электронная
180
печатная A5
323
18+
Принудительное лечение

Бесплатный фрагмент - Принудительное лечение

Объем:
64 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0050-3882-1
электронная
от 180
печатная A5
от 323

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Вымыслы­ человеческие ненавижу, а закон, Твой люблю.

Псалтирь, 118: 113

Глава первая

Тяжелые капли осеннего дождя разбивались об стальную решётку за окном и неприглядно растекались по стеклу. От этого мир за окном представлялся мутным и искривлённым.

На меня смотрел Михаил. Я принес ему Анну Каренину Толстого. Знаменитую книгу в больницу в передаче привезла мне мать.

— Хорошая, книга! — сказал Михаил. — Я с удовольствием перечитаю.

— Михаил от чего тебя записали в сумасшедшие?

— Я сам себя записал!

— Это как?

— Хорошо окончил школу. У меня было пять по русскому языку. Поступил в институт, но ушёл с третьего курса и пустился грабить!

— Почему?

— Русская жизнь! Россия! Став специалистом филологам, мне светила бы копеечная зарплата. А так подкараулил за углом какую — нибудь фифу с золотой цепочкой на шеи и дорогим мобильным телефоном. Врезал ей как следует и годовая зарплата в кармане. Как ты думаешь, могло общество признать в моих действиях логику? Нет! Это значит, признать, что общество разделено на классы, где главенствующий класс богачи, а низшие рабы — нищие…

Миша приземистый приятный на вид молодой человек.

— Дай почитать, — говорит сосед по койки Михаила, Максим, по прозвищу Изезя.

— Ты же не умеешь! — удивляться Михаил.

— Читать не умею, но хочу посмотреть, — отвечает Максим.

Максим весь из себя как какой-нибудь деревенский дурачок. Худой и нескладный. С лишенной разума, но очень живой физиономией, на которой то и дело застывают разные гримасы. Глаза смеются, выражение на лице глупое.

Максим насильник! Но кого и как он изнасиловал?

— Максим! — говорит Михаил. — Бабу хочешь?

Максим, кривляется, улыбается и словно облизывается, отвечает:

— Хочу!

— Хорошо, было?

— Хорошо!

— А как?

— Я её заломил и…

— А она?

— Не знаю! Она меня любила!

— Любила, это как?

— Приглашала! Когда я пенсию, получал! Я ей окна вставил, холодильник купил!

— А она?

— Не соглашалась!

— Сколько ей было лет?

— Сорок восемь!

— А тебе сколько?

— Девятнадцать!

— Россия Артур! Нищие духом! — говорит Михаил и дает Максиму книжку.

Максим с увлечением принимает книгу и начинает листать, но не находит картинок и начинает грустить.

— А про, что?

— Про любовь!

— Любовь?

— Да, прямо как про тебя, только наоборот, женщина все отдавала всю себя, а её не принимали, и она покончила с собой.

— Как?

— Бросилась под поезд!

Вдруг жуткие слова и учесть главного героя, ужасает дурачка, в нем словно просыпается сознание. Он долго молчит, на лице его застыла маска из душевной боли, но собирается духом и говорит:

— Страшно!

Палата Михаила на десять коек. Всего палат в отделение психиатрической больнице для преступников в хуторе Малый Мишкин не больше пяти. Если точно шесть. Но шестая совсем невелика, на три койки. По части больше содержится как карантин.

Сама больница, по закону подлости или в насмешку устроена в бывшей усадьбе знаменитого казачьего атамана Платова. Платов герой войны с Наполеоном. В ста метрах от больницы стоит церковь, в которой знаменитого казака, крестили.

Донское казачество не раз порывалось вернуть дом атамана, но Минздрав в лице психиатров был непреклонен. До абсурда, вплоть до того, что поломали, крыльцо, все проемы дверей. И перестроили все внутри, чтобы только не досталась казакам и министерству культуре Ростовской области. В соседней палате со мной, когда то освидетельствовали Буданова, знаменитого танкиста осудившим и убившим чеченскую и девушку…

Палаты в больнице, если только и чем отличались это количеством коек, стало быть, размером. В остальном гнетущая атмосфера и чувства, словно на вас что то давит. В первую очередь это давление на психику и всё самочувствие производило то, какие больные были в каждой палате. И какая психиатрическая больница. Больницы в России определяются строго по типам содержания. Из содержания вытекает лечения… Содержание общего типа, это что — то вроде приемных покоев, где больного с обострением привозят из дома, подлечат взаимности от характера протекания болезни и если наступает ремиссия, выпишут. Выпишут, но только до следующего приступа. Всю жизнь станут направлять в больницу, и не исключено, что человек умирает в больнице. За явными приступами болезни, для больного последуют еще более страшные заболевания… Хвори общества… Диагнозы просто отдельно взятых людей. Высокомерия, пренебрежения, злость… Скудоумие.… Когда сосед, вызовет неотложку по причине громкой музыки, когда клиент психиатрической больнице, посмотри коса. Здоровается, а соседу не хочется отвечать, а пришлось и вы прямиком под белые рученьки отправляетесь в заключение. Именно, что в заключения. Решётки на окнах, ограничения свобод.… В заключение многострадальной русской жизни от сумасшедшего отказались родственники, или человек остался без жилья, что не редкость. За сумасшедшим присматривала старая мать, но со смертью несчастной матери брат или сестра, всю жизнь упрекающие мать, в чрезмерном внимание к блаженному, быстро вступят в наследство, продадут жилье и отправят родственника в сумасшедший дом, из него человека отправят в интернат. Тип содержания как интернат для душевнобольных это самое гадкое.… Это конец, из интерната можно только убежать и потом скитаться бродягой, пока вас как бездомного бешеного пса не выловят и не вернут, в интернат, где человек, словно погребенный заживо не проведет свои последние годы жизни… Сумасшедшему в рассуждениях обывателя, не положена собственность.

И самый яркий и неоднозначный тип содержания, это принудительное лечение. Это когда вы совершили преступление, но по причине диагностирования у вас психического заболевания или расстройства не отдавали отчета в совершенных деяниях.

Это мне кажется самым странным. Что не отдавали отчета. Это как посмотреть. Порою у меня складывалось четкое представления от знакомства с больными, что это врачи психиатры не отдавали себе отчета, когда они заключали диагнозы. Но психиатра можно понять, психиатр не хирург, которому не станет во время операции кричать чиновник, что он не правильно держит скальпель. Психиатр руководствуется нормами установленными в обществе и, опираясь на эти нормы, ставит диагноз. Всё, это всё… Всё остальное бред сивой кобылы. Психических заболеваний нет вообще в принципе. Это бредни, есть только модель поведения, и это модель поведения вытекает из установленной в обществе этике и морали. Сознание определяет быт, и только сознание. В племени каннибалов нормально слопать соседей на обед, в прогрессивном обществе съесть соседа, не норма.… Обокрасть, тоже не хорошо. Все нехорошо. И вы оказываетесь или в тюрьме и потом на лагере или на принудительном лечении.

Сумасшедший преступник самая страшная и незавидная участь, но при этом самая удобная для общества. Ведь так в обществе нет место оправданием и мукам совести…

— Собираемся, на ужин! — раздаётся из столовой.

Голос и призыв раздатчицы подхватывает медсестры и все приводится в движение.

Глава вторая

Прием пищи на специализированном режиме в больнице для уголовников особый, чем на общем режиме. Больные не садятся за накрытые столы, а приходят принимать пищу по палатам. Берут тарелку, как правило, железную миску и раздатчица каждому по очереди наполняют посуду. Сегодня на ужин был овощной салат винегрет.

Раздатчица злиться и выговаривает:

— Дома так не кормят! Дармоеды!

Раздатчица симпатичная, брюнетка, живая, говорливая, её портит только длинный нос, и её преступники между собой называют Буратино, но любят.

Ирина хоть и выговаривает, и зло раздает пищу, но всегда не откажет в лишнем ломтике черного хлеба.

— Можно еще кусочек хлеба, — спрашиваю я.

Ирина, дает, и отводит глаза.

Ирина, кричит на нас, потому что каждый второй не сумасшедший, но никогда не откажет в хлебе, потому что перед ней именно, что преступник. Пусть и уголовник, но человек, который помнит вкус свободы, когда вволю хлеб и всё вволю. Больной человек порою не помнит, забывается в бреду, преступник всегда помнит, что такое свобода.

Русская женщина, благослови тебя Бог.

Почти в каждой палате на трубочки возле железной койки, стоит иконка, святой образ. У меня не стоит, я пытался с помощью самодельной бомбы сжечь и взорвать церковь.

После всех и отдельно ест палата, изгоев. Это по части люди со страшными преступлениями, убийцы и насильники детей… Извращенцы и растлители. С ними есть за одним столом, считается в тюремной иерархии неприемлемо. Но часть из этой палаты, обыкновенные, люди без силы воли, опустившиеся, которых склонили к гомосексуализму.

Нетрадиционные сексуальные связи в больнице на Мало Мишкино, процветают. Как в любой обычной тюрьме. В силу нравов и деградации личности в отсутствии женщин и долгого пребывания.

Это происходит, как правило, в туалете. Туалет разделен на умывальник и парашу. Все ка к тюремной камере, отверстия в полу… Унитазов нет.

Как правило, так называемый блатной заходит в туалет. Он посмотрел по телефону в интернете порно, и хочет спустить пар.

— Постой на стреме, — говорит блатной мужику. — Бабка! — зовет блатной обиженного, на вид которому под семьдесят лет, но на само деле ему нет и сорока. Бабка пользуется большим спросам не смотря на то, что Бака страшный как смерть. У Бабки нет ни одного зуба, и он годиться для орального секса.

Мужик стоит на стреме.

Спустя несколько минут Бабка выходит иза стены разделяющей умывальник и парашу и полощет рот под струей из ржавого водопроводного крана. Кран у обиженных отдельный. Они из него пьют, другим нельзя, другие моют в нем ноги. Но только не касаются самого крана. Бабка открывает, кран. Мужик или блатной запрокидывает ногу в раковину.

Бабка довольный. За извращенную близость ему дали две сигареты. Бабка не перечит блатному. С мужиком может поторговаться, и выторговать за свои услуги пять сигарет.

Бака счастливый курит, словно действительно мужчина после страстной связи с женщиной своей мечты.

Как же тошно! Потолок в туалете из пластиковых полос. Прежде белоснежных, и радостных, как и сам дом, двести лет назад, когда в нем казачий атаман собирал приемы и казаки с шашками на поясе в парадной форме сверкали георгиевскими крестами, стал от табачного дыма черным. Гадким и отталкивающем стал потолок. Все отталкивает в больничных покоях. Привычных дверей в палатах нет, вместо них решетки. Решетки на ночь или в положенное время для острастки или во время уборке закрываются на замок. Вы, унижаясь, просите в туалет.

— Терпи! — отвечает санитар.

— Сколько можно?

— Еще не высохли полы!

Сухие полы в психиатрической больнице дороже здоровья мочевого пузыря. Что до мытья полов, такая картина на всех без исключения режимах содержания.

Вообще в России какое то сакральное отношение к мытью полов. В психиатрической больнице особое. Уборщики сами больные. Самое парадоксальное, что только в психиатрии и более нигде, ни в одном учреждении, уборщица, в Минздраве санитарка, не моет палов и вообще ничего не делает, а рассуждает о болезнях и ставит диагнозы. Какая- то язва с неоконченным средним образованием будет считать себя чуть ли не доктором наук.

— Совсем из ума выжил? Я кому говорю, Саня! Саня ты меня слышишь?

Саня это старик, подстриженный под ёжик. Бывший летчик гражданской авиации, растлитель малолетних, приводил к себе в квартиру девочек, раздевал, и фотографировал. Он замер со шваброй в руках.

— Что ты стоишь как истукан! Давай драй! Вот дурак!

Истукан оживает и начинает энергично тереть тряпкой.

— Вытирай, лучше!

Из кабинета выходит заведующие Ткаченко Елена Владимировна — умная по своей сути добрая женщина, но тучная, и тяжёлым выражениям на лице и от этого пристающей суровой.

Санитарка вскакивает со стула.

— Здравствуйте Елена Владимировна!

— Здравствуйте!

— Уборка у нас!

— Хорошо!

Елена Владимировна лучше других понимает всю абсурдность картины, но промолчит, есть обычае и ритуалы которых нельзя касаться. Она хотела, когда то, когда была еще молодой, когда только начала работать завести порядок и приличия. Но её пресекли, сказали, попросили воздержаться. И все так и осталось. Немыслимо, гадко и притворно до тошноты.

Я захожу после ужина в туалет, вижу Бабку и понимаю отчего у него довольный вид. Завожу разговор:

— Комиссия пропустила?

— Нет! — грустно отвечает Бабка.

— Какая комиссия подсчету?

— Седьмая!

Седьмая это значит, что Бабка в больнице четвертый год. Комиссия проходит каждые полгода, по истечению, которого вас могут признать не опасным для общества и выписать на общий режим, на котором вы еще можете пробыть год или два и отбыть к себе по месту регистрации и жительству.

Преступления Бабки абсурдно, как и карательная медицина.

— Рулетку украл, в строительном вагончике! — рассказывает каждому новому слушателю Бабка. — Ну их к черту этих докторов!

— А что ты делал в строительном вагончике? На стройке?

— Есть искал! Думал строители, что оставили. Я бродяжничал, побирался. А сюда загремел, а того что в интернате держали, а сбежал! — отвечает Бабка.

— Рулетка! — восклицает в сердцах Юрий Алексеевич Стаценко высокий седой, но еще не старый мужчина. — Я здесь вообще иза сволочи соседа, — и Юрий Алексеевич говорит дрожащим голосом:

— В гости пригласил, а потом написал заявление в полицию, что пришел с собакой, травил на него собаку, и в заключение, что моя собака съела у него жаренные пупки, и — переходит на крик:

— Да я отсидел десять лет за убийство! Но это был несчастный случай на охоте. Меня признали вменяемым, и посадили на десять лет. Я отсидел от звонка до звонка и вернулся.

И вдруг чуть не плача:

— Все на меня смотрели как на врага народа, родные и то чураются. После заявления приехал участковый с нарядом, и отвезли меня на общий режим в больницу. Я давай жаловаться, писать в суд! Меня сюда закатали! Сволочи!

Но после услышанных слов, несправедливой участи и грусти вас тут же может охватить ужас, потому что спустя минуту, в туалет заходит, молодой паренек на вид божий одуванчик, по прозвищу Гвоздь.

— Вот, этот маму убил! — восклицает Бабка.

— Не убивал!

— Убил, убил!

— Нет, не я! — начинает злиться выходить из себя молодой человек. Еще пару вопросов, и молодой человек начнет вздрагивать, его светлое лицо исказит, изуродует страшная гримаса.

— А зачем в голову гвоздь забил? — спрашивает Бабка.

Гвоздь начинает трястись и может выбежать из туалета и долго бежать по коридору пока его не схватят санитар.

Бабка вздохнет:

— Убил маму, и гвоздь себе в голову забил молотком и как с гуся вода.

И вы ошарашенный выйдете из туалета и начнете вглядываться в лица тех, кто с вами будет жить бок о бок долгие годы. Но вы не сможете, и не надейтесь, что вы скоро зачерствеете, и преступления перестанут вас больше трогать. Ведь однажды когда думаешь, что уже с лихвой перевидал с десяток насильников и убийц за три года в больнице и ничего не заставит вздрогнуть, вдруг у вас раздаться под ухом.

— Что ел, человечину? Ел, ел?

Это задирают на вид сморчка человечишку.

— Нет!

— А будешь?

И у человечишки загорятся глаза невиданным огнем, и он проронит, не сможет, чтобы не спросить:

— А есть?

Глава третья

Стаценко Юрий Алексеевич, один из немногих кого привезли в больницу на Малый Мишкин с общего режима… На Мишкина вас этапируют в автозаке из Тюрьмы.

Тюремное здание это стина и камень. Стина которая словно упирается в небо, даже еще выше, словно тюремная стена загораживает весь солнечный свет.

Вас ведут по холодному коридору. Нет ни намека на искусство, ремесло тюрьмы абсолютное погружение в состояния трепета и ропота только словно все и дышит на вас и смотрит и желает знать, способны вы ли на бунт.

Вас обыскивают спрашивают какая уголовная статья.

В природе вещей общества нет четкого понятия и формулирования моего преступления и, я говорю деяния:

— Церковь взорвал!

На меня смотрят и не могут понять. Слышат и не верят. Есть то, что не желает укладываться в голове.

— Что сделал? –переспрашивают меня.

— Бомбу сделал!

Бомба это самое страшно природа вещей! Хаус, который никогда не знаешь, чем выльется.

Я не знаю, но люди которые служат и живут за стенками сроднился с тюремными стенами которые призваны подавлять волю все таки могут понять даже непостижимой. И в этом величие тюрьмы. И теперь каждый мой сокамерник, каждое слово, которое в мой адрес скажет каждый конвоир, постовой корпусной исполняющий обязанности в тюрьме должно быть взвешенно. Убийца обыкновенный в камере спокойный, он уже убил, насильник задыхается от страха, потому что знает, что изнасилую или растерзают, потому что он изнасиловал и растерзал и в конце всего не выдержит и прежде таясь, откроется.

Вор, до последнего вздоха будет каждым своим поступком б опровергать установленный порядок вещей и нарушать закон. Вор и только вор будет нарушать каждый пункт. Уголовного кодекса. У вора свои пунктиры у вора нет оттенков у вора только есть черное и белое. Я выбрал черное, но я не вор, у меня тысяча миллионов оттенков, жизни и смерти. Бомба взрывается, нарушая природу вещей, при взрыве за углом разобьется стекло, вылетит деревянная рама! В метре от эпицентра взрыва человеку оторвёт голову. Оторванная нога одного испугает, а мать заставит задохнуться от горя, третий просто при взрыве оглохнет, на миг или час и как с гуся вода. Как контролировать хаус? Хаус есть закон нового порядка нового устройства мира, без хауса нет жизни. Жизнь не зарождается в покои.

Одиночная камера. Грязно маленькое окно под потолком. Это карантин и сколько он продлиться не знает никто, день два десять, будет смотреть на поведения. Я пробыл карантине одиннадцать дней.

В одиночки я молчу беру разведенную горячею жижу из кипятка и недоваренной крупы сечки. У меня с собой пластиковая бутылка. Бабушка приносила в КПЗ передачу. В ней был компот. Если у вас ничего нет, бутылка это большая роскошь, в нее можно набрать воды. Кружку мне не дали. Пластмассовая тарелка и ложка. Алюминиевую ложку надо добиться. Всего надо добиваться в тюрьме. Второй тарелке тоже надо заслужить. Вам дают одну пластмассовую миску. В нее наливают первое, подкрашенная вода с огромными клубнями не до конца очищенного картофеля. Если быстро проглотили и баланду еще не успели разнести вам надо стукнуть в карман, окошка над замком. Если услышат, и вы ударите злобно, вам откроют и дадут второе не чем не отличающиеся от первого блюда. Но надо еще эту злобу, где то раздобыть.

Я не стучал. Мне открывали первыми и предлагали второе блюдо, я отвечал, что буду. Есть надо это жизненно важная потребностью В тюрьме прием пищи не просто насыщения организма, чтобы есть это еще и мораль и регулирования нравов. Я ем, потому что мне надо выжить. Все, всё понимают, в особенности, что я сущности все ровно, что бомба, стихия взрывотехника гром среди ясного неба и снова могу взорваться уже сам по себе в любой миг и через двое суток ко мне заводят первого сокамерника.

Первый мой сокамерник его завели. Стоит смирно исполняет четко приказы.

Пограничник, убил. Поднимается каждую минуту на окно смотрит на церковь. Окна Ново черкасской тюрьмы выходят на церковь, на купол и залеченный крест.

— Посмотри, церковь! — говорит убийца.

Я смотрю и словно ничего невежу. Ни одного чувства на сердце.

Пограничник тщательно убирает после каждого приема пищи до каждой крошки. День два. Я снова насорил.

Приученный к порядку военный оскорбляется и говорит:

— Не сори!

Злиться.

Я тоже приучен к порядку. Интернат, спорт, занятие охотой, личное оружие военные дисциплины которые я впитал от знакомства с профессиональными военными, изготовления и конструирование взрывных устройств требуют порядка. Впредь стараюсь не сорить. Но я умею вживаться в образы до абсолютного погружения.

Но стальной дверью этого еще не знают. И совершают ошибку за ошибкой. Каждый мой сокамерник ошибка начальника тюрьмы Колганова и его ошибка моя удача. Самая большая ошибка, что Калганов не лишён человеческого чувства и не позволить меня убить, когда ему предлагали. Сто раз предлагали.

Второй сокамерник приходит через три дня.

Блатной, бродяга! Пять судимостей, кражи! Щуплый на вид, но только на вид, он может просачиваться сквозь вас и видит все насквозь. Прозвище Яша. Превратности судьбы он родился в Зернограде прожил, рос в нескольких метрах от интерната в котором я учился возле стадиона.

Я говорю, что учился в речевой школе в Зернограде.

Яша напрягается. Яше это не нравиться. Не я не нравлюсь, он понимают, что его ко мне подсадили как подсадную утку, чтобы не он, а я стал крякать, открыл рот, выдал сообщников и подробности совершенно преступления. Назвал имена, средства. Но мой особенный каждое сказанное мной слово может выльется боком Яше и обратиться Яше смертью. Я это понимаю на подсознательном уровне и молчу, Яша это ценит.

Я не курю, но спрашиваю сигарету. Яша расспрашивает о школе и сигарету дает по первой просьбе.

Он не с пустыми руками. Блатной не заезжает на тюрьму пустым. Спортивная сумка. Сигареты, чай кипятильник.

Я, ставлю Яшу в самое существенно, что зовется на тюремном сленге и фене курсовка. Говорю, что взорвал в храме самодельную бомбу.

Яша делает вид, что это нармально как сходить за хлебом. И окончательно понимает, что его со мной знакомства подстав, но заваривает чифирь и предлагает мне первому.

Я благодарю.

Пьем вместе, пограничнику, Яша, отлил в отдельную посуду. Я еще не понимаю законов и устоев тюрьмы. Яша меня определяет в блатную масть. В армии не служил, рос в интернате, что наполовину деистский дом, отца нет, мать блатная воровка, и я непростой преступник, идейный.

Я не спешу, но впитываю каждый жест Яши.

Стук в бронь, так зовутся в тюрьме стальные двери камеры.

— В баню идем?

— Идем! — отвечает Яша.

Отказываюсь, как будь то прирос к камере.

— Это не дело! — отвечает Яша. — Выход из камеры, будь то прогулка баня или этап на суд, это все ровно, что почувствовать себя свободным.

Я понимаю и соглашаюсь идти.

Яша веселый развязной походкой идет мимо обшарпанных стен и здесь я по-настоящему понимаю, что не место красит человека, а человек место. Стены и все словно оживают под неунывающим Яшей. Ему улыбается конвоир.

Яша шутит.

На ходу умудряется говорить, объявляться. В тюрьме просто не говорят, каждое ваше слово это аргумент, кто вы и что вы…

Яша прошел сто метров, а уже все тюрьма знает кто заехал.

У Яши в кармане пачка дорогих сигарет, но спрашивает у конвоира сигарету. Конвоир знает то, но дает. Это игра. Яша так и горит.

— Угадай сигаретой.

У конвоира обыкновенные и самые дешевые сигареты.

У Яши дорогие, конвоир это знает и знает, что Яша угостит его. Конвоир возьмет. Так положено и скажет бессмертные слова.

— — Живут же люди! Здесь работаешь света белого не ведёшь и куришь дрянь, люди сидят под замком и видят что себе позволить не могу…

Яша отвечает еще более бессмертным и актуальным на все времена:

— Хочешь поменяться?

Конвоир фыркает и отвечает словно креститься:

— Не дай бог!

Баня огромна. Это комната на сто квадратных метров. Но, мы в бане одни. Каждая камера выводиться отдельно для мытья. Жар великолепный. В тумане пара не видно друг друга.

Я очень доволен, что пошел. Когда вы вымыты, грязь и безысходность черной камеры отступает пусть хоть и на время. До тех пор пока вы через день снова не пропитаетесь тюремным запахом и бытом. В тюрьме запах особый его нельзя не с чем сравнить, и быт.

Яша пишет молявы, записки, курсуюет по камерам и узнает о знакомых. Налаживает дорогу, между камерами тюремную почту.

Яша вздыхает.

— Скорей бы прописка!

Но Яша прописан уже давно как десять лет назад. Прописывается только тот кто заезжает первый раз в тюрьму прописывается раз и навсегда, и потом в какой тюрьме у вас будите одна прописка. Это не такая прописка, как у вас на улице, терма одна хоть их и сто штук. Тюремная прописка это ваше место в тюремной иерархии социальный статус как в обществе, где вы врач, строитель музыкант артист или военный.

В тюрьме я так себя и не нашел и прописан во всех мастях не являясь не одной из масти в действительности. Я не красный, не блатной, не сука, не авторитет. Политический! Свой среди чужих, чужой среди своих.

Яшу вывели. Мы с пограничником остались одни.

— Цынкану! — - сказал Яша на прощание, но я так о нем ничего больше и не слышал.

Через сутки как снег на голову, конвоир объявил

— Олейников передача! Свидание!!

Это было самое страшное и главное свидание в моей жизни, я последний раз видел в живых свою бабушку, которая была мне вместо матери.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 323