электронная
200
печатная A5
417
12+
Проводник. Возвращение зари

Бесплатный фрагмент - Проводник. Возвращение зари

Его единственная книга чернилами света написанная


Объем:
262 стр.
Возрастное ограничение:
12+
ISBN:
978-5-0050-4746-5
электронная
от 200
печатная A5
от 417

от автора

во времени долгого пути сквозь дебри

непролазного мрака я пробирался,

сердцем молясь, умом создавая поклон

единому Господу сотворившему

небеса и землю, и нас челове́ков;

развивая сознание, я приходил

ко многим размышлениям, но выбирал

лишь одно — камень, на котором построил

избу — и подуют ветра́, а потоки

обрушатся вселенскими страхами тьмы;

поднимусь на кровлю — присяду свободно,

привязавшись крепко стро́пами к дому, и

буду любоваться стихиями, пока

они не закончатся, а затем спущусь

и, вспахав удобренную почву трупами

нечестивых людей и злобных созданий,

посажу картофеля белые клубни.


* * *

дабы благодать Божия коснулась

пред книгой склонённых,

доброму пастырю было суждено

возложить крест ратный

на голову мою во смире́нии,

чтоб дар, данный свыше,

был пронесён достойно

и убелённую душу отдать

вóвремя Господу, сотворившему

Небеса и Землю;

и вскоре было суждено

Николаю Аршукову стать

наставником в мире этом

на ниве литературного

труда, чтоб взрастить ростки

предложений с должным вниманием;

и вот после всего уже

случившегося со мной в мире

нашем я был перенесён

в сон прозорливый, как будто

Ангелом моим в мир театра,

где в полусвете огоньков

меня словно ожидал сам

Владимир Высоцкий, который

руководил труппой —

актёры отрабатывали пьесу,

необходимую для свершения

бессмертного Света;

увидев меня, он похлопал

в ладоши в знак принятия

отдыха актёрам; мне улыбнулся,

я протянул тетрадь,

наполненную до строчных краёв

стихами; раскрыв её,

учил и показывал, что и как

писать для бессмертия;

и затем, когда пробудился,

моё творчество до края

приняла Инна Давыдова

по доброте к человеку,

чтоб, окрепнув, мне созерцать

более явственно просторы

восходящего Солнца над

покровом лесного массива,

где непременно найдётся

тропка к заветной цели моей.

В знак благодарности

я пред Вами стою, склонив голову…


* * *


И прии́дет Све́т во темноту́

простуженного мраком дня, —

следом с секундной поспешностью

явится тот, кто возмутит

обитающих во тёмной среде

кровожадных демонов,

которые хитрят,

обманывают и выискивают

чистые души, чтоб поразить и

ввергнуть легко в погибель.

В начале сотворил Бог небо и землю.

Земля же была безвидна и пуста,

и тьма над бездною; и Дух Божий

носился над водою.

И сказал Бог: да будет свет.

И стал свет.

Первая книга Моисеева

Бытие. Глава 1: 1; 2; 3

И сотворил Бог человека по образу

Своему, по образу Божию сотворил

его; мужчину и женщину сотворил их.

И благословил их Бог, и сказал им Бог:

плодитесь и размножайтесь, и

наполняйте землю, и обладайте ею,

и владычествуйте над рыбами морскими,

и над птицами небесными, и над

всяким животным, пресмыкающимся

на земле.

Первая книга Моисеева

Бытие.Глава 1: 27; 28

И слышал я голос с неба,

как шум от множества вод и как

звук сильного грома; и услышал голос

как-бы гуслистов, играющих

на гуслях своих.

откровение святого Иоанна Богослова. Глава 14: 2

и Свет выявил его на свет ради многих

Подготовив глину-кости, Господь бережно слепил скелет. Затем из другой глины, содержащей более влаги, нарастил на бренных костях по образу Своему человеческую плоть. И, вобрав в Себя немного кислорода с частицами древнего рода, выдохнул внутрь маленькой глиняной статуэтки душ-ш-шу-у-у (я слышу дуновение ветерка, я слышу шорох листвы в кронах обыкновенных дубов), наполненную живым светом поднебесным. Статуэтка поменяла тусклый ископаемый цвет глины земель райских на живой человеческий румянец, и задвигал ребёнок ручками, задвигал младенец ножками, не произнося ни звука. Ни звука. Ти-ши-на. Смертные смотрели недобро, а Господь улыбался. И радость Его в ореоле безмерно светилась! И это был 1981 год, семнадцатый день первого месяца. В это время над Почепом среди чистого звёздного неба золотилась луна, посылая вниз предательски приятный свет, и снег лежал тяжким грузом по лабиринтам улиц града, морозом крепко схваченный. В природе поменялось что-то, хотя выглядело всё неизменным, по-прежнему скучно было. Рос он нелюдимым мальчиком. Взрослел упрямым парнем. В школе учился плохо, и все учителя не особо пытались привить ему знания, посчитав его неисправимо бездарным мальчиком. Но однажды всё изменилось, когда на Востоке из-за лесного горизонта Солнце лик пламенный показало, а с неба на Землю Глас громовой упал протяжно. Демоны ведь знали, кому тот Гром был адресован. И дьявол, создав шаровидную молнию, способную проникнуть в тело человека, пустил, злобно смеясь. Молния, пройдя слой молодой человеческой плоти, взорвавшись внутри, разорвала душу парня на мелкие-мелкие части, а ветер ада в тот же момент напал тысячью псов дворовых и разнёс их по всем доступным мирам, чтоб сложнее было их отыскать среди камней и пепла, и чего-то непостижимого, не от природы земель здешних. Парень упал, казалось, замертво в придорожную пыль. Очнувшись, он восстал с дрожью в коленях и прилипший прах к одеждам стряхнул неуклюже. Пошёл в дом свой старый к семье, никому не нужной. Взял чернила света небесного в руки он, простую тетрадь и начал кропить клетчатую поверхность строками. Была весна 1999 года. И никакая Божья тварь не подозревала, что чудо Божественного промысла коснётся простого парня, который был наделён добрым сердцем от века. Развивая ум посредством поэтического слова, ему предстояло вследствие развития открыть в себе способность видеть невидимое, слышать неслышимое, осязать неосязаемое и быть там, куда другим не дано попасть. И, без конца проходя миры, не доступные нашему миру, он находил частицы души своей, а с ними, столкнувшись вплотную со слугами зла, и души заблудших неправедно, которых выводил он на Свет Божий. И так, когда соберёт свою воедино душу, он в конце пути смело отдаст выбеленную и целую Господу, чтобы Он поместил её с радостью в Царствие Своем на веки вечные.

в поисках Рая

Эта зима лютая была его зимой, до краёв наполненной трусливой стужей, и предела не было в той лютости, и края не было видно прошедшего дня заснеженности, которую мороз ловко сковал, цепко схватил, точно ребристую сталь щербатый бетон. Полная луна озаряла все пограничные линии зимней ночи, в которой улочки причудливо выделялись в белизне заснувшего или, быть может, заставившего уснуть каменного города. Он появился на свет, и крик его не оборвал тишину больничных белых стен, как это бывает обычно после рождения человеческого детёныша. Смертные, участвовавшие при родах, в палате шёпотом или с прерывистым шипением размышляли о том, что мальчик родился в развитии отсталым. Быть может, молчаливо он родился лишь потому, что не мог, ещё слабый от чрева матери, известить белый свет о своём появлении, дабы не обратить на себя особого внимания злобных созданий, которые, как львы рыкающие, ищут, кого бы поглотить? И только мать его нежно прижимала к груди — слёзы текли. Ангелы незримые умилённо смотрели, склонившись вкруг больничной койки для молитвы за упокой души в мире нашем.

Я вернусь к моменту его рождения, но это будет позже, гораздо позже. А сейчас я продолжу и лишь остановлюсь на поэзии этого в прошлом неразумного ребёнка, по наблюдению смертных, который родился и даже не известил земной свет о своём появлении и который впоследствии никому не нужен был.

Он рос бедным мальчиком, но хватало ему поесть чёрного хлеба с молоком и жареной картохи с луком. Попить иван-чаю с малиновым вареньем и утру сказать: «Спасибо». Сказать тихо и без укора. А что до игрушек, то он любую деревяшку превращал внутри себя в нужную игру для веселья и детской радости. О школьных годах он особо не рассказывал, лишь вскользь касался воспоминаний, как был тогда влюблён в одну девочку, которая на его некоторые знаки трепетного внимания относилась с отвращением и в лицо показывала своё холодное равнодушие, что приводило мальчика ко многим сердечным волнениям. Он их не выставлял напоказ. Он их тайно хоронил под слоем кошмарных снов на кладбище страданий, глубоко-глубоко в сердце своём, сыграв при этом радостно панихиду стихами, пока однажды не превратилась эта влюблённость в тусклый и неузнаваемый силуэт во тьме страдающей безжизненностью ночи, окутанной тусклым светом предательской луны, где вечно мерещатся тени злобных созданий.

Учился неохотно он, а поэтому плохо. Ужасно плохо. Сейчас некоторым деятелям общественности нравится во многих беседах с экранов телевизоров сравнивать советские времена, напоминая о том, как же хорошо учили ребят в школах, образование было лучшее в мире. Но по его определению этого не подтвердишь и — да — не опровергнешь. Видно, парню не повезло. В школе его не понимали, да и не хотели особо учить всем премудростям советского образования. По физкультуре, не напрягаясь, был лучшим в классе, но и тут, видно, автоматом ставили трояки. По другим предметам были сложности с пониманием, и если б учителя сделали хотя бы раз усилие и нашли подход к ученику, то б и жизнь прошла под известным вектором, а не петляла зигзагом с одной точки во множественно другие крайности. Нет плохих учеников, есть плохие учителя. И после тех оскорбительных фраз, которые часто распаляли обиды в детской груди, ему вовсе не хотелось находиться в той проклятой школе. Хотелось бежать, бежать, бежать и спрятаться там, где глаз человеческий не раскроет прибежище его единственного покоя детской радости. Хотя праздники школьные ему нравились. И готовился он к ним серьёзно.

Он желал, он любил поэзию, а то, что у него память была слаба и стихи читал запинаясь у школьной доски, расписанной каракулями отличников, не имело значения. Любовь к вышнему внутри сильна, и никакая насмешка, в лицо брошенная, не могла затмить и пересилить тягу для пламени стиха, которая даст тепло и свет в темноте потерянным.

И вот случилось чудо, как помнит он, в тот год, когда ему исполнилось восемнадцать лет. Было утро, и восходящее солнце из-за горизонта, сквозь ветви деревьев протянув трогательные лучики к сердцу юноши, освещало большую часть комнаты с потёртыми, старыми обоями. В это время на лице у него проступили морщинки скобок по обеим сторонам рта, образуя улыбку. В эти минуты, благословенные свыше, и родились первые строки, навевая радость и умиление на сердце. Не все строки, написанные тогда, дошли спустя долгие годы. Была весна!

Весенние воды уносят

Всю зимнюю грязь и снега,

А взамен на это приносят

Травы, цветы в берега.

Вот они, строки, которые дошли спустя 20 лет. Вот они, родненькие, чистые, без самодовольного притязания маститых авторов в письменности. Конечно же, пройдёт год, может, два, и он переделает их, перерифмует, найдёт новое дыхание, ибо в жизнь его, точно грозы летние, ворвётся наставник. И начнётся тягота письма. Но после в бой он попрёт свободно! По-своему…

Было утро, и заря сверкала, играясь с ветерком в молодой листве. Так и отпечаталась та заря в продолжении всех его стихов. Семнадцатилетняя работа над собой в правдивости строк обнародовала и потустороннюю жизнь, с которой не мог он сразу свыкнуться. А с другого ракурса посмотреть — его сверхъестественная жизнь пропитала мистическим проявлением многие его строки, сделав их непонятными для людского восприятия. Не понять и не принять — не измерить и не отрезать. Оставить непрочитанными и книгу забыть, потерять рукописи в суматохе переездов или в скитаниях, полных дум, что вернуться домой всё ж придётся.

Где заря Светоносная пламенем алым

В темноте начинает дня ветреный путь,

А лучистое солнце продолжит за малым

Лес будить и пропаривать путнику грудь.

Вот так заря Светоносная и отпечаталась в стихотворных строках и в сердце юноши.

Мне б отбросить печаль от пропащего дома,

Протереть запотевшие стёкла от слёз,

Заглушить перекаты душевного стона

И взрастить в палисаднике женственность роз.

Так писал он вначале, но, пройдя много лет по краю немыслимого, он не одну розу спасёт, взрастит, поливая дождевыми капельками, чтоб запах их льнул к сердцу особым вкусом — вкусом свежего утра и долгой жизни.


Стихотворение «Выпад по ту сторону» доверительно рассказывает о той жизни, в которой Сергей Пустынный находился всё время в поисках чего-то и никому не давал повода думать о том, что происходит с ним и вокруг него. Ведь происходящее с ним могло поколебать границы простого человеческого сознания и подвергнуть к долгому сумасшествию, которое не исчезло бы без помощи психиатрических клиник, где психотропные препараты заглушают не только реальность, но и всё выдуманное от века сего. Он более чёткие выпады из реальности переносил строками стихов на бумагу.

Когда на дворе и вдоль улиц

Деревья и травы с ветрами шептались,

Фильтруя для нас загазованный воздух,

Я, Господом смелый,

Спускался бесстрашно.

И действительно, его бесстрашие в нереальной жизни приводило всегда сознание в трепет, а бывало, и ужас, но это было в начале всего его сущего. Вот так он бесстрашно спускался — как вы думаете, куда?

По склонам скалистым где в жаре,

Где в холоде в адову полость вселенной.

Из всех известных выпадов это был выпад в самый что ни на есть нами известный ад. Что, страшно? Нет?

Он спускался намеренно туда, в логово кровожадных демонов, чтоб найти, вызволить на свет внешний своих друзей. И когда коснулась его упрямая стопа земли падших ангелов, бесы учуяли быстро запах живой плоти и уверенно пустили ищеек клыкастых по следу. Они рычали страшно, они бесились, они грызли друг друга, но бежали ровно по следу. Он путал следы и искал друзей своих ро́дных по миру вечно мёртвому, навсегда Богом забытому. Не остановиться, не отдохнуть, мертво, мертво, мертво и чуждо Любви. Там плач, страдание вечное и боль всегда пребывающая.

Но что вы, друзья, здесь забыли,

В краях столь далёких, от Бога далёких?

Он звал их по имени, прозвищу и году рождения, но они на призыв не откликнулись. Видно, забыли, забыли в неистовых и не перестающих ни на минуту страданиях. Страданиях…

Но всё же он находил и, как добродетельный пастырь уводит овец на зелёные сочные пастбища, друзей выводил на свет человеческий, к Богу поближе.

Я их находил, как находят

Рассыпанный бисер по ломаной глади

Бетонного пола в заброшенном цехе.

«В заброшенном цехе» — и цехов-то сейчас осталось после перестройки больших дядь, у которых толстые рожи, не так много. Слово о цехе нас заставляет задуматься, вспомнить, как же было хорошо при Союзе. Заводы работали. Курили котельные народным мазутом через трубу в небо. Консервные заводы обеспечивали качественной продукцией страну без химии, отравляющей всё новые и новые поколения на сегодня. И после современной еды мы удивляемся, почему так много у нас заболевших раком и других болезней, которых организм не может побороть. Но стремление к здоровой пище должно быть приоритетом, иначе исход уже.

И, заканчивая это стихотворение, он напоминает, как он

Сегодня в полночное время,

Когда на небесных просторах сверкали

Прекрасные звёзды, я, Господом смелый,

Спускался без страха

В мир мёртвого града.

Оставив в строках след свой, Светоносная заря побуждала ко многим описаниям жизни и неудачным характеристикам любви сердечной, к которой он относился безмерно трепетно. И только записанные на бумагу строки облегчали ему сердце — тогда чуть стихали страдания, как боль в теле после необходимой инъекции.

Ну что ж, Любимая, ну что ж?!

Пусть пробежит по телу дрожь,

Пусть потекут ручьи из глаз

Не в первый раз, не в первый раз.

И тут снова он проваливается как будто в другой мир, не похожий ни на какие другие миры. Слёзные ручейки, не переставая огибать по пути камни и корни больших деревьев, текут в стеклянный пруд, где живут удивительные рыбы, которые умны, но пугливы и немы. Немы от Бога, как и все мы вначале, когда рождаемся на свет с высоким трепетом души. Поэтому и плачем, ибо не хотим родиться, так же как и умирать в будущем. Родиться под «сонный свет лесной глуши». А почему не на белый свет, или этот свет, как обычно выражаются в нашем мире? Этот «сонный свет» доказывает то, что в строках описывается другой мир, не этот, а другой, один из многих. Тут не так всё просто. В той глуши он затерян был, растратив свой проклятый пыл любви к ней или к другим, носящим театральный грим. Он растрачивал в том мире психологическую силу на жизнь. И любимая, носящая театральный грим, становится объектом нападения злобного зверя, который, учуяв легко неправду и обман, бросается в душу на рожон. Он вечно бродит в тех местах среди лесных колонн. Видимо, одни стволы деревьев, стоящие так плотно, что даже зверь бродит среди этих гладких стволов. Мне вспоминаются перелески города Сельцо, где стояли огромные сосны, у которых во всю длину ствола до макушек, казалось, не было сучков. Идеально гладкие стволы, как колонны старинных дворцов Петрограда. И только чуть виднелась на поверхности кожи дерева шероховатость вечности. Чешуйчатые слои проступали на этой шершавой коже, давая понять, насколько деревья стары и неприступны к макушкам для человека; и только бензопилы яростно гудели, а дровосеки не задумывались и не ровнялись моим мыслям и рассуждениям, а падали ниже нулевой отметки человеческого достоинства или вочеловечения. Они были ослеплены банкнотами людской алчности. Но на миг подумать о том, что не они виновны вовсе в этом, а толстые рожи чиновников.

Терпи, терпи, душа моя,

До дрожи с капельками слёз,

Сверкающих в лучах, храня

В себе игру хрустальных роз.

Итак… Он заканчивает эти стихи игрой хрустальных роз, которых на нашей Земле не сыскать, не увидеть и не притронуться. Но их легко увидеть можно там, где бродит бешеный волк среди колонн деревьев. «Игра хрустальных роз» — игра, что значит движение, жизнь. Тут не найти теней отчаяния или какой-то надежды в долг. Здесь неостываемые желания дальше жить. Побывав там, он возвращается в настоящий мир, наделённый подобными желаниями дальше надеяться, любить и верить, что всё, несомненно, плохое уйдёт в забвение без возврата, оставив лишь в сердце честность, порядочность и доброту. Он знает — будут перемены. Но замысел в его необычном сборнике заложен совсем иной. Это поиск своего рая на Земле.

Грусть в слиянии долгом с одиночеством преследовала до края семнадцатилетней работы над единственной книгой проводника, у которого знаний было-то и немного, но который просил непрестанно у Бога их, дабы отдать Его дар с прибылью. Поиск рая и частичек души своей продолжались в бесчисленных выпадах из реальности, где, он полагал, ему нигде не было места.

Вот вижу, как огнём палимый

Лист жёлтый скрылся не в малине,

Хотя летел туда, а словом,

Толкаемый судьбой над кровом,

Упал на путь.

Он так и хотел: палимый небесным огнём, упасть в малину, чтоб там остаться до весны, затем чудесным образом прорасти и жить среди ягод, листвы и чего-то большего для покоя, но ветром судьбы был отброшен на долгую дорогу, не понимая зачем. Зачем ему падать на тяжёлую дорогу, вместо того чтобы остаться в обычной жизни? Но позже он поймёт дорогу ту, поймёт, кем он должен стать и где предстоит побывать.


Я с Пустынным познакомился у Люберецких прудов, или, как ещё это место называют, в парке «Наташинские пруды». Я всегда там любил бывать и, сидя на свободной скамеечке подле воды, где дикие утки обосновали свои крохотные жизни, строчил в толстенький блокнот очередной рассказик, который, как всегда после написания, складывал в ящик стола, за коим я нечасто сидел. Печататься как-то не приходилось, да и времени не было. Всё работа и работа. Но пруды в выходные дни были в моём распоряжении. Или, как сказать, выходное время, потраченное на пруды. Я работал над ошибками и полагал, что печататься ещё рано, но после встречи с этим человеком в моём сознании что-то переменилось — произошла перестройка взглядов на литературную деятельность. Не работать в стол, а начать всё же предоставлять смертным бессмертие строк ощутить, дабы привить к их душам ростки вечной жизни. Я не был достаточно научен писательскому мастерству и потому не мог позволить к печати свою писанину — вероятно, думал, что резкость критиков будет болезненно на мне проявляться. Но всё изменилось, как я уже писал. Ведь иммунитета на вирус не будет, если однажды не переболеть этим недугом.

Ну и вот, я вписывал действия нового рассказа в блокнот про одного мертвеца, который был живым — и неживым себя не чувствовал. Подошёл мужчина года рождения 1981, одетый в кожаную куртку цвета асфальта, в окраску ночи, лунным светом потёртой. Под ней виднелась чистая, только что с прачечной, белая рубашка, заправленная аккуратно в такие же потёртые, как и куртка, но чистые джинсы, что затянуты были слегка брезентовым ремнём. На ногах простые летние кожаные ботинки на шнурках — они туго зашнурованы, а петельки шнурков заправлены строго внутрь. Он казался в тот момент каким-то уставшим — это видно было по его хмурому лицу. Глаза казались синими, чистыми-чистыми, словно летнее небесное полотно без единого облачка. Они источали немного грусть и в то же время приветливость, дающую надежду людям, нуждающимся в доброте.

Извинившись, этот человек поинтересовался, что я так увлечённо в блокнот свой вписываю. Он присел рядом после. Прямая осанка и зоркий взгляд меня заинтриговали, словно он смотрел мимо всего находящегося на тот момент здесь. Перестав писать, я смотрел на этот взгляд.

Но тут он повернул голову и посмотрел мне прямо в лицо — в голове у меня перемешались по порядочку сложенные мысли, создав невкусный винегрет, а слова застряли в горле комом из сухого газона, куда часто выгуливали милых собачек милые московские дамы.

— Ну и?.. — протянул он. — Что вы молчите, уважаемый?

Я ещё несколько секунд был нем и будто глух, но, переборов свой внутренний переполох и выровняв в голове поток мыслей, наконец, выдавил слова из голосовых связок:

— Да так, особо ничего, лишь только очередной рассказик.

— О, рассказ! Я склонен к пониманию малой прозы. А можете мне почитать?

— Да-а-а, — протянул уже я, — конечно, могу.

Я начал читать ему свою писанину; взгляд его снова стал отрешённым, далёким. Закончив чтение, мы минуту-две молчали, потом он прервал время молчания:

— Сойдёт. Немного поработать, а так — сойдёт.

Затем, призадумавшись на мгновение, продолжил:

— Я тебе предложу свои стихи, чтоб ты их напечатал, ну и поразмыслил немного в виде обзора. Что ты на это скажешь?

— Я-я-я, не знаю, это серьёзный шаг. А почему бы не сделать вам самому?

— Я бы хотел, добрый человек, да ведь время вокруг меня так переменчиво.

— Как переменчиво? — вопросил его я и посмотрел ему в лицо, а он так же, как и прежде, смотрел отрешённо впереди себя.

— Да так, я то тут сейчас с тобой, то там где-то, там…

— Странно всё это, и ты странный.

— Мне не ново слышать подобные речи, — он помолчал снова и продолжил стихами: — Разбейся сердце о гранит прибрежных скал и разлетись с волной на рваные куски, чтоб я их средь камней и вод не отыскал, не мог собрать в одно без гробовой тоски.

Он остановил течение стихотворного ручья. Мне чтение тех стихов казалось прекрасным до дрожи. Не каждый чтец мог похвастаться таким уровнем исполнения, но некоторый дефект его речи мой слух чуточку напряг. Немного спустя он, будто прочитав мои мысли, произнёс:

— Я не читаю их и задумываюсь над тем, чтоб закончить написание. Я, конечно, до конца не уверен буду в том, что писать не стану более, но заботиться о том, чтоб их читали люди, я не стану.

Мы молчали; я молчал, боясь потревожить его тишину. Несколько минут погодя он продолжил:

— Я вижу: ты честен и строки твоего рассказа написаны ровным языком, правдивым изнутри, — принесу свои стихи и заметки о том, что происходило со мной, о размышлениях, случайно оставленных на бумаге.

Я кивнул и молчал.

— Напечатай их, пусть почитают, — он стал ещё более хмур, нежели раньше, и видел я, что он будто превратился лицом в старика, которого XX век в слиянии с XXI веком изрядно потрепал. — Я найду тебя, я знаю: ты всегда приходишь сюда.

Я снова кивнул. Он поднялся легко, без какого-либо лишнего шороха, будто крылья были за спиной, и пошёл так же бесшумно и чётко, прихрамывая на левую ногу. Я вслед ему смотрел и молчал, заворожённый подобным действием лёгкого шага в вечернем свете. После я долго смотрел в ту сторону и размышлял о том, где мог он меня видеть. Тут? Да! Но почему я его не видел, а он говорит, что знает, что я бываю тут всегда? Я перебирал в памяти многие лица и силуэты многих прохожих, но не мог подобрать из виденных мной лиц и фигур что-то похожее к его силуэту с хмурым лицом.

Как я и писал в начале обзора его творчества, мы ещё вернёмся к жизни этого необычайно необычного человека, а пока стихи его продолжали возбуждать довольно бурное воображение моего сознания.


В содержании его тоскливой книги я заметил три стихотворения, не вошедшие в рамки полного замысла ровных строк, написанных чернилами света, — это «Призрак», затем «Призрак. Размышление» и замыкает эту триаду «Призрак. Свобода». Будто он давал нам другую версию настроения повествования для чтения. Или, быть может, он видел те события где-то в краях, столь отдалённых для восприятия человеческого взора. Словно прошлое, настоящее и будущее замыкаются воедино, не отдавая отчёта Времени, которое неустанно должно следить за порядком всего сущего.

Это другая история, не входящая к замыслу сюжета, по-нашему, а с его стороны — реальному повествованию собственной жизни. История эта будет предана особому рассмотрению и потребовала бы сейчас подвергнуть разбору её сюжетные линии и сравнению с некоторыми моментами его жизни, прорисованными скудно на запачканной печалью бумаге, но мы вернёмся к основному делу моего исследования его стихотворчества и отдадим надлежащий разбор маститым авторам или современным критикам литературного слова.


После строк тоски, когда сердце разбилось о гранит прибрежных скал на рваные куски и разлетелось с морской волной, пришёл ад, сотворив с ним страшное.

И снова ад в пути настиг,

Вонзив в меня тупые стрелы.

Срывает кожу после — кровь течёт,

И вырывает сердце махом.

Белый стиль написания стиха ещё больше нагнетает обстановку случившегося, и страх подступает от основного органа камнем к горлу ещё более явственно. И в этот момент смертного страха он начинает молиться. Молитвы не были канонического характера, а другие, искренние ко Господу.

Стекала кровью с губ молитва.

И в дальнейшем «Молитва» не требует пересказа и отдельного разбора. Она является неотъемлемой частью этого мира, но умирал он по ту сторону света внутри себя, и сознание реанимировало с помощью этой молитвы своё составляющее.

Он стоял на коленях, и кровь стекала с губ, а грудь проступала месивом кровавым. Он умирал. Он умирал и молился. Он просил Его:

О, Господи, о, Господи,

Омой его от грязи человека,

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 200
печатная A5
от 417