Ерофею все поведал.

— Великолепная хохма! — возликовал Мафусаилов. — Могу написать новый шедевр, почище «Гусь-Хрустального». А назвать его смачно — «Матушка Смерть». Это же моя магистральная тема. Как это еще критики не просекли, не прочухали? Я всю жизнь хожу по лезвию бритвы…

— Как ты, бродяга, живешь? — спросил я Ерофея с неподдельной нежностью.

— Возле «Белого дома», торцом к нему, огромное строение знаешь? С рекламой на крыше женских прокладок. Так вот — там мой целый этаж. Бляди, бомжи, журналисты… Кого только нет! Каждой твари по паре. Я ведь живу в гуще народа. Не чураюсь его.

— Слушай, а кого можно было б на свадьбу еще пригласить?

— Да, Зойку Сукову! Суперзвезду нашей российской эстрады. Соседка моя, по дому. Помнишь, она на тебя в детстве круто запала?

— Теперь, небось, забурела? На козе не подъедешь.

— Подъедешь! Хотя у нее целых два этажа. Из окон ее можно видеть кабинет премьер-министра.

— Непременно заглянем, — заржал Горбунок.

Ерофеич в бутылку пива плеснул «Столичной». Поболтал. С глумливой улыбочкой из горла высосал. Оттер губы.

— Может, тебе тормознуть? — горестно взглянул я на Ерофея. — Ведь, как пес, помрешь под забором.

Однокашник от души рассмеялся:

— И правильно сделаю! Ведь я — легенда. Значит, и моя кончина должна быть легендарной. В народном мэйнстриме.

— Как сказал поэт, в гости к богу не бывает опозданий, — джинн сосредоточенно шмалил беломорину.

Ерофей толкнул Ваню в плечо:

— А ты, приятель, сразу видно — плоть от плоти народа. Ватник, треух, «Беломор»… Ценю! Накати водяры, чтобы не потерять стиля!

— Благодарствуем, — почему-то по-старорежимному отреагировал джинн.

— Когда уйдем со школьного двора… — заорал субъект с порепанной мордой. Он был уже пьян до безобразия.

— Под звуки нестареющего вальса… — подхватил Ерофей, вдруг перекинулся через спинку лавки и стал бурно блевать.

— Первая стадия! — заволновалась свита.

— А какая вторая? — в свою очередь запаниковал Горбунок.

— Отрубится…

Слова соратников тотчас подтвердились. Ерофей рухнул с лавки. Подельники его бережно подняли и трепетно понесли к сердцу столицы.

— Ну, что будем теперь делать? — нахмурился джинн.

— Двинем к Зое Суковой, — почесал я затылок.

— Торопиться не надо… — стратегически мотнул хвостом Горбунок. — Давайте, сначала вспомним, что мы знаем о Зое? А Ерофея, когда он протрезвиться, найдем легко. Ориентир имеется.

Ваня залихватски сбил набок треух:

— Так… Зоя… Зоя Сукова… Десяток пластических операций. Типа, как у Майкла Джексона. Только удачных.

— Что еще? — зебра порыла копытцем.

Тут уже вскинулся я:

— Живет в зеркальной квартире. Зеркала повсюду. На стенах, потолке, на полу. Уж очень обожает себя созерцать…

— Эгоцентричка хренова! — хрюкнул Горбунок.

— Ну что, двинули? — встал я с лавки. Запах блевотины классика меня достал.

— В путь! — дисконтом пропели друзья.


4.

Когда мы подошли к желтому зданию, бочком располагающемуся к дому Правительства, то увидели разгоряченную тысячную толпу. В руках плакаты, флаги, боевые штандарты, цветные воздушные шарики с портретом Зои Суковой.

— Это фаны, — пробурчал Горбунок.

Мы разговорились со старушкой с лиловым носом и алым штандартом.

— Как бы нам попасть к Зое Суковой?

Бабушка долго смеялась, шмыгая баклажанным клювом:

— Ой, сынки, об аудиенции с певицей грезят миллионы! Все тут только молятся, чтобы увидеть край ее божественной одежды в окне. В любое время года мы спим под плинтусом этого дома. Раньше ставили палатки, да мэр, сукин сын, запретил.

— За что же вы ее все так боготворите? — пыхнул джинн «Беломором». — Она что, спасла невинных младенцев? Накормила пятью хлебами город?

К нам подошла худющая девица в мини-юбке, ножки ее сини от холода:

— Своим духовным «я» она конгениальна внутреннему «я» всего народа. Ее песня «Позови меня с собой» разве не гимн нашей эпохе?

— Вот оно как! — пораженно качнула башкой зебра.

— Значит, — блуждающими очами обвел я фанов, — визави с Зоей Суковой под вопросом?

— Исключено! — гусями загоготали вокруг. — С ней и президент РФ ждет аудиенции не меньше года.

Я стиснул Ване плечо:

— Крутись, браток…

— В апартаменты! — заржал африканец. — Змерз аки цуцик.

Ваня свершил магический пируэт.

Мы оказались в длиннющем зеркальном холле. Тепло! Зеркала сверху, сбоку, снизу. И десятки людей с баллончиками стеклоочистительного аэрозоля в руках, бархатными тряпками их драят.

— Ну, дела! — джинн потер грудь. — В пору рушится в обморок…

— Подумать только, — воскликнул я, — и этот человек-легенда был когда-то в меня влюблен.

На наши довольно-таки громкие реплики выскочили два охранника с кобурой на боку и с рацией в ухе. В мановение ока повязали нас по рукам и ногам. Кандалы, наручники. Хорошо хоть не сунули кляп в рот.

— Как вы попали сюда?! — хрипели они с бешеной слюной на губах.

— Это, верно, люди конкурентки Маши Хряповой.

— Однокашник… — хрипел я в ответ.

— Чей, подлец?

— И-го-го! — панически заржал Горбунок.

— Сразу вас замочить или слегка помучить? — спросили гориллы.

— Лучше помучить! — перешла зебра на человечий.

— Одноклассник я — Зои Суковой, — бодрился я изо всех сил. — Мы здесь по наводке классика от литературы, Ерофея Мафусаилова.

— Жорж, похоже, этот чувак не врет? — зорко глянул один на другого. Ткнул меня ногой: — Как звать-то тебя?

— Юрик Козлов!

— Если все это бла-бла — вышвырнем вас в окно.

Обезьяны удалились молодцеватой походкой.


5.

— Юрочка! Козлик! Ты? — в зеркальный зал козочкой вбежала абсолютно нагая мадам. Зыркнула на охранников: — Немедленно раскуйте! Что за манеры? Чуть что, в кандалы!

— Зоенька, ты из ванны? — пялился я на школьную подругу. — Верно, ты позабыла накинуть халат?!

— Ведь хороша? — Зоя приподняла и потрясла свои груди. — Двадцати лет как будто и не было. А ты, увы, постарел!

По-правде сказать, выглядела г-жа Сукова отвратно. Все-таки, 37 лет — отнюдь не расцвет девичества. Сухая, поджаренная в солярии, как гренка. Кожа на лице натянута, типа, на полковом барабане.

— Хороша… — смущенно пробормотал я.

— Вот! — Зоя вознесла указательный палец. — Именно поэтому я должна каждый миг видеть себя во всей красе.

Орангутанги (или гориллы) нас живо расковали, и мы оказались за пиршественным столом. Передавленные наручниками запястья и лодыжки жалобно ныли.

— Кушайте и рассказывайте! — ободряюще оскалилась Зоя. — Извините, я буду вкушать только овсянку. Диета.

— Мне тоже овсянки! — сиреной взревел Горбунок.

— И зебре, — совсем не подивилась говорящему млекопитающему певица. — Обслуга! Слышите? Нашему четвероногому другу ведро «Геркулеса». Юрочка, Козлик, я тебя слушаю…

Я Зоеньке все рассказал.

К голому виду Суковой привык быстро. Сидел словно на нудистском пляже, где вид чужих гениталий столь же возбуждающ, как росчерк по небу острокрылых чаек.

— Я по тебе, Козлик, в школе сохла, — Зоя вдруг загрустила.

— Ах, молодость-молодость, — отреагировал я.

— Видишь, какого великолепия добилась я за эти годы? — певица обвела зал загорелой рукой. Десятки холуев склонили рожи на податливых шеях. — У меня «золотые» и «платиновые» диски. Я — кумир миллионов. А ты — какой-то вулканолог… Затрапезный плейбой… Зря не откликнулся на мою любовь! Был бы сейчас в шоколаде.

— Юра — не какой-то вулканолог и плейбой, он — легенда! — вступился за меня Горбунок.

— Разве под его окнами стоят тысячи фанов?

— Один вопросик, мадам… — джинн врезался в нашу беседу со своей всегдашней бесцеремонностью. — Орды фанатиков под окнами грезят узреть в окне край вашей божественной одежды. Вы же ослепительно голы. Это как?

— Ах, пустое… В доме бродят десятки моих двойников. В отличие от меня, им лет по 17-ть. От них я отличаюсь только своей гениальностью. А выглядим мы — туз в туз. Скорее всего, я даже моложе… Вот они-то и мелькают в окнах, тешат одеждой толпу.

— А по поводу свадьбы со Смертью? — попытался я перевести беседу в конструктивное русло.

— Даже не знаю… Захочу ли я взглянуть в ее белые глазоньки?


6.

— Вполне рабочий момент! — заржал Горбунок. — Пройдет все тип-топ. И наш Юрочка станет бессмертным. Типа, зуб даю, Горца.

— А меня нельзя сделать нетленной? — сощурилась г-жа Сукова. — На кого, спрашивается, оставлю я своих поклонников?

Джинн пыхнул беломориной:

— Это вряд ли… Договор был только о Юре.

— Тогда на эту свадьбу прибыть я никак не могу! — развела руками Зоя Сукова. — Судите сами, где я и где вы?

— Где? — мотнул ушами африканец.

— Я — на вершине Олимпа. А вы, букашки, барахтаетесь где-то внизу. Между нами — пропасть!

Я наклонился к Ване:

— Джинн, ты можешь Зое показать ее истинный вид?

— О чем вы там шепчетесь? — г-жа Сукова изогнула брови.

Я обернулся к ней с мушкетерской галантностью:

— У моего приятеля есть йоговский ритуал. Для улучшения пищеварения он вертится на левом кирзаче.

— Ну да, ради бога…

И Ваня совершил отточенный пируэт. На стеклянном полу каблук кирзача омерзительно взвизгнул.

Зоенька стала тереть свои гениальные глазоньки. Потом вытаращилась на зеркальные стены, пол, потолок:

— Что же, это я? Совсем оголенная?

Опрометью кинулась куда-то в соседнюю комнату. Вернулась в шелковом пеньюаре. Укоризненно глянула на нас:

— Почему вы не сказали мне, что я совершенно гола?

— Мадам! — заржал Горбунок, — не вы ли нам говорили, что каждую секунду должны любоваться своей красотой?

— Ах, оставьте! — Зоя приблизилась к зеркальной стене. Губы ее плясали. — Как же я чудовищно постарела… Эта натянутая от пластики кожа. Эти раздутые, как у Маугли, после силикона губы… Эти подрезанные под японку глаза… Какая гадость!

Толпа фанов вдруг забурлила, взорвалась криками:

— Зоя! Зоя Сукова! Ты наш кумир!

Видимо, где-то в окне мелькнул краем божественной одежды ее 17-тилетний двойник.

Зоя выглянула в щель занавеси:

— Стая идиотов… Как-то один мудак от восторга сделал себе харакири. Кухонным ножом. Самурай хренов… Другой подавился от избытка восторга слюной.

— Зоенька, так может, ты отправишься со мной на свадьбу с матушкой Смертью? — решил я воспользоваться моментом прозрения.

Зоя же вдруг зарыдала. Плечи ее жалобно дергались:

— К матушке Смерти иди сам! Козлик ты, Козлик… Просто — козел!

— Ваня вертись! — стиснул я джинну плечо. — Верни статус-кво.


7.

И Ваня совершил церемониальный круг.

— Что же это я? В одежде? — ошалело глядела нас Сукова. — Совсем очумела? Скрываю ангельскую красоту!

И тотчас скинула на пол шелковый халат.

— Экое позорище! — укоризненно проржала зебра.

— Что вы сказали? — сощурилась певица. — Господа, я с вами заболталась. Мне надо распеваться и записывать свой «золотой» сингл. Было приятно свидеться. Как же ты, Козлик, постарел!

Мы поднялись.

Джинн паровозно пыхнул «Беломором»:

— Значит, о явке на свадьбу не может быть речи?

— А вы кто такие? — Зоя с остервенением глянула на джинна и Горбунка. — Уж не подослала ли вас моя злобная конкурентка, Маша Хряпова?

— Да мы ее только по ящику и видели, — попятился Горбунок.

— Зебра не врет, — кивнул я.

Зоя погладила свои увядшие груди, приподняла их:

— Козлик, ну зачем же врать? Маша Хряпова — это Костя Полетаев. Наш однокашник.

— Что-то я ни хрена не пойму! — джинн смачно харкнул на пол. Слюна его была янтарной от никотина.

— Что за бомжовские выходки? — скривилась Зоя. — Вы бы еще здесь помочитесь.

Джинн смущенно утер треухом лицо:

— Извиняйте, увлекся…

— Как Константин может быть Машей? — выпучил я глаза.

— Козлик, ты отстал от прогресса. Маша Хряпова — трансвестит. Производная от Кости Полетаева. Вот его-то и приведи на свое торжество. Может, он околеет от глазонек Смерти.

— Где его можно найти? — облизнул я губы. — И когда он переменил свой пол?

— Найти ты можешь сегодня в Кремлевском Дворце. Там он дает гала-концерт, «Дитя разврата». А когда он поменял пол, спроси его сам.

Мы церемониально раскланялись.

Орангутанги-охранники у парадного входа щелкнули лаковыми каблуками.

В дикой растерянности скатились мы по маршам лестницы. Как нож сквозь масло, прошли через толпу осатанелых поклонников.

— Ну, и однокашники же у тебя, Юрок! — яростно шмалил кудесник.

— Однокашников, как и родителей, не выбирают, — я отбрыкнулся.

— Теперь телепаться к какому-то трансвеститу, — возмущенно взвыл Горбунок.

— А что он за парень был, этот Костя Полетаев? — Ваня выпятил небритый подбородок.

— Во всех школьных спектаклях он исполнял исключительно женские роли. Помню, еще в бабьем прикиде мне все подмигивал.

— Заигрывал, что ль?

— Да, кто его знает…


8.

— Если вы не забыли, — проворчал Горбунок, — я — Стратегический Стратег Мироздания. Нам необходимо в оперативном порядке выработать стратегию и тактику дальнейших действий.

Джинн подмигнул:

— Сдается мне, что от славы они все слегка крейзанулись. Огонь и воду прошли, а вот медные трубы, ну… не очень.

— Горбунок, — погладил я зебру по гриве, — ты можешь по ходу дела диагностировать и рихтовать их кармические столбы?

— Яволь! — зебра с немецкой педантичностью перецокнула копытцами. — Но вот Зое Суковой мы вежды открыли, и что вышло?

— Так правили поп-диву без диагностики, — возразил Ваня. — Вот и налетели… Кстати, когда там гала-концерт?

— В девятнадцать нуль нуль, — я сощурился.

— Тогда поспешим!

Билеты нам удалось приобрести только у перекупщика. По тройной цене. Искусство Марии Хряповой оказалось дико востребованным. Ее песни несли пламенный «месседж» детям и взрослым, мужчинам и женщинам, старикам и животным…

Мы вошли в зал. Портер блистал поддельными брюликами. Галерка простонародно кипела.

И вот — грянуло!

Мария Хряпова, она же — Костя Полетаев, скакал (скакала) по дубовому настилу сцены. Розовые перья ее боа зазывно развевались. Мускулистые ноги отстукивали разудалый, хотя и со щемящей ноткой мотив. Он (она) был (была) великолепен (великолепна), как полуночный эльф, как утренний Зефир.

И он (договоримся называть его в мужском роде) пел о любви…

Сначала заливался соло, а затем на сцену вымахнули три богатыря в костюмах испанской инквизиции. Кроваво-красные балахоны, огненно-золотые тяжкие кресты на груди.

Выкатили железную кровать. Приковали к ней Костю-Марию. Затем выхватили из голенищ сапог плетки-семихвостки и принялись лупцевать певца под щемящий реквием Моцарта.

Костя же, несмотря ни на что, продолжал распевать о ловушках, кои расставляет судьба жаждущему страсти человеку.

Публика рыдала. Всхлипнул и я. Ведь эта песня была точь-в-точь обо мне. Сколько судьба мне подбрасывала медвежьих капканов?!

Да, Костя-Мария был востребован на все сто.

Какое-то счастливое умопомешательство охватило весь зал.

Ваня от волнения бросил в рот папиросину, да вовремя стопорнул.

Зебра стала выкусывать блох.

Вряд ли он сейчас думала об овсе.

Хотя… она о нем думает всегда.


9.

После концерта мы вошли за кулисы с огромным букетом алых роз.

— Козлик? Ты?! — сразу кинулся ко мне со всех ног Костя Полетаев. — Совсем не изменился…

— Не могу это же сказать о тебе, — смутился я, глядя на Костин внушительный бюст.

— Спасибо за цветы, — Костя-Мария принял букет, окунул в него свой вздернутый носик. — Ах, какое амбре!.. Да, Юрочка, года идут. Года меняют лица.

— Не только лица! — проржал Горбунок. — Морды… Гениталии…

— А зебра-то говорящая… Это недурно. А я ведь, Юра, был влюблен в тебя в школе. Ты этого, противный, даже не замечал.

— Я начисто отвергаю все гомосексуальные поползновения! — сжал я кулаки.

— Зря…

Джинн толкнул меня локтем:

— Переходи к делу.

— Константин… — замялся я. — Даже не знаю, Костей тебя называть или Марией?

— Марией.

— Маша, не согласишься ли ты прийти на мою свадьбу? Будет она в ресторане «Африка». Месяца через три.

— Ну как я могу прийти на свадьбу своего бывшего возлюбленного?

— Какого возлюбленного? У нас же с тобой ничего не было!

— Так будет! Пусть зебра только с этим мужиком в телогрейке выйдет на пять минут.

— Горбунок, крутись! — гневно заиграл я желваками.

Зебра совершила ритуальный пируэт. И стала вещать замогильным голосом:

— Вижу кармический столб…

— Ну?! — Ваня от волнения сунул в рот свой треух.

— Он весь золотистого цвета. Без единого пятнышка.

— Он же блудливое дитя?

— Дитя разврата, — поправил нас Костя-Мария.

— Такое случается, — зебра тряхнула башкой.

— Значит, не придешь? — глянул я на Марусю.

— Категорически…

Я скосился на джинна:

— Может, крутанешься? Заставишь?

— А что толку? Матушка Смерть запретила тащить на свадьбу силком.

— Юрочка, сладкий, — ласково погладил мою руку Костя-Мария, — а ты отправляйся на Чистые Пруды к Дарье Ростовой.

— К маститой писательнице? — блеснул эрудицией Горбунок.

— Именно… И нашей с Юриком однокашнице. От встречи со Смертью она вряд ли не откажется. Надо же ей где-то черпать темы для очередного опуса?

— Это мысль? — хмыкнул джинн.

— Юрочка, — масляно взглянула на меня Мария-Константин, — ты точно не хочешь уединиться?

Говорят, иногда глаза извергают молнии.

Мои извергли!


10.

Особняк Дарьи Ростовой оказался бывшей советской школой. Чуть подновлен, подкрашен, в окнах появились стеклопакеты.

Стражник у входа хотя был и вышколен, весьма незлобив. Не то что буйные шимпанзе г-жи Зои Суковой. Кратко спросил, кто мы такие, звякнул Ростовой по допотопному телефону.

Признаться, я уж забыл, как Дарья выглядит. Помню только, что она была блистательным капитаном баскетбольной школьной команды. Рост под два метра. Небольшие усики, а ля Петр Первый.

Когда она вышла, я сразу понял, что теперь она превратилась в копию Петра Великого. Могучий разворот плеч. Грудь молотобойца. Тараканьи усики воинственно подкручены вверх. И голос заматерел. Стал басовит, раскатист.

— Козлик, какими судьбами? — кинулась ко мне, растопырив руки.

— Дашенька… Милая… Совсем не изменилась… — чудом я увернулся.

— Пойдемте ко мне в кабинет. Я жажду рассказов. Писателю, как воздух, необходимы свежие сюжеты и темы.

Мы двинули по гулкому, воняющим прелым линолеумом, коридору.

Перед нами двери прежних классов. Вместо, скажем, 7 «Г», 9 «Б», висели картонные таблички с какими-то названиями: «Дикое мясо любви», «Змеиная песня», «Улыбка оборотня» и т. д.

— Что это такое? — я скосился на Дашу.

— Потом все поясню… Вот мой кабинет.

И тут мне пришлось вздрогнуть. К двери была прикручена табличка «РОСТОВА Дарья Петровна, директор фабрики грёз».

Горбунок вздрогнул:

— Так вы — директор? И что за фабрика?

Дарья Ростова фантастически оживилась:

— О, говорящая зебра? Надо будет ее обязательно вставить в свой очередной триллер.

Помещение директора оказалось точно таким же, как и в те, почти стертые из памяти, стародавние времена. Дешевой полировки стол. Полдюжины колченогих стульев. Графин в фуфайке пыли. А на стене вместо портретов Ленин-Энгельс-Маркс, новое трио: Дюма-Тарантино-Ростова.

Чеканными фразами мы обрисовали создавшееся положение дел.

— Значит, в ресторане «Африка»? — сощурилась Дарья. Тараканьи усики ее по-гусарски топорщились. — Приду с удовольствием. Будет весьма любопытно, Юрок, глянуть как ты превратишься в бессмертного Горца.

Горбунок громоподобно сглотнул слюну.

— Может, воды? — сощурилась Дарья.

— Благодарствую… — заржал Горбунок.

— Тогда пойдемте! На экскурсию. Заглянем в любой из моих классов.


11.

И мы вошли в кабинет с табличкой «Кинутая и счастливая». За партами сидело человек двадцать. При нашем появлении они забарабанили по клавиатуре ноутбуков с яростью исключительной.

— Так-так! — г-жа Ростова взяла с полочки под школьной доской метровую, всю в мелу, линейку. Взмахнула ей как мечом. Подошла к крохотному старичку с россыпью розовых бородавок на плеши.

Взгляд старца панически помутился, он просто с феноменальной скоростью защелкал по клавиатуре.

— Как делишки, Гаврилыч?

— Подошел к первой поворотной точке.

— А именно?

— Фармацевта Зинаиду Иудову бросает муж. Уезжает к тибетским монахам.

— Зачем?

— Чтобы достичь просветления…

Дарья вдруг высоко вознесла линейку над головой и с оттягом треснула старичка по спине.

— Я же говорила тебе, Гаврилыч, никакой инфернальщины?

— Говорила…

— Я же говорила тебе, во всем искать таблоидную подоплеку?

— Говорила!

— Что же ты творишь, сукин сын? Вот что… Фиксируй, блин! Муж уходит в горы к монахам. А для чего? Жаждет переспать с тибетским ламой.

— Гениально!

— Продолжаем фантазировать дальше… А брошенную Зину случайно подбирает на дороге мультимиллиардер Егор Опенкин. Начинается головокружительный роман. Близится катарсис. И он происходит, когда ее неверного мужа, потенциального гомосека, на вертеле поджаривают тибетские монахи.

— Архигениально! По сравнению с вами Лев Толстой — мусор, тля!

— Я знаю… — Ростова смущенно потупилась.

Подошла к следующей парте. Тоненькие пальчики молоденькой девчушки птичками порхали по «клаве». Дарья зыркнула на монитор.

— Где, Юленька, находишься?

— Разрабатываю начальный период жизни Зинаиды Иудовой. У нее первая менструация. И тут ее насилует отчим.

— Очень недурно, — Дарья Ростова поцеловала Юленьку, как покойницу, в лоб.

Так мы обошли весь класс. Кое-кого Даша оттягивала метровой линейкой по спине. Кое-кого целовала в лоб. Упоминала о первом и втором поворотном пункте романа. О «золотом» сечении композиции. О чуде вовремя поставленной точки. О том, что к финалу произведение должно напоминать обрушившуюся водяную плотину. Читатель всегда должен ждать и бояться, бояться и ждать. Под наркозом надежды.

— В таком же ключе работают все мои 44 класса «Фабрики грёз», — царственно улыбнулась Ростова.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 360
печатная A5
от 565