электронная
180
печатная A5
542
18+
Пригород мира

Бесплатный фрагмент - Пригород мира

Роман-интроспекция

Объем:
424 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-3157-0
электронная
от 180
печатная A5
от 542

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

От автора

Меня часто спрашивают, о чем книга, которую я написал? Это резонный вопрос, его следует задавать ко всякому произведению искусства, но, признаюсь честно, он ставит меня в тупик. Равно как и вопрос, каким я вижу читателя этой книги. Наверное, на этом свете нет такого человека, которому я мог бы дать эту книгу, рассчитывая, что он обогатится, читая ее. Я не могу представить ни одного человека, которому она могла бы быть интересной. Это книга без читателя, и, собственно, она ни о чем. Но это именно то, что я пытался создать. «Пригород мира» — роман-интроспекция — это не классическая попытка взглянуть на судьбу человека со стороны, напротив, это попытка увидеть ее изнутри, находясь на той глубине, куда может проникнуть только голос совести. Это биография, вывернутая наизнанку, написанная самому себе, а не для посторонних глаз. Это попытка увидеть самого себя в разомкнутой пучине времени, а не через призму овнешнения. Это попытка выразить незавершенность, шероховатость бытия, попытка заглянуть в родную стихию человеческой жизни и совести, не насилуя ее при этом какими-то искусственными границами и событиями. Поэтому у этой книги и нет читателя, в ней все вверх дном, и сам писатель становится здесь героем собственного повествования. Пожалуй, в этой книге читатель сможет найти только опыт душевной и духовной бедности, которую испытываешь, находясь наедине с собой, в полном одиночестве, под безжалостным взором совести. Но эта бедность, если она действительно пережита и омыта собственной кровью, станет для человека отправной точкой «феноменологической редукции» его жизни, позволяющей выйти к естественной простоте и ясности.

История книги весьма драматична: я писал ее восемь лет, порой бросая и снова возвращаясь к работе. История всех лиц, так или иначе втянутых в повествование, менялась по мере развития сюжета, и, сказать по правде, в итоге не имеет ничего общего с первоначальным замыслом. Изменилась и судьба главного героя, и угол зрения, под которым разворачивались события романа. Некоторые идеи кажутся мне теперь слишком сложными, для некоторых задумок у меня не хватило опыта. Так, например, сюжет романа оказался разорванным, некоторые его части и вовсе кажутся логически не связанными между собой. И в целом, в книге много неровностей — единственное, наверное, в чем я могу вас уверить, — все они являются художественным средством и допущены совершенно намеренно, этого требовала фабула романа. А с другой стороны, некоторые упрощения и подсказки, казались мне необходимыми для того, чтобы кое-где указать тонкие и порой невидимые связи между событиями или идеями: чтобы избежать образовательного ценза. Хотя это, наверное, и не удалось в полной мере, книга получилась слишком сложной.

В полном смысле слова в этой истории нет положительных героев, прямой и явной морали, смысла, который был бы непосредственным посланием автора. Все герои книги вступают в повествование в двух качествах: либо как непосредственные участники трагедии, охваченные одним и тем же безумием, либо как контрольная группа, для которой обсуждаемые проблемы не являются критичными. В целом, получилось довольно сложное произведение, которое, однако, остается письмом без адресата, и если оно случайно попало к вам в руки, подумайте, прежде чем его открывать. Кому-то эта книга, наверное, может причинить вред, кому-то она может оказаться не по возрасту (до каждой книги нужно дорасти), а в большинстве случаев, думаю, в ней слишком много букв. И все же на протяжении долгих лет она спасала меня, была хорошим методом самотерапии, и у меня есть надежда, что кто-нибудь другой сможет найти в ней что-нибудь полезное для своей жизни.

И напоследок хочу вернуться к одному очень важному для меня вопросу: если эта книга действительно не имеет читателя, зачем же я ее написал? Хочется ответить словами писателя из замечательного фильма Андрея Тарковского: «… человек пишет потому что мучается, сомневается…". Литература для меня — горькое лекарство, нечто сродни кровопусканию. Но жизнь назначила мне быть донором поневоле, не от лишнего здоровья, а от тяжелого и нелепого мучения: может быть хоть так моя кровь не прольется напрасно. Я никого не хочу учить, не ищу выгоды или славы, не жду похвалы или критики, не надеюсь на понимание. Не из-за того, что понять невозможно, а потому что незачем. Литература ведь, как и любое другое искусство, лишь форма исповеди, а по исповеди нужно только простить.

Что со мной сталось, какая беда?

Города что ли делают злее?

(Д. Михайлов, «Накануне тепла»)

Вместо предисловия

Наш последний разговор с Павлом состоялся в ноябре, когда он позвонил мне и попросил подменить его на занятиях. Сам он, как объяснил, заболел и на работу выйти не может. Я согласился и пообещал навестить его через пару дней, однако на звонки он больше не отвечал. Точно уже не смогу рассказать, что я тогда подумал, помню лишь, как мы долго стучали к нему в дверь, но ответа не было. Мы сначала решили, что его попросту нет дома, однако соседи сказали, что уже несколько дней не видели, как он входил или выходил из квартиры. А ключ, который мы выпросили у хозяйки, не подошел. Поразмыслив немного, мы решили идти на крайние меры. У моего школьного друга двоюродный брат работает следователем. Мы пригласили его, вызвали понятых и стали ломать дверь.

Сказать по правде, я не был готов найти в квартире бездыханное тело. Я боялся этого, но старался отогнать от себя подобные мысли. Когда дверь была сломана, воцарилось мгновенное молчание. Мы переглянулись — никто не хотел первым входить в квартиру. Тут же на лестничную площадку потянул тяжелый запах изнутри. В комнатах стояла какая-то неестественная тишина. Мне послышалось, как тихо капает вода из крана на кухне, как шумит вентилятор в компьютере.

Павел сидел в кресле. Голова была опущена, руки безвольно висели. Белая рубашка на нем была испачкана кровью. Однако крови было немного, она уже давно запеклась. Несколько мгновений я стоял в нерешительности, но после шагнул к нему. К тому времени, я не был в этой квартире почти полтора года. Тогда казалось, что он имеет право на какой-то творческий беспорядок, но теперь эта комната превратилась в логово какого-то непонятного существа. Монитор от компьютера лежал под столом, было видно, что Павел разбил его кулаком. Повсюду были разбросаны листы, на стенах висели фотографии, распечатанные на дешевом принтере, зеркала и окна исписаны черным маркером.

Не знаю, сколько времени я там простоял, безмолвно глядя на него. Чей-то голос окликнул меня и попросил отойти в сторону. Когда я обернулся, увидел довольно крепкого человека лет тридцати пяти в белом халате. Он с тревогой посмотрел мне в глаза, после на Павла и велел выйти из комнаты. На лестничной площадке было небольшое столпотворение. Люди были все с одинаково серыми лицами. Они пытались не смотреть мне в глаза, хотя каждый хотел узнать, что нашел я в комнате Павла. Врачей соседи вызвали сразу, как только мы начали ломать дверь.

По официальной версии Павел умер от анафилаксии — острой аллергической реакции на антибиотики, которые он принимал против ангины. Мне выпала нелегкая задача сообщить о случившемся его матери. Все тяготы похорон мы взяли на себя, а с ней я договорился, что разберусь с некоторыми его бумагами и документами, среди которых был дневник и рукописи его произведений. Именно эти документы я хочу представить вашему вниманию.

Ни содержания, ни формы его записей я не менял. Текст рукописи состоит из трех смысловых частей (или прочтений, как называл их автор): «детство», «университеты» и «оттепель», хотя сам Павел и не начинает сначала. Сложнее дело обстоит с некоторыми трудами, которые он писал в университетские годы. В число этих работ входит несколько повестей, частью незавершенных, частью таких, о которых Павел не желал никогда рассказывать. В определенном смысле эта рукопись является единственным ключом к его жизни, мостом, связывающим его труды с действительностью, в которой он жил. Этот свой самый главный труд Павел озаглавил «Пригород Мира».

В. Ч.

Прочтение первое, детское

Застенчивые люди обыкновенно воспринимают впечатления задним числом. В ту минуту, когда на их глазах что-либо происходит, они ничего не замечают и только впоследствии, воспроизведши в памяти отрывок из прошлого, они дают себе отчет в том, что видели. И тогда ретроспективно в их душе возникают чувства обиды, жалости, удивления с такой живостью, как будто бы дело шло не о прошлом, а о настоящем. Поэтому застенчивые люди всегда опаздывают с делом и всегда много думают: думать никогда не поздно. Робкие при других, они доходят до большой смелости, когда остаются наедине с собой. Они плохие ораторы, но часто замечательные писатели. Их жизнь бедна и скучна, их не замечают, пока они не прославятся. Когда же приходит слава — общее внимание уже не нужно.

Лев Шестов (Апофеоз беспочвенности).

Давайте попытаемся ненадолго отвлечься от привычных забот; сядьте, пожалуйста, поудобнее, расслабьтесь, отпустите все ваши мысли и тревоги. Оставьте спешку. Не торопитесь. Не прыгайте через предложения. Среди повседневной суеты человеку должна выпадать хотя бы минута, когда ему никуда не нужно было бы спешить. Пусть эта минута начнется сейчас, в час нашего знакомства.

Мне хочется, чтобы вы отвлеклись от всего постороннего и успокоили свои чувства насколько это только возможно. Мне хочется, чтобы вы передали все свое внимание во власть фантазии — оставим подозрительность! Представьте себе музыку: ритм, например, в привычные всем четыре четверти, не медленный и не быстрый, не важно ровный или синкопированный, главное — чтобы он мог заставить вас притоптывать в такт сильной доли, чтобы он был увлекательным и динамичным. Вы можете представить себе любую музыку, лишь бы она вызывала в вашей душе приятные эмоции и воспоминания, лишь бы вы могли проникнуть в строй набегающей звуковой волны и прочувствовать каждую ее каплю, почувствовать, например, как сопротивляется тяжелая струна бас-гитары, или как тихо вдыхает флейтист, или как барабанщик, осторожно ударяя тарелку по самому куполу, придерживает ее рукой, чтобы она быстрее затихла, или едва различимое эхо, выкрученное на синтетическом малом барабане.

Мне хочется, чтобы вы представили себе большой концертный зал, утопающий в приглушенном свете. Выберите подходящее для вас место. Представьте людей, окружающих вас. Вглядитесь в их лица, представьте себе их во всех подробностях, которые только придут вам на ум. Представьте все до мельчайших деталей: выражения лиц, цвет галстуков, искры от осветительных приборов, отражающихся в линзах очков, блеск камней в женских украшениях. Представьте себе, скажем, что все эти люди заворожены каким-нибудь совершенно фантастическим зрелищем, происходящем на сцене, космическим волнением, может быть, немного резким, но больше пластичным и красивым. Пусть это будет что-то яркое, легкое, но в то же время фантастическое и невероятное, например, выступление ультрасовременного шоу-балета, или какого-нибудь иного танцевального коллектива, или балета, или показательные выступления гимнастов, или, если хотите, фигуристов.

Не спешите, дышите спокойнее. Я хочу, чтобы постепенно вы перестали замечать отдельные слова и целиком погрузились в атмосферу нашего праздничного вечера. Осмотритесь вокруг. Представьте, как люди вглядываются в происходящее на сцене, и, не спеша, взгляните на сцену сами. Вспомните, (я не хочу намекать на какие-то конкретные коллективы) наверняка вы в своей жизни видели что-нибудь подходящее для такого случая. А может быть кто-то из вас сейчас может очутиться и на самой сцене, как когда-то в студенческой юности или в студенческом настоящем, если вы счастливчик, и вам выпало теперь учиться в университете. И если вы вдруг оказались на сцене, вспомните то волнение, которое испытываешь, выходя на затемненную сцену, считая секунды, когда зажжется свет, и музыка возвестит о рождении новой реальности. Я ничего не понимаю в танцах, но то, что демонстрировали на сцене наши студенческие танцевальные группы, порой приводило в восторг.

Но вернемся на наш концерт. Танец проносится по сцене, как верховой пожар по лесу, и вот зал, сраженный духом юности и свежести, взрывается бурей оваций, зрители аплодируют, кричат «браво», кое-кто, наверное, даже свистит, не будем оставлять и их в стороне. Представьте, например, как несколько человек стараются пробиться к сцене, чтобы подарить кому-нибудь букеты, или как оператор скользит объективом по зрителям. Зал долго не дает девушкам уйти, заставляя их снова и снова отвешивать поклоны, смущая их и, вместе с тем, продляя радостный момент. Но вот, занавес опускается, гул в зале постепенно стихает, световые пушки направляют на выходящую пару.

— Итак, поприветствуем еще раз наших ребят! — Обращается к залу ведущий. — Поддержим наши таланты!

Зал снова начинает неистово аплодировать. Ведущий тихим жестом призывает публику к порядку:

— Что же, Светлана, — обращается он к своей спутнице, одетой в длинное вечернее платье, — будем вручать номинацию?

— Конечно, Михаил. Вот только один момент меня несколько смущает. Ребят так много, а номинация только одна.

— О, я вас понимаю, Света, но… — Михаил выдерживает короткую паузу. — Но с превеликой радостью приглашаю на эту сцену главного хореографа, заслуженного тренера, мастера спорта международного класса (ну, просто, для примера), встречайте, — ведущий повышает тон. — Волкова Екатерина!

На сцену выходит молодая женщина. Михаил осторожно целует ей руку и отдает микрофон.

— Здравствуйте, дамы и господа, — начинает Екатерина, — мы очень рады, что нас так тепло встретили. Хочу поблагодарить всех собравшихся и всех, кто организовал это выступление. Ваша поддержка для нас несказанно важна, особенно перед будущим концертом в Польше, где наш коллектив выступит через две недели в рамках европейского турне. Еще раз спасибо. — Она отдает микрофон Михаилу и уходит под небольшую овацию.

— Спасибо вам, Екатерина. — С улыбкой говорит Михаил. — А мы продолжаем. Светлана, кого будем награждать дальше?

Не торопитесь. Помните: мы никуда не спешим. А раз мы никуда не опаздываем, я добавлю еще несколько слов для полноты воображаемой картины. Поскольку я хочу познакомить вас с одним человеком, мне кажется логичным пригласить вас на один и тот же праздник. Конечно, неправильно выводить его на сцену после оглушительного успеха танцевальной группы, он-то ничем развлечь толпу не сможет. А с другой стороны, как бы вы себе представили какой-нибудь фуршет писателей? На таких мероприятиях, наверное, собираются одни зануды; известно ведь, что современный человек книг уже не читает. И чем вообще молодому писателю можно было бы на таком фуршете похвастаться? Ведь пишет-то он не для зануд. А здесь, в зале, где собралась совершенно обычная для таких мероприятий публика, он мог бы встретиться лицом к лицу со своим читателем. На этой волнительной ноте я и предлагаю пойти ему навстречу и вернуться в зал…

Светлана спешно открывает небольшую черную папку:

— Следующая номинация вручается еще малоизвестному, но, бесспорно, талантливому писателю, лауреату всероссийского студенческого литературного конкурса, финалисту европейского конкурса молодых писателей «Проба пера», проходившего полгода назад (опять же, только ради примера) в Санкт-Петербурге, аспиранту философского факультета, Павлу! Итак, просим любить и жаловать!

А теперь представьте, что на сцену выходит невысокий молодой человек. Он одет в черный парадный костюм, ничем не примечательный для такого вечера, однако на фоне остальных участников все же выглядит несколько небрежно. Весь его внешний вид (по его мнению) должен выдавать в нем человека глубокомысленного, идейного, презирающего мелочи ради высоты мысли.

— Пару слов? — обращается к Павлу Михаил, тот еле заметно кивает и берет микрофон.

Представьте, будто зрители, недоверчиво перешептываясь, соображают, как реагировать на этого забавного человека. Постепенно зал наполняется сосредоточенной тишиной с примесью легкой нервозности. Никто не знает, что в следующую секунду скажет этот человек, и как он себя поведет. Да и что тут можно сказать? Или даже так, а чем бы вы ответили на немой вопрос зала на его месте? Смешно, но в нашей повседневной суете, пропитанной сверху донизу различными спектаклями и шоу, любой писатель, пытающийся заглянуть человеку в душу, выглядит нелепо.

Но именно этой встречи Павел искал каждый день. Может быть, не такой конкретно, но все эти рассуждения о номинациях нужны были лишь для того, чтобы слову его придать больший вес. Он каждый день искал те самые слова, которыми можно было бы остановить привычный бег действительности. И каждый раз ему хотелось извиняться, что он только захотел обратить на себя внимание, то есть отнять у людей время. Время многомерно в человеческой душе, оно имеет объем. Вот обратились вы на минуту к аудитории в двести человек, и говорили-то самую малость, а отняли целых двести минут. А какой вообще должна быть речь, чтобы одна ее минута стоила двухсот минут жизни?

И где искать те самые слова, какими уместно было бы нарушить такую неловкую паузу? Ответ, впрочем, всегда казался мне очевидным, — настоящее в известной степени всегда неопределенно, определенностью похвастаться может только прошлое. Знаете, почему русский человек всем теоретикам предпочтет бывалого? Бывалый за одну свою жизнь прошел и прожил уже несколько жизней, он в этом смысле гораздо больше «знает», тем более, что «знает» на собственной шкуре, выучен горьким опытом. Эти его «знания», по словам Ницше, собственной кровью написаны. Именно поэтому я всякий раз и обращал взор Павла в прошлое, туда, на твердую землю.

Но прежде чем мы продолжим, я хотел бы сделать еще одно небольшое отступление. Я стремлюсь рассказать о жизни Павла, но ни в коем случае не быть ему судьей. Конечно, логика наших суждений часто разнилась, впрочем, об этом здесь говорить еще рано. Долгое время я был единственным другом Павла, единственным его собеседником, я всегда знал, о чем он думает, о чем молчит и печалится. Он хоть и не был человеком нелюдимым, но людей в его жизни было действительно мало, он отстранялся от будничной суеты и видел в этой своей отстраненности скорее достоинство, нежели недостаток. Павел любил представлять, будто мы сидим с ним на разделительной полосе в самом центре огромного города. Вокруг толкутся люди, машины сигналят на перекрестках, шум, гвалт, суета и спешка, а мы тихо сидим себе и жжем небольшой костерок. Конечно, всякий огонь погаснет, но пока мы его поддерживаем, может быть, от нашего присутствия останется хотя бы ожог на асфальте. А может быть, найдется человек, который отогреет озябшие руки у нашего огня. Впрочем, мы всегда сходились с Павлом во мнении, что никто не подкинет хвороста, — по каким-то причинам людям проще плевать в костер, чем искать для него дрова. Горько думать, но пластмасса переживет своего создателя. Вообще, все естественное почему-то скоротечно, и напротив, все надуманное, синтетическое, безжизненное так и остается со временем невредимым. Но как бы то ни было, эта его фантазия успокаивала, иной раз, отчаявшись, он клялся себе, что никогда не вернется к этому бессмысленнейшему из занятий, но и уйти бесследно он не мог. Нет, он не был из числа тех, кто хотел заставить страдать всю вселенную вместе с собой, напротив, он искал ключи от человеческого несчастья, чтобы, возможно, помочь хоть кому-нибудь облегчить душу. Он всякий раз возвращался к важности этой минуты, важности слова, всякий раз я напоминал ему об этом. Как и напоминал ему обо всем том, что он вынес из собственной жизни.

И хотя к тому моменту Павел прожил не так уж много, его никто никогда не предупреждал и не учил. Все жизненные сложности он пробовал на собственной шкуре. Конечно, он мог засыпаться на ровном месте, упустить там, где никто ничего не упускал, застрять на какой-нибудь элементарной проблеме, но вместе с тем опыт этих взлетов и падений позволил ему выработать одно замечательное свойство личности, пожалуй, это был его единственный талант, — он мог видеть сложности, подводные камни и проблемы там, где другие решительно ничего не замечали. Эта маленькая его особенность, как он сам частенько говорил, позволяла ему извлекать из всякой жизненной неурядицы больше опыта.

В конечном счете, прошлое его приобрело такой серьезный вес, что и вся его повседневность стала инертной, он привык быть осторожным, долго размышлял прежде всякого исполнения, медленно запрягал, и медленно ехал. В постоянных боях за место в обществе он выработал свои принципы, отточил методы, учел все сильные и слабые стороны. Но его прошлое все равно тяготило, с ним приходилось считаться, и в глубине души Павел хотел избавиться от этого тяжкого бремени рассудочности и снять с себя, наконец, всю ту броню, которую он непрестанно носил. В латах спать действительно неудобно, — сколько не спи, всегда проснешься уставшим, тем более, что чрезмерная рассудочность Павла негативно сказывалась на характере.

Именно в это его прошлое я и приглашаю вас сегодня окунуться. Помните, мы все еще находимся в огромном затихшем концертном зале, там, где по воле нашей легкой фантазии награждают молодых талантов. Здесь, на сцене перед нами по-прежнему стоит невысокий молодой человек, начинающий писатель, в судьбах которого нам и предстоит сегодня разобраться. Но нет ведь решительно никакой системы, или, скажем, матрицы, для подобного рода странствий по душам, поэтому я приглашаю вас ухватиться за любую его мысль, а она-то в свою очередь и укажет нам верное направление. А точнее, само его прошлое приоткроется нам во всей своей натуральной логичности и закономерности, которую в случае человека принято именовать биографией.

А вот как раз одно из таких случайных воспоминаний, с которого мы можем смело пускаться в наше путешествие. Это было несколько лет назад, в студенческое время, когда Павел еще посещал разного рода собрания и участвовал в общественной жизни университета. Конечно, скорее он изображал там «тень отца Гамлета», тихонько сидел за последним столом в аудитории и голоса без необходимости не подавал. Все эти студенческие собрания нужны были ему скорее для какого-то дурацкого самооправдания, впрочем, это нисколько не спасало его от обычных тяжелых размышлений, равно как от одиночества и привычки разговаривать с самим собой.

­– Что я здесь делаю? — задал он себе вопрос, так, чтобы никто не слышал. Но вопрос этот был еще совсем далеким и нерешительным, он не требовал ответа, хотя и не был риторическим. Павел задумался, как можно перефразировать этот вопрос, и тут уже я спросил его:

— Что ты тут делаешь?

Для правдоподобности Павел даже посмотрел по сторонам, но сделал это несколько театрально, будто к нему действительно обратился посторонний человек. И даже если бы Павел и смог услышать вопрошающего, он услышал бы свой собственный голос. На какое-то мгновение Павлу показалось, что все мысли выветрились из головы, и воцарилось какое-то таинственное безмолвие, он покачал головой, одобрив собственную задумку, и вновь погрузился в свои полусонные размышления.

Он наблюдал за пауком, который мерно плел свои смертельные сети в углу университетской аудитории. Павел всегда брезгливо относился к насекомым, а пауков и вовсе не выносил; любое насекомое, особенно паук, случайно оказавшееся на его территории, тут же приговаривалось к уничтожению без суда и следствия. Дома все было предельно ясно, а вот как быть в университете? Павла это, впрочем, не остановило, какое-то странное настроение вдруг овладело им, он встал, поставил стул на парту, осторожно влез под самый потолок и схватил паука. Казалось, тот и не собирался спасаться, будто был в шоке, был готов так бесславно погибнуть. Как бы то ни было, Павел с особенным остервенением сжал кулак.

Когда Павел очнулся, паутина была пуста. Все говорило о том, что никакого паука Павел вовсе и не трогал. «Да разве пришло бы мне в голову такую сволочь голыми руками давить… — сказал Павел сам себе — приснилось».

— Приснилось, — послышалось Павлу откуда-то извне, но теперь он уже не стал оборачиваться, стараясь понять, как долго проспал.

Отличное воображение Павла всегда играло мне на руку, при желании я мог в красках проиллюстрировать ему любые его мысли, какими бы фантастическими порой они ни казались. Это, собственно, и было одним из важнейших условий моего существования.

Он задремывал, подперев голову руками:

— Моими мыслями будут говорить миллионы, но все мои герои уже мертвы, — неслышно выдохнул Павел.

Помещение постепенно наполнилось духотой. Инициатива начала угасать, голоса постепенно смолкли, утихли студенческие шутки, запал мозгового штурма иссяк. Лишь временами комнату еще пронзал смех. Но он был уже не такой звонкий, как раньше. Впрочем, к этой истории еще можно будет вернуться. Тот день был очень символичен, и я, наконец, был услышан, но все это началось намного раньше. Все началось еще в школе.

Ему было тринадцать, когда он перешел в новую школу, в давно уже сложившийся коллектив. Сам по себе он не особенно отличался от сверстников, но по какой-то причине в классе его не полюбили. Он был умен и дерзок в своих совсем еще детских суждениях, хотя при этом был младше на год своих новых товарищей. Учителя сначала присматривались к нему, но, в целом, отнеслись к нему скорее прохладно. Он был отстранен от коллектива, зато всегда четко собран и прилежен. И хотя нельзя сказать, что ему не было равных ни в одной дисциплине, отнюдь, он с легкостью мог спорить с зазнайками-отличницами, хотя и не был при этом зубрилой.

Но обо всем по порядку. Конечно, Павел не был вундеркиндом. Он был обычным среднестатистическим (не нравится мне это слово) подростком. В его голову с раннего детства вложили понимание, что приказ нужно исполнять. И если приказ дан, его нужно выполнить любой ценой. Так воспитывал его отец. Хотя, воспитывал не то слово, скорее ставил перед фактом. Он был человеком военным, хотя воевал недолго. Во время одной из командировок он подорвался на растяжке. Ранение оказалось настолько тяжелым, что он долго лежал в госпитале, после ему пришлось уйти на пенсию и уволиться из армии. В этот момент глаза его совершенно потухли. Он так и не оправился от полученного ранения, тяжело хромал, а после выхода на пенсию, брошенный на произвол судьбы и вовсе запил. Были, конечно, реабилитации, попытки выскочить со дна стакана, но все они оказались тщетны. Временами казалось, что берег виден, что наступившее просветление может привести к окончательному выздоровлению, но на деле, жизнь текла от одного помрачения сознания к другому. Иной раз казалось, что все закончилось, что отец пришел в себя, иной раз он совсем никого не узнавал.

Из всех школьных дисциплин математика давалась Павлу с наибольшим трудом. Именно поэтому он знал в этой дисциплине больше, чем каждый в его классе. Никого из его одноклассников не учили так математике, как Павла. Он разбирал задачи повышенной сложности, корпел над задачниками и изучал школьный материал с опережением основной программы. Отец его был очень требовательным и за успехами сына в математике следил с особым тщанием. Сам Павел не знал, чего хочет от него отец. То ли того, чтобы его сын набрался ума и поступил в университет, то ли все это было затеяно из-за того, что Павел не хотел быть военным. Впрочем, от человека, теряющего рассудок, можно было ожидать чего угодно.

В пору, когда Павел переводился в новую школу, его отец крепко запил. И больше некому стало спрашивать с Павла о его успеваемости. Мать его занималась собственным делом, ее сил не хватало, чтоб следить за ним, она теперь полностью ушла в работу. Дело ее развивалось, поэтому они могли еще представить свою жизнь более или менее сносно.

Как бы то ни было, новая школа приняла Павла враждебно. Он не понимал, что вокруг него происходит. И мысли о том, что в новой школе может быть хорошо, были развеяны спустя первые две недели обучения, когда Павел впервые шел домой с разбитым носом. Но на этом дело не закончилось. Посягательства на его спокойствие продолжились систематическими драками, в которых, сначала Павел еще пытался защищаться, а после полностью сдал позиции, пытаясь найти любой способ, лишь бы избежать конфликта. Он не ждал помощи дома, никто из родителей не знал о том, через что их сыну приходилось ежедневно проходить.

Один раз Павел долго не решался зайти в дом. Он знал, что родители его не поймут, боялся отцовского гнева, выжидая на лестничной площадке, не пойдет ли отец за пивом, или на худой конец, может быть, просто ляжет спать. Такое бывало иной раз, но телевизор предательски громко работал, и Павел это отчетливо слышал, пока сидел на ступеньках и плевал от скуки себе под ноги, ожидая у моря погоды. Скрыть следы драки было тяжело. Лицо легко удалось оттереть, ничего кроме царапин не осталось, но кровь с белой рубашки отстирать незаметно было невозможно. К тому же нужно было ее еще незаметно снять и спрятать.

На удивление Павла, оба родителя оказались дома. Мать что-то готовила, а отец боролся с абстиненцией и смотрел футбол по телевизору — теперь это были его частые занятия, — мать не ходила ему за пивом.

— Подойди сюда, — грозно сказал отец. Язык его еле слушался, но стало понятно, что просто так Павлу теперь не отделаться.

Павел молчал. Он даже не успел разуться. В этот момент в нем боролись два желания: уйти из дома или пробежать в свою комнату и запереться там. Оба этих стремления не могли воплотиться одновременно, а Павел не мог быстро решить, он только отчетливо почувствовал, как у него задрожали руки.

— Ты что, не слышал меня? — Отец пытался говорить как можно четче. Он поднялся, чтобы подойти к сыну. На удивление Павла, фигура отца выросла перед ним почти моментально.

— Ты куда это? — Отец схватил Павла за руку.

Павел не знал, что ответить. Но отец стоял нетвердо и сильно сжимал ему руку:

— Да упал я, когда домой возвращался, отпусти, больно!

— Сукин сын! — Взревел отец и начал заваливаться на Павла, махая руками в поисках опоры. — Мать! Иди сюда, я его поймал! — Закричал он жене.

Павлу вдруг отчетливо показалось, что отец его сейчас ударит. Он высвободил руку, но упал сам, уклоняясь от падающего отца. Очутившись на полу, Павел свернулся калачом и закрыл голову руками, боясь, что отец его сейчас раздавит.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 542