электронная
50
печатная A5
392
18+
Простое Прошедшее

Бесплатный фрагмент - Простое Прошедшее

Роман

Объем:
232 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-5368-8
электронная
от 50
печатная A5
от 392

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

От автора

Доброе время суток, читатель! Я хочу рассказать о себе и о том, как создавалась книга, которую Вы сейчас держите в руках. Меня зовут Настя Почебут. Сразу хочу отметить, что ударение в моей фамилии ставится на букву Е. Изначально в качестве писательского псевдонима я хотела взять девичью фамилию матери — Дубровская, что, согласитесь, достаточно литературно. Даже на первом экземпляре книги стоит эта фамилия. Однако Почебут — фамилия, с которой я прошла через все прожитые годы, привыкла к ней и уже не чувствую себя собой, назвавшись иначе.

Я родилась и выросла в Перми, уральском городе на берегу реки Камы, окончила английскую школу №7, поступила в Пермский национальный исследовательский политехнический университет на гуманитарный факультет (специальность «Реклама и связи с общественностью»). Меня всегда тянуло к творчеству, и я решила, что смогу раскрыться, работая в рекламе. Но для полной самореализации мне этого не хватило.

Сейчас мне двадцать два года. Кого-то из читателей может оттолкнуть этот факт, ведь существует негласный стереотип, что писатель — человек возрастной и опытный. А что может написать человек двадцати двух лет? Ответ на этот вопрос Вы узнаете, познакомившись с моей книгой.

Я почти не читала того, что задавали в школе: многие русские произведения не трогали моей души (безусловно, существует ряд исключений), и я всегда отдавала предпочтение английской литературе. Я обожаю простоту и саркастичность Диккенса, жёсткость и прямолинейность Оруэлла, трагичность и атмосферность Мёрдок. Но моим любимым писателем был и всегда будет Фаулз.

О Джоне Фаулзе я хочу сказать особо, так как его произведения я считаю не чем иным, как даром свыше. Не могу я поверить в то, что этот человек действительно жил со мной на одной планете, а не прилетел с другой. Прожив хоть десять жизней, я не напишу ничего, хотя бы отдалённо похожего на творчество Фаулза. Я считаю его единственным подлинным представителем магического реализма в мировой литературе. Из режиссёров того же добился только Линч, из художников — Магритт. Если меня спросят, с кем из всех когда-либо живущих людей я бы хотела поужинать, я бы, не задумываясь, ответила: «Фаулз». Он гений, мастер, сверхчеловек. Думаю, те, кто знаком с «Волхвом» и «Коллекционером», не усомнятся в сказанном мной. Однако апогеем творчества Фаулза я считаю «Червя», последний роман писателя. Я могу говорить о Фаулзе вечно, но человеку неискушённому будет меня не понять. Просто знайте, что я рекомендую Фаулза.

Я никогда не думала, что способна написать книгу: литература всегда была для меня предметом стороннего наблюдения и восхищения. Но однажды меня настигла бессонница, и в полусне я стала видеть образы и картины. Я не могла не встать с кровати и не описать увиденное: упустить те мысли я посчитала предательством самой себя. Так была написана первая страница «Простого Прошедшего».

Когда в голове возник цельный сюжет, я дала себе обещание закончить книгу. Я не стремилась к финансовой выгоде, не мечтала об успехе. Я хотела, чтобы родившаяся в моей голове история стала осязаемой, реальной. Я не думала, что история эта будет достойна широкого круга читателей, и, закончив писать, дала прочитать её только самым близким друзьям. Чем больше положительных отзывов я получала, тем большему количеству людей хотела показать книгу. В мой двадцать второй день рождения подруги напечатали пилотную версию «Простого Прошедшего» в типографии, и я поняла, что пора издаваться. Сегодня эмоции от написанного поутихли: я смогла переступить через страх неудачи и со спокойной душой показываю книгу всем желающим её увидеть.

«Простое Прошедшее» — не о русских людях, а о мечте русских людей. Дочитав, Вы поймёте, что я имею в виду. Жить в России и писать о Европе — странно, но на момент создания книги меня вдохновляла именно Европа, и в большей степени — Англия.

К «Простому Прошедшему» прилагается список музыкальных произведений. Я никому не навязываю свои предпочтения, но буду рада, если мои любимые песни помогут погрузиться в атмосферу книги.

Я всегда считала, что хорошая книга — та, после которой кажется, что посмотрел фильм. Я верю, что «Простое Прошедшее» — не исключение. Впрочем, решать об этом Вам! Приятного «просмотра»!

Пролог

Человек, который родился и вырос на берегу океана, каждый день на протяжении жизни носит в кармане весь мир, ему открыты тайны, недоступные другим, он знает всё наперёд, перед ним нет непреодолимых трудностей.

Разве нужно человеческому сердцу что-то ещё, кроме безумной синей бездны, поглощающей все его страхи, ошибки и предубеждения? Твой единственный и самый верный друг, любовник, соратник — океан. Разве что-либо может иметь смысл, когда вся твоя жизнь — это лишь каменное обрамление того безудержного омута, что ждёт тебя за оконными рамами твоего дома?

Дни человека, живущего на берегу океана, летят сквозь прозрачную пелену волн. Эти волны вдребезги разрушают все его попытки стать несчастным. Ничто не залечивает раны лучше невидимых чар этой всеобъемлющей водной глади.

Речь идёт не о пляже, где женщины ходят в бикини, а дети строят замки из песка. Речь идёт не о диких жарких джунглях, берега которых омываются безмятежным бирюзовым бархатом. Речь идёт об угольно-синей водной тьме, которую безнадёжно пытается поглотить песочная пыль. В шторм вода становится пепельно-серой, а пенистые раскаты волн разбиваются о прибрежные скалы. Шум той воды представляет собой самую изящную симфонию из всех, что когда-либо улавливал слух человека. И не родился ещё тот, кто всерьёз бы заявил: «Нет, мне это не по душе».

Детство

Меня зовут Джеймс Купер. Мои родители русские. В возрасте двадцати лет они покинули Россию, переехали в Америку, в Чикаго, чтобы начать жить заново. Через четыре года мама забеременела мной, и они с отцом решили, что шумный и тесный мегаполис отнюдь не самое лучшее место для рождения ребёнка. Таким образом, я впервые увидел свет уже в Испании. Родители купили дом на юге страны, в маленьком городе Барбате, и это было их лучшим решением.

Наш дом был воплощением идеальной жизни: стоял на самом берегу могучей Атлантики. Он находился на возвышении прямо между дорогой и пляжем. С заднего двора вниз спускалась огромная алюминиевая лестница, последние ступени которой утопали в песке. Перила лестницы были окрашены ярко-синей, но уже облупившейся краской, а сама она хоть и имела резкий запах железа, всё-таки вызывала доверие. Дом был белый, словно пластмассовый, а зелень вокруг изолировала его от внешнего мира. Слева от нас стояло несколько соседских домов, а наш, по счастливой случайности, был последним: дальше — только бесконечный пляж и, километрах в двух, скалы. Гуляя, я частенько задумывался о том, как сильно расстроюсь, если кто-нибудь решит построить рядом ещё один дом и тем самым займёт наше почётное место заключительного звена.

Я с трудом подбираю слова, чтобы описать ту картину, что каждое утро открывалась передо мной, стоявшим на пороге собственного дома. Распахиваешь дверь и чувствуешь, как тёплый влажный ветер обдаёт тебя с ног до головы. Ты вдыхаешь полной грудью и стоишь, оцепенев от увиденного. Перламутрово-синие волны сменяют друг друга, отражая солнечный свет. Пена, что образуется на самом стыке воды и суши, похожа на узорчатую ткань, украшающую платье дамы восемнадцатого столетия. Где-то в самой дали чайки исполняют свой небесный танец, изредка издавая самые странные, но одновременно самые воодушевляющие звуки, что я когда-либо слышал. Даже самый дорогой персидский ковёр — всего лишь груда ржавых гвоздей по сравнению с песком на пляже во дворе дома, в котором я вырос.

Дом был совсем небольшим, двухэтажным, с тёмной крышей. Сзади, на улице, прямо у лестничного спуска к пляжу, на полу из мраморной плитки стоял обеденный стол из тонкого резного железа. Он хитро прятался в тени деревянного навеса, щедро украшенного виноградными листьями. О, сколько разговоров слышал этот стол, за сколькими ссорами наблюдал, в какое количество тайн был посвящён!

В доме царили тепло и уют, ведь моя мама — самый чистоплотный и педантичный человек из всех. Однажды она купила декоративное мыло в форме пирамидки, а я взял да и помыл им руки, да ещё и кинул его обратно в мыльницу как попало. Сижу в комнате, а из коридора крик: «Ты что с ума сошёл?». Выбегаю в панике, а мама мне: «Как можно было положить мыло в форме пирамиды ребром вниз?» В этом вся моя мама.

Каждая полка в нашем доме кишела вазами, статуэтками, сувенирами, фоторамками и прочими пылесборниками, которые мне частенько приходилось обтирать, и мне это очень не нравилось. У каждой вещи в нашем доме было своё место, и лучше было не забывать об этом, в противном случае мне приходилось выслушивать часовую лекцию о том, как важно не быть свиньёй.

Если серьёзно, для меня моя мама — лучшая мама на свете. Когда мне было десять, они с папой развелись, потому что она зарабатывала больше, чем он, а его это раздражало. Я не хочу сказать, что мой папа — плохой. Просто ему не повезло. Мама всегда говорила, что наш папа и деньги — вещи несовместимые, а при любой нашей ссоре она не забывала напоминать, насколько сильно мне нужно постараться, чтобы не стать как мой отец. Даже сейчас, заработав неплохие деньги, я порой в холодном поту просыпаюсь среди ночи в страхе, что у меня ничего нет. После развода папа уехал обратно в Россию и до сих пор живёт там. Мы почти не контактируем.

Вспоминая детство с отцом, я чаще всего думаю о его привычке «красиво говорить». Он постоянно заваливал маму обещаниями красивой жизни, не замечая, как она, слушая его бредни, добивалась всего сама. Моя мама — пример сильной самодостаточной женщины, которая никогда не нуждалась в помощи со стороны. Я горжусь тем, что судьба подарила мне такого человека.

Мама научила меня жить и разбираться в людях. Я всегда поражался, с какой лёгкостью она решала денежные вопросы, а тем более вопросы отношений с людьми. На каждое моё затруднение она реагировала смехом и полным непониманием того, как можно было назвать такой пустяк проблемой. Мама знала всё. Я не встречал никого умнее её. Глядя на матерей своих сверстников, особенно на некоторых из них, я не мог понять, как им удалось воспитать детей, которые впоследствии ещё и стали моими друзьями. Я говорю о брошенных мужьями женщинах бальзаковского возраста, которые рассказывают детям, что их отец — плохой человек, о женщинах, которые не могут отпустить свою двадцатилетнюю дочь на вечеринку, потому что она проспала лекцию в университете, о женщинах, которые во все стороны кричат, что их ребёнок — самый лучший, а если ты в этом сомневаешься, они идут к директору школы разговаривать о твоём отчислении. Сдержанность, рассудительность и спокойствие моей мамы лежат где-то очень далеко от всех глупых мелочных вещей, волновавших людей вокруг. Я рассказывал маме почти всё. Она частенько высмеивала поступки моих друзей, называя их неопытными и глупыми. Поэтому я, признаться, старался предоставлять маме максимально красивую, но неправдоподобную информацию о себе, боясь оказаться осмеянным. Мама ещё никогда не ошибалась: стоило мне ослушаться её совета, как я оставался ни с чем.

Мы с мамой жили в нашем доме вдвоём. Это было самое счастливое время в моей жизни. У мамы была своя сеть магазинов одежды по всей Испании, поэтому ей часто приходилось уезжать по работе. Время, когда я оставался один, я любил не меньше. Я представлял, что этот дом с видом на океан — мой собственный, и всегда с серьёзным лицом вытаскивал из портфеля связку ключей перед тем, как открыть дверь. Когда мама возвращалась из поездок, я вновь становился собой, тщательно заметал следы малейшего беспорядка и покупал букет цветов, который потом всегда украшал обеденный стол на заднем дворе, а мама ругалась, что я никогда не менял воду в вазе.

***

У меня было лучшее детство. У меня всего было в избытке. Но при этом я вырос нежадным. Я играл с друзьями в мяч на заднем дворе школы после уроков, по выходным ходил есть мороженое с мамой и её приятелями, иногда дополнительно занимался с учителями, читал книги. Мы с мамой часто ездили в другие страны, но я всегда хотел поскорее вернуться домой. Ничто не предвещало беды.

Разве есть пора счастливее детства? Ты просто живёшь, поддаваясь течению, а твои заботы — всего лишь делать домашние задания и не попадаться под мамину горячую руку. Все вокруг тебя любят и восхищаются тобой, ты — центр внимания! Даже когда ты делаешь что-то не так, ты плачешь, расстраиваешься, а тебя жалеют. В детстве тебя ничто не волнует, ничто тебе не угрожает, ты спокойно спишь по ночам, потому что любую твою проблему решат твои родители.

Я упорно сопротивлялся своему взрослению: отрицал свой возраст и не хотел верить в то, что совсем скоро самому придётся приносить деньги в дом. Мне до сих пор кажется, что вся моя жизнь — страшный сон, а на самом деле я сплю в своей детской, а мама заглядывает в приоткрытую дверь, чтобы посмотреть, почему я так беспокойно ворочаюсь.

Я всегда со слезами на глазах буду вспоминать время, когда весь мир плясал под мою дудку, время, когда я точно знал, что всё будет хорошо, время, когда беззаботность моей жизни ещё и была преумножена видом из моего окна, время, когда я верил, что возможно всё.

***

Когда мне было двенадцать лет, я делал первые попытки стать независимым и самостоятельным: часто грубил маме, показывая свой характер, и всегда за это получал. Как забавно наблюдать за детьми, которые находятся на этой же стадии взросления! Они ноют, кричат, фыркают, закатывают глаза и совершенно искренне верят в то, что они самые умные. А ещё забавнее наблюдать за людьми, которые ведут себя так же в сознательном возрасте!

Примерно в четырнадцать лет я впервые осознал, что мне стали нравиться девочки. Я не говорил об этом маме, потому что боялся перестать быть ребёнком в её глазах. Когда она спрашивала меня о противоположном поле, я отшучивался и говорил что-нибудь типа «Ты, вообще, о чём?». Долго скрывать о девочках не получилось, всё-таки это казалось странным.

Где-то лет в шестнадцать, то есть в старших классах, я стал замечать, что и сам не сильно безразличен слабому полу. Я сравнивал себя со сверстниками и осознавал, что по многим критериям стою на ступень выше их. Я был интересен и загадочен, поэтому девушкам было сложно устоять. Они закидывали меня письмами, заигрывали со мной, а самые смелые проявляли безразличие. По неопытности и глупости я, признаться, пару раз попадался в их ловушки, но умело из них выпутывался, так и не успев ничего начать.

Мой первый роман, как не глупо сейчас использовать слово «роман», начался в восьмом классе. Рита всегда считалась самой красивой и неприступной девушкой в нашей школе. И я не мог не доказать всем, насколько просто мне даётся то, что недоступно другим. Все Ритины подруги добивались моего внимания, а я выбрал её. Она не поддерживала дальнейшего общения ни с одной из них, считая, что все они ей завидуют. Более того, она боялась, что кто-нибудь из них вновь меня заинтересует.

Это были неотёсанные подростковые отношения двух людей, которые совсем не понимали друг друга. Сначала всё было не так уж и плохо: обоюдный интерес, встречи, свидания, цветы, свечи, кровати. Вся магия очень быстро испарилась, и я по-новому увидел Риту: глупую, капризную — недалекую особь женского пола, которая беспощадно вцепилась в меня и никак не хотела отпускать. Я постоянно выслушивал её истерические крики о том, что я её не люблю, что не уделяю ей должного внимания, и подобную присущую женщинам чушь. Благодаря Рите, я на протяжении всей жизни видел женщин насквозь с их комплексами и страхами, которые превращали их красоту лишь в дешёвое подобие того, что нормальный мужчина хотел бы видеть рядом.

Сложно поверить, но мы с Ритой достаточно долго были вместе. Несколько лет я не мог избавиться от этого тяжёлого груза в силу привычки и старался мириться с нашими отношениями, ежедневно отсрочивая дату расставания. Самое интересное, что Рита об этом и не подозревала, ведь актёр из меня был превосходный. Я поддерживал связь с ней в более чем близкой атмосфере, иногда даже сам путался в своих чувствах к ней. Порой я, бывало, даже верил в то, что Рита станет моей женой. Она так этого хотела: постоянно говорила, как мечтает гулять с моими детьми по берегу океана. Но ничего у неё не вышло.

Часть 1

Глава 1

— Абсолют, — говорила Мага, подбивая носком камешек из лужи в лужу, — Орасио, что такое абсолют?

— Ну, в общем, — сказал Оливейра, — это такой момент, когда что-то достигает своей максимальной полноты, максимальной глубины, максимального смысла и становится совершенно не интересным.

Хулио Кортасар «Игра в классики» (1963 г.)

Я смотрел на Дона. Он сидел на парапете в заднем дворе нашей школы и держал в руках наполовину пустую бутылку виски. На часах было около двух ночи. Наш выпускной вечер подходил к концу. За калиткой вдалеке виднелись уходящие шёлковые женские платья, на плечи хозяек которых были накинуты мужские пиджаки. Мы слышали, как открывались двери здания, и каждый раз до нас доносилась музыка, всё грустнее и грустнее с каждой песней.

— И вот что сейчас делать?

— Мы вроде бы хотели ехать к Брэдли. У него дома никого.

— Я не о том, Джеймс!

Дон встал, начал широкими шагами расхаживать по двору, недоумённо прикладывая руки к голове.

— Что, вообще, нам сейчас делать? У меня ничего нет, кроме этого здания! Мы больше не посидим в столовой и не покидаемся едой. Больше никакого ягодного морса и тушёной картошки. Больше никакой миссис Кларк. Мы больше не увидим, как она ведёт урок и одновременно моет окно! Никаких поездок с классом и весёлых песен в самолёте. Даже проспать и прогулять теперь нечего!

— Дон, перестань. Без тебя грустно. Меня будто опустошили. Завтра проснусь, и никуда идти не надо, — добавила Рита, скидывая каблуки на пол.

Мы сидели и молчали несколько минут, просто глядя вдаль.

— Пойдёмте лучше на берегу посидим! Я вообще скоро уеду туда, где ни океана, ни моря нет. Хочу напоследок насладиться…

Резко наклонившись вперёд, Рита взяла туфли в руки, и мы направились в сторону звуков волн.

Ночью океан ещё нежнее и романтичнее. Мы с Ритой уже сидели на скамейке и наслаждались тёплым ветерком, а Дони всё ещё плёлся где-то сзади. Я смотрел на воду, а Рита смотрела на меня. В её взгляде читались преданность и страх за наше витающее в воздухе расставание. Дон разрушил всю магию её чувств своими громкими шагами. Он упал на скамейку рядом с нами и снова начал заливать:

— А что будет-то с нами? Я не хочу никого знать, кроме вас, ребята. Вдруг мой новый друг будет красть деньги у меня из сумки? Вдруг он будет убийцей! Ты, Джеймс, вообще готов к таким поворотам?

— Дон, ты привыкнешь ко всему, а вот сейчас тебе стоит пойти домой и уснуть.

— Только не это! Чем дольше будет длиться эта ночь, тем лучше! Я, считай, пытаюсь свои школьные годы продлить этой ночью. Сегодня последний шанс. Потом вспоминать будем. Вы слышите? Слышите? Где-то музыка играет!

— Эй, вы там!!! — где-то далеко со стороны дороги раздался голос Брэдли.

Он, конечно, всегда выдавал что-то невероятное, но в этот раз даже превзошёл самого себя. Он почему-то ехал на велосипеде, к рулю которого был прикреплён маленький магнитофон. На Брэдли были рубашка и пиджак, в которых он был на вечере в школе, а вот брюки куда-то исчезли. Вместо них — ярко-голубые купальные шорты с жёлтыми бананами, а на ногах просто белые носки.

Дон при виде Брэдли не мог и слова спокойно произнести от сводящего скулы смеха, загибался и еле стоял на ногах, издавая нечленораздельные звуки.

— Брэдли… Брэд, ты идиот… Ты как это… Что это ты…

Брэдли с крутым видом доехал до нас. Велосипед, ясное дело, начал падать, угодив в песок. Брэдли стал падать вместе с ним и, еле удерживаясь на одной ноге, отпрыгнул подальше. На нём, как оказалось, были ещё и солнцезащитные очки. Он резким движением снял их, и они с Доном, уже вдвоём, согнулись в конвульсиях, держали друг друга за плечи и ржали как ненормальные. От этой картины нам с Ритой тоже стало дико смешно, и мы очень долго просто сидели на пляже и наслаждались весёлой атмосферой уходящей молодости.

Дон и Брэдли — два моих лучших друга. Они из тех людей, которым неважно, что о них думают другие. Я в нашей троице самый адекватный. Дон — это тот самый парень, который в компании друзей пьёт больше всех, но делает это невероятно умело: даже если никто вокруг не употребляет алкоголь, а Дон высосал ящик абсента и лежит лицом в салате, он обставит всё так, что никто не усомнится в его достоинстве. В трезвом состоянии Дон частенько пропадал на несколько дней, и ни одна душа не имела права знать, где он был, а спрашивать было страшно — вдруг ударит. Дона, несмотря на некоторую его грубость, я глубоко уважал, — я же знал, что дерзость — это всего лишь самозащита. Брэдли был этаким дурачком. Не подумайте плохо — все очень любили Брэда. Но он всегда занимался какой-нибудь ерундой! Однажды он приехал в школу с лысым котом на поводке! В другой раз на спор зашёл голым в магазин и купил жёлтый латексный костюм, в котором позже проследовал на вечеринку. Из-за своих выходок Брэдли не раз приходилось просыпаться в отделении полиции. Зато по возвращении оттуда его встречали как короля. Верите или нет, но Брэдли был невероятно умён: в совершенстве знал три иностранных языка, физику, химию и поступал, кстати говоря, в какой-то очень престижный лондонский университет. Я обожал своих друзей.

— Пошли в воду! Скорее! Пошли!

Брэд скинул носки с пиджаком и побежал в сторону волн.

Дон выкинул уже пустую бутылку виски и погрузился в океан, при этом в шутку толкнул Брэдли и попытался его утопить.

Я проводил Риту до дома, и мы долго прощались, стоя в свете уличных фонарей.

— Дон прав. Что дальше? Что будет с нами? А со мной что будет без тебя? Я боюсь даже думать об этом. Хочу, чтобы завтра никогда не наступало.

— Правильно, не думай. Мы справимся с этим, Рита. Я обещаю.

— Ты справишься, а я нет.

— Ты хочешь опять начать этот разговор и испортить, наверное, последний хороший вечер в нашей жизни?

— Да, хочу. Тянуть уже некуда! Завтра всё закончится, оборвётся. Завтра уже не будет нас.

Она вырвала свою руку из моей и сделала шаг назад.

Несмотря на наигранный трагизм, в её словах была доля правды: следующий день определял всю нашу дальнейшую жизнь — мы с Дони отчаливали в Барселону, Брэдли — в Лондон, а через неделю Рита уезжала в Прагу. Почему Рита не отправилась в Барселону со мной, ведь так бы и выглядели наши идеальные отношения? Сложно сосчитать, сколько бессонных ночей Рита провела в слезах из-за того, что родители не разрешили ей поехать со мной. У родственников Риты была квартира в Праге, и только в Праге был университет с бюджетными местами. Рита постоянно ссорилась с отцом, даже сбегала из дома. Однажды её увезли в больницу с нервным срывом. Она бредила мной и нашим совместным будущим и не могла поверить, что ей придётся хотя бы день своей жизни провести без меня. Я успокаивал её, приезжая к ней среди ночи, заваливал её цветами и подарками, только бы ей стало лучше. Я чувствовал свою вину. Не потому, что не мог помочь ей, а потому, что меня наше расставание совсем не волновало. Как бы я ни старался расстроиться по этому поводу, у меня это никак не получалось. Признаться, я даже был рад тому, что судьба сама разлучила нас, что мне даже не пришлось что-то делать самому. В нашем расставании от меня будто бы ничего не зависело, и Рита не винила меня ни в чём, а наоборот, считала, что я страдаю не меньше, чем она. Как же хорошо, что мне самому не пришлось бросать Риту! Она бы устроила такую сцену, что мне до конца жизни пришлось бы вспоминать об этом и мучиться. Признаюсь вам ещё и в том, что я мог бы и не ехать в Барселону, у меня была возможность поехать куда угодно. Будь моя любовь к Рите настоящей или хотя бы существующей, я бы уехал с ней в Прагу. Но Рите об этом знать не обязательно. Я тщательно продумал свою гениальную ложь: наплёл ей о маминой работе и моей необходимости ехать именно в Барселону, чтобы мамин бизнес был под контролем, сказал, что пытался сделать всё возможное. Мы были вместе три с половиной года, я был Ритиной первой любовью, и, наконец, пришло время прощаться.

— Это наш последний шанс, Джеймс. Прошу тебя. Давай ты никуда не поедешь. Давай я никуда не поеду. Давай останемся тут. Мы будем счастливы.

Она обещала мне больше не плакать, но я снова увидел слёзы на её глазах. Я обнял её, и, она молча рыдала на моём плече.

— Мы ещё завтра увидимся. Успокойся, иди спать.

Не сказав ни слова, Рита медленно удалилась. На улице уже светало. Я шёл вдоль берега, слушал прибой и кидал камни в воду. Я прощался с родными местами. Хотелось плакать, но я никогда не плакал. Я полчаса просидел на пляже возле дома, потом прогулялся до скал. Как же прекрасен одинокий океан! Никогда не любил пляжи, переполненные людьми, которые шумят, играют в мяч, с разбега прыгают в воду — кишат, как муравьи. Уверяю вас: тот, кто создал океан, сделал это, чтобы любоваться, созерцать и воодушевляться. Океан — как дорогая фарфоровая коллекционная кукла: ты не играешь ею, ты даже не достаёшь её из упаковки, она просто стоит на полке и радует тебя своим присутствием. Поэтому я люблю пляжи, на которых не бывает людей. Я люблю быть с океаном один на один.

Как и большинство людей, я никогда не могу уснуть в ночь перед отъездом. В ту ночь я тоже не мог спать: то и дело спускался на кухню и пил воду. Когда я решил начать собирать вещи, было уже раннее утро. Мама всю неделю делала мне выговоры на тему того, что я не успею ничего сделать перед отъездом. Она была права: не так просто за несколько часов собрать чемодан, с которым ты уезжаешь на несколько лет, а может, и навсегда. Ужасно хотелось положить с собой детские игрушки, рамки с фотографиями, и я даже думал увезти с собой чайник или утюг, чтобы они напоминали о доме. О, мой дом: дом, где я сделал первый шаг, дом, где меня научили всему, дом, где я стал самим собой! Я ходил по дому всё утро и обнимал стены, брал с полок вещи, рассматривал их, теребил в руках. Я ложился на пол, гладил ковёр и наслаждался прощальной атмосферой самого лучшего места на Земле. Проснулась мама.

— Ну что, грядут большие перемены?

— Я не хочу об этом говорить. Давай притворимся, что я уезжаю на пару недель.

Мама подошла, обняла меня и поцеловала в лоб.

— Я в магазин. Вернусь к вечеру и провожу тебя.

И я остался лежать на ковре и смотреть в потолок. Звонок в дверь привёл меня в чувство. Я испугался, что это Рита. Я не хотел её видеть.

Это был Дон — стоял на пороге, поднятой рукой, в которой была сигарета, держался за дверной косяк, во второй руке — сумка.

— Что-то мало вещей ты с собой взял.

— Кинул всё, что лежало на кровати. Какая разница! В новую жизнь нужно входить налегке.

Дон прямо-таки вломился в дом, со всей силы кинул сумку в угол и улёгся на диван, подняв ноги к потолку.

— Есть пиво? Я чуть не сдох, клянусь, пока доплёлся до тебя. Всю жизнь бы лежал после вчерашнего!

Я достал холодную банку пива из холодильника и кинул её Дону. Он произвёл движения из рекламы шипучих напитков и закрыл свои и так не сильно открытые глаза.

— Что-то я волнуюсь, Дон. Страшно уезжать.

— Я тоже боялся. Но надо просто поддаться течению и плыть куда глаза глядят. Представь, что завтра первый день после конца света, а всё, что было раньше, — просто сон.

— Ты представь: нам с тобой придётся самим себе еду готовить и убираться. Я твои трусы стирать не буду.

— Да перестань ты! С голоду не помрём. И заведём себе по бабе, на худой конец.

— Спасибо, с меня баб за последние три года достаточно.

— Кстати, где Рита? Почему она не плачет тут рядом со мной на диване?

— Я просил тебя не шутить на эту тему. Я тебе не для этого рассказываю о наших проблемах.

— Ты собрался? Пошли. Прогуляемся, поедим где-нибудь. Невозможно сидеть в четырёх стенах.

Мы зашли в наше любимое кафе напротив школы, где частенько проводили время после уроков. Вы бы видели наше удивление, когда мы застали там почти всех наших одноклассников!

— Надо же! Мы и не думали вас тут встретить!

— Джеймс! Дон! Мы вам весь телефон оборвали! Мы тут собрались и празднуем похмельное утро!

— О! Это то, что нужно! — обрадовался Дон. — Мне куриный бульон с гренками!

— А где Рита, Джеймс? Последний день, и вы не вместе?

Это был ехидный вопрос от Стеллы, с которой Рита дружила до восьмого класса, а потом их пути разошлись. Стелла всю жизнь любила меня и не упускала возможность подсесть ко мне поближе, когда Риты не оказывалось рядом. Я мило улыбнулся и сел как можно дальше от неё.

Эта встреча с классом в кафе — как раз то, что было нужно перед отъездом. На мгновение даже показалось, что мы сейчас пойдём домой, сделаем там уроки, ляжем спать, а утром — опять на занятия. Но все беседы были пропитаны тихой грустью воспоминаний о времени, которое нам больше никогда не пережить вновь. Мы просидели в кафе несколько часов, и наши рты не закрывались. Мы вспомнили и обсудили, должно быть, каждый день, пережитый в школе. Мы смеялись до слёз, обнимались и до последнего не могли поверить в то, что придётся прощаться.

Я не сомневался в том, что Рита устроит сцену на вокзале. Она изо всех сил старалась сделать это как можно тише, потому что боялась оставить плохое прощальное впечатление о себе. Она плакала и не могла остановиться. Я сдержался, и мне удалось не наобещать ей всяких глупостей. Я прошептал «Прощай!» ей на ухо и оставил её сходить с ума наедине с собой.

На мне была футболка, и мне было жарко. По непонятной мне причине, Дон был в пальто — длинном, сером, достаточно плотном пальто. Лицо Дона украшала недельная щетина, а запах перегара опережал его метров на пятнадцать. При этом, уверяю вас, каждая женщина в досягаемом радиусе не отказалась бы провести с Доном ночь. Было в нём какое-то животное притяжение или, может быть, факт того, что в свои восемнадцать он выглядел на все двадцать шесть, не знаю, но, словно по взмаху волшебной палочки, он заставлял каждую вторую женщину мечтать о нём. И я уже тогда знал, что Дон далеко пойдёт.

Мы упали в свои не самые мягкие кресла второго класса и приготовились к нашей короткой, но судьбоносной дороге.

— Мог бы побриться перед первым шагом в новую жизнь.

— Не переживай, Джеймс. Это не последний первый шаг в нашей жизни.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 50
печатная A5
от 392