электронная
108
печатная A5
588
18+
Прекрасный белый снег

Бесплатный фрагмент - Прекрасный белый снег

Объем:
374 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4496-7281-0
электронная
от 108
печатная A5
от 588

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Вместо предисловия:


Эпос «Шии»


Песнь первая

И когда она кончила песню и сказала слово Ноюдо, стало тихо, и слышен был полёт бабочки. Те же двое оставили сосуд и ушли к подножью гор. Когда дорогу им преградила река Сулейма, один сказал: «Вот мой путь», и ступил, и вода приняла его. Тогда другой, имя которого было Харитон, просил ответа у реки, но не получил его и огорчился. «Я получил воздаяние за прошлое, которого не было», — сказал он. И он молился три дня и воздвигнул плотину, но река вышла из берегов и, подобно морю, залила поля. Тогда он сказал: «Я получил воздаяние за прошлое, которого не было. Справедливо ли это?» Он молился семь недель, и вулкан извергнул огонь, пепел засыпал реку, и стала она подобна горящему жертвеннику у храма Татсу.

Песнь вторая

Никем не замеченный, прошёл он туда, где был сад с зелёными деревьями, где люди были счастливы, и радость была на их лицах. Дети их были здоровы, а жёны так же прекрасны и тучны, как спелая тыква. Тот же, кто охранял их, был о двадцати восьми головах, каждая из которых имела своё имя. А имя той головы, что была обращена к утренней луне, было Нет.

Песнь третья

«Не устыдись вида моего», — сказал он и сбросил одежды. В том было знамение. И тогда она воздела руки, как требовал закон, и начертала знак долга и повиновения, а был то полумесяц в руке и ещё нечто о четырёх граней на конце древка, и они сопрягались.

Песнь четвёртая

Тогда же он увидел двух стоящих на камне. Один был опоясан мечом и в руке, воздетой к небу, держал священный знак Хаямусы. В другой руке у него весы, показывающие равновесие, в знак того, что судит справедливо. К кому же прикасался он священным скипетром, тот изливал счастливую слезу, если был он праведником и питался лишь кореньями злаков и водой. У иных же, грешных или тех, кто не исполняет утренний помаз, вместо слёз вытекали глаза и падали на землю, и тем было великое прощение, и были они счастливы.

Песнь пятая

И по третьему знаку ангела пелена сошла с его глаз, и вот что увидел он: то было красное поле, на нём же зёрна мускуса лежали, образуя прекрасную фигуру, сходную с тенью нехолощёного змея. Когда же доходила песня до слова Ури, память покидала тех, кто слушал её, и он отпустил им, что обещал, и был это лист.

Песнь шестая

Тогда же он молился ещё полный век, и земля расступилась, и обнажились корни священной сосны. Раскрылись корни так же, как это делает женщина, желая понести, и был там серебряный лук. Трижды тянул он лук, пока не придал ему форму любящего сердца. И тогда пустил стрелу в духа реки, и стало тихо. По истечении же этих семидесяти четырёх лет приснилась ему дева с соколом на плече. Тогда явились семь старцев седовласых, и означали они семь степеней удушья. Сели они в круг и, сказавши: «Радуйся, огонь духа!», съели того сокола и томились от боли. И сказали они Харитону: «Ты можешь победить реку, но ты не можешь вернуть жизнь».


Вы так жизнерадостны и позитивны, так счастливы и беззаботны, а загляните в мою душу — и вы умрёте от моей боли…

Часть первая

Глава первая

Одним прекрасным, хотя пожалуй нет, наверное всё-таки чудесным, да-да, именно чудесным, ведь это и правда иногда чудо — проснуться вдруг живым, итак: одним чудесным утром, да кстати уже и не утром вовсе, наш герой, очнувшись, а может просто вынырнув из тёмного омута на белый свет, словно на первый зимний снег, обнаружил себя пристёгнутым ремнями к большой железной койке на колёсах, о коих, впрочем, он узнал немного позже, ну в общем, в коечке такой, той, что иногда катают по больничным коридорам между обычными палатами, реанимационными и моргом, иногда… Да-да, вы не ослышались, именно моргом, где бывших незадачливых клиентов временно переселяют на другие, тоже очень удобные, милые постельки, и отчего-то тоже на колёсиках, уже, правда, без подушек, матрасов и тёплых одеял, за ненадобностью. Вы, может, встречались с чем-нибудь подобным или слышали об этом где-нибудь ещё, на такие, в общем, чтобы без лишнего шума и пыли переместить клиента туда, куда потребуется, если что-то вдруг пойдёт не так…


Первые Венины ощущения (а нашего героя, следуя давней литературной традиции, я назову Веней, или даже Веничкой, чтобы уж окончательно развеять всякие сомнения, о персонаже сколь сомнительного свойства пойдёт речь в нашей грустной повести) оказались довольно странными и даже расплывчатыми в чём-то. Рука под капельницей, с койки не подняться… «Что это? Где я? Что всё это значит?» Именно такие мысли посещают настоящих мужчин в подобных ситуациях. Наш Веня не был исключением. Он даже и не понял поначалу, куда попал, что это такое вообще, куда на этот раз нелёгкая занесла?

Широкие кожаные ремни через ноги, грудь и пояс, за окном решётка, рука привязана к подобию поблескивающего холодным никелем торшера, разве что без лампы, иголка в вене, трубки, банка сверху. Тревожный холодок, мгновенно захватывая всё больше и больше жизненно важного пространства, разлился снизу живота и дальше, ставшая неожиданно вдруг жаркой тесная волна затопила тут же грудь, и вымораживая в лёд пальцы на ногах, обдала Веню стальными холодными иголками, от самой макушки до кончиков ногтей. Ощущение было новым и далеко не радостным. «Ну вот, допрыгался, — со странным облегчением подумал Веня. — Тюремная больничка, что ли?» — обожгла вдруг неожиданная мысль.

За окнами, затянутыми проволочной сеткой изнутри, беззвучно падая, кружился в тихом вальсе ноябрьский мягкий снег. Тихий, ко всему на свете безразличный, прекрасный белый снег…

«Вот так и я, — с обречённой тоской вздохнул беззвучно Веня, — вечно кружусь и падаю молча куда-то в темноту. Никому не нужный, холодный и пустой как барабан». И он опять закрыл глаза. Ни о чём думать не хотелось. Просто закрыть глаза и спрятаться — вот что сейчас требовалось Вене. Спрятаться и опять забыться, хотя бы ненадолго. Припоминая постепенно вчерашний вечер, он начинал уже догадываться, где и почему находится, вот только решётки на окнах Веню немного озадачили. «Что бы это значило?» — размышлял он в недоумении. Решётки в его план уж точно не входили. Хотя, признаться честно, и плана-то никакого не было. Нет, не было у Вени плана, тем более такого. Глупо всё как-то получилось. Глупо, неожиданно, как, впрочем, обычно и бывает, и очень даже некрасиво. Как-то даже неприлично просто вышло, ну совершенно неприлично. И вот с такими тяжёлыми, безрадостными мыслями он снова, как в чёрный колодец, провалился в тихое спасительное забытье.


Сергей Станиславович Овчинников, лет тридцати пяти с небольшим хвостиком, молодой ещё довольно человек, доктор-психиатр, с правильным, овалом вытянутым слегка лицом, внимательными умными глазами и аккуратной, чуть золотистой чеховской бородкой, в профессии своей был, что называется, специалистом. Хорошим специалистом. Работу свою, несмотря на кажущуюся вроде бы бесперспективность, Сергей Станиславович любил, насколько это вообще возможно было в тяжёлые те, безденежные времена середины девяностых. По крайней мере, он к этому стремился, и, признать по правде, довольно-таки успешно, временами.

Должность заведующего отделением психиатрии и неврологии в огромной клинической больнице, не где-нибудь, в Санкт-Петербурге, могла бы считаться вполне достойным местом, если бы не одно маленькое «но». На первый взгляд, очень маленькое. Но лишь на первый взгляд. «Но» заключалось в том, что возглавляемое Сергеем отделение не было обычным, нормальным, так сказать, стационаром, это был стационар закрытого, скорее даже полузакрытого разряда. «Да ладно бы ещё, — размышлял иногда Серёга, — действительно дурдом! Деньжат хоть заработаешь… Немного… А так — ни то ни сё! Ни денег толком, ни науки! Название одно!»

Конечно, неплохо было бы опять попасть в такую вот, полностью закрытую психиатрическую клинику, куда отправляют буйных, настоящих психов, убийц и всевозможных современных Чикатило. А также удачно, за определённое, весьма конечно, скромное вознаграждение симулирующих внезапное буйное помешательство, в действительности же слегка только отмороженных бригадиров многочисленных питерских бандитских группировок, избегавших в те годы столь немудрёным способом суровых приговоров и длительных тюремных сроков. Не рядовым психиатром, нет, конечно, это был уже пройденный этап!

Главврач стационара, с перспективой повышения до руководителя всей клиники, ну, или хотя бы зама, что в целом тоже бы устроило — так в идеале он видел себя в будущем. Служба на солидной должности в таком, действительно закрытом стационаре, помимо очевидных возможностей поправить с помощью братков шаткое пока финансовое положение, могла бы дать ещё и богатый материал к исследованиям в области криминальной психиатрии. Всё дело в том, что Станиславович, как иногда величали его старшие коллеги, давно уже, хотя и без особенных успехов, писал диссертацию как раз на эту тему.


Склонность к науке всегда была важной частью его внутреннего Я. Мединститут Сергей вполне бы мог окончить на отлично, с красным дипломом, дисциплина и успеваемость у него, как говорится, были на уровне, да и способностями Бог не обделил. И всё же недотянул немного, подвёл трояк за практику, на последнем курсе, единственный за долгие годы обучения. Однако Серёга, тогда никакой ещё не Станиславович, по этому поводу не переживал. Лучше, как шутили в меде, окончить с красным лицом и синим дипломом, чем наоборот. В аспирантуру Серёга не пошёл: практическая работа интересовала его гораздо больше. И тут, в определённой степени, Серёге «повезло». Свою трудовую биографию он начинал в печально знаменитом в те времена «Скворешнике» — психиатрической больнице имени Скворцова-Степанова, в родном Питере, тогда ещё, конечно, Ленинграде, в спрятанном от нежелательных посторонних взглядов высоким забором из бетона больничном комплексе, между железной дорогой и лесопарком, на станции Удельная. И там, в различных должностях, всё выше поднимаясь скользкими ступенями крутой служебной лестницы, прослужил почти целых семь, или даже восемь и правда каких-то сумасшедших, долгих восемь лет.


Где-где, а уж в родном «Скворешнике» материалов для научных изысканий в области психиатрии Серёге действительно хватало. И дело тут не в гигантском количестве психов и маньяков в тогда ещё вполне благополучном Ленинграде. В психушку во времена расцвета социализма частенько попадали и вполне нормальные, слегка только обиженные судьбой и государственной машиной люди — возможно, с лёгкими какими-то отклонениями. «Так у кого ж их не бывает, — размышлял время от времени Серёга, — все мы немного с отклонениями, разница только в направлении и степени, возможно в умении или неумении, а может, и в банальном нежелании скрывать свою беду от окружающих». Здесь-то как раз всё было достаточно понятно. Однако, советская школа психиатрии, частенько очень быстро, прямо на глазах, умудрялась, так сказать, трансформировать и нормальных вроде бы людей в законченных шизофреников и психов. И очень успешно трансформировать. Так что в материале для исследований недостатка у Серёги, как-то постепенно, но неотвратимо превращавшегося в Сергея Станиславовича, на этом месте не бывало.


Работа в дурке, пусть даже и связанная временами с некоторыми стрессами, Сергея особенно не тяготила. Коллеги, несмотря на его довольно юный возраст, относились к нему в общем-то неплохо, уважительно вполне, разве что подшучивали иногда, по–доброму; пациенты же — с некоторой даже симпатией: держимордой он не был вовсе. Время от времени Серёга проводил какие-то дурацкие, совершенно, на его взгляд лишние беседы с подающими надежды на излечение больными, делал «воспитательные» инъекции серы буйным и не стремящимся к полному и окончательному выздоровлению особо упёртым умникам, проще говоря, выполнял обыкновенные рутинные обязанности советского врача клинической психиатрии. А вечерами же, после работы, а иногда и днём, прогуливался, бывало, парком, что между станциями метро Удельная и Пионерская. И там, частенько, застревал надолго у огороженной высокой сеткой большой площадки с табличкой «Ленинградский конный клуб» на входе, любуясь стройными, с прямой, чуть выгнутой спиной наездницами в жокейских шапочках, наездниками в трико и лошадьми, конечно. Лошади, как и конный спорт, были его главной слабостью. Главной мечтой и тайной страстью всей его, такой, казалось бы, размеренной и правильной, вполне рутинной жизни были именно лошади отчего-то, и всё, так или иначе связанное с этими прекрасными животными.

Глава вторая

— Да не волнуйтесь вы так, девушка! Не переживайте! И прекратите, наконец, рыдать! Немедленно! Сколько же можно?! У нас водитель, видите, впечатлительный какой! Аварию хотите нам наплакать? — врач скорой уже садился на переднее сиденье. — Нет, ну сколько можно повторять?! Девушка, милая! Отойдите от дверей! Нам ехать надо! «Господи, — пробормотал он про себя. — Да что же за наказание такое! Чуть не до вышки доведут и стонут как коровы!» — Да говорю же вам, девушка, милая, закрытое отделение! Вы слышите? Не пустят всё равно! А и пустили бы, что толку? Его сейчас в реанимацию! Сказал же ведь! Всё! Девушка! Отойдите! Да отойдите вы, женщина, от двери, наконец! Нам ехать надо! Завтра приезжайте! Утром! Да, в Купчино! Ну сколько же можно! Да что же это такое?! Сколько вам нужно повторять?! Оформляем по расписке! Да! С документами, утром приезжайте!

Тут Светка, начинавшая уже опять было тихо подвывать, достала торопливо мокрый скомканный платок, размазывая остатки туши по щекам, вытерла лицо и вытащила из кармана халата кошелёк:

— А может… товарищ доктор? Может, это… как-нибудь поможет? — дрожащими пальцами, наугад, нащупала крупную купюру, протянула в салон скорой.

— Ладно! Не переживайте! Не волнуйтесь, девушка! — и деньги исчезли в темноте. — Не таких возили! Доставим! В полном порядке довезём! Всё, мы поехали! Время — деньги! Утром приезжайте!

И с этими словами дверь закрылась, водитель включил мигалку, скорая развернулась и выехала со двора. И они увезли его. Увезли… А она осталась. Одна. Одна в этой жуткой ноябрьской поздней ночи. Трясущимися руками достала сигарету, зажигалку и нервно закурила, глядя вслед скорой, пропавшей в темноте. Светка стояла в своём огромном, невзлюбившем её за что-то, тёмном и пустом дворе-колодце и молча плакала. Тихонько всхлипывая, размазывала слёзы и сопли по щекам и плакала… Всхлипывала и тихо плакала… Из глубины чёрного ноябрьского неба, яростными огромными хлопьями кружась в ночи, на каменный равнодушный город беззвучно падал мягкий снег. Ко всему на свете безразличный, прекрасный белый снег…


К тому времени, когда Веня проснулся окончательно, уже смеркалось, за окнами, в накрывающей постепенно больничные корпуса ноябрьской холодной темноте, всё теми же мягкими большими хлопьями кружился снег. Над головой, огромной круглой шайбой под высоким потолком, матово-бледным светом сияла неоновая лампа, откуда-то немного слева лёгким беззлобным матюжком негромко доносились голоса и стук костяшек. Судя по всему, играли в домино. «Всё! Рыба! — раздался вдруг довольный громкий возглас. — Считаем спички, психи! Бабки подбиваем!»

Он потянулся, приподнял голову немного, повернулся к игрокам:

— Здорово, мужики! Кто ведёт?

Несколько человек в мягких, жёлтой полоской, застиранных пижамах, забивавших, видимо, козла, тут же развернулись в его сторону.

— О! Здрасьте! Проснулся, самоубийца! Ну здорово! — громко и весело, улыбаясь во весь свой щербатый рот, сказал один из них — судя по голосу тот самый, что объявил недавно рыбу. — Наше вам с кисточкой! Живой?

С этими его словами мужики все разом встали и обступили Венькину постель.

— Живой, живой… — сник как-то тут же Веня. — И всё-то вам известно… У вас тут что, разведка?..

— Ага! Разведка! Разводка… Тебя как величать-то, чудо? — улыбнулся вновь щербатый.

— Родители Вениамином называли, — выдавил из себя Веничка, — а в школе — Витамином.

— А ты, Витамин-Вениамин, говорят, чуть не зажмурился вчера! Разведка доложила… Так что с днём тебя рождения, братан! С вас полбанки, сударь! — он ухмыльнулся радостно, совсем уже счастливо осклабился весёлым мартовским котярой и, обведя взглядом обитателей палаты, уточнил: — Каждому! Правильно, братва? — и тут же протянул свою ладонь: — Константин. Можно просто Костя. А для друзей — Костян.

Веничка выпростал руку из-под одеяла, подал собеседнику. Ладонь оказалась неожиданно тяжёлой и большой, для невеликого такого в целом, мужичка.

— Тогда и меня можно просто, Веня, — улыбнулся он в ответ. — Готовь, Костян, посуду! Весёленькое что-нибудь придумаем! Бухать сегодня будем! — настроение у Вени стало резко подниматься…


Новый день Светка встретила разбитой совершенно. Позднее, серое ноябрьское утро, мокрым снегом заметая стекла у подоконных козырьков, тоскливо глядело из окна, словно бы тоже хотело поплакать по неожиданной утрате и тоже не могло. «Ладно хоть, — подумала она, — на работу можно не спешить. Сегодня хоть утренних не будет. Катюхе бы на всякий случай позвонить, мало ли что… Когда ещё доеду… Если вообще доеду… И Машку хоть немного прогулять».

— Да, Машуля? — она потрепала по загривку своего верного, смутно напоминающего толстый отрез варёной колбасы, не поддающейся никакому анализу породы друга, с весёлым, вечно виляющим хвостом колечком, преданными круглыми глазами и в рыжих веснушках белым носом.

Машка, как удивлённый воробей, повернула голову немного набок, приподняла в ответ внимательное ухо: слушаю, мол, слушаю!

— Сегодня, Машуля, я с тобой гуляю, — сообщила ей грустно Светка. — Нет сегодня твоего Веньки.

В ответ собака тяжело вздохнула, передними лапами влезла хозяйке на колени, лизнула её в мокрое лицо: мол, понимаю, чего ж тут непонятного…

Светка включила чайник и наскоро умылась. Постель застилать ей не хотелось, не было настроения, да и не для кого сегодня вроде… Венька, педант невыносимый, терпеть не мог в доме беспорядка: даже такая незначительная мелочь, как неубранная постель, его ужасно раздражала. Как в нём уживались такие несовместимые вроде вещи, как нудный этот педантизм — склонность к порядку — и одновременно полнейшее по жизни раздолбайство, являлось для неё совершеннейшей загадкой. Ей же самой такая ерунда, вроде вчерашних чашек на столе или неприбранной постели была вообще по барабану. Но сегодня его не было, не было здесь сегодня её Вени…

Она достала банку кофе, немного поколебавшись положила две полные ложки и добавила сахара немного, что делала очень редко, в самых крайних случаях. Но этим утром мозг требовал глюкозы, и Светка пошла ему навстречу. «Хорошо хоть прибраться вчера не поленилась, — равнодушно как-то подумала она. — Сейчас бы не смогла».


Ночная бригада скорой моментально, буквально в пять минут затоптала прихожую, комнату и кухню жидкой ноябрьской снежной грязью. Вопросов лишних, слава Богу, никто не задавал, и без того всё было достаточно понятно. Пустая упаковка амитриптилина на столе, ещё какие-то облатки, початая бутылка джина, тело на кухонном диване. Чего тут спрашивать?! Старший бригады, дядька лет уже за сорок с усталыми глазами, прочёл внимательно надпись на коробочке, буркнул задумчиво, будто про себя:

— Ого… Амитриптилин… Откуда только взяли? — и посмотрел испытующе на Светку. — Да ладно… Что теперь-то… Не до этого сейчас… — проверил пульс, оттянул веки и, заглянув коротко в глаза, спросил: — Давно?

— Не знаю, — всхлипнула тихонько Светка. — Я телевизор в комнате смотрела, а в кухню захожу — он лежит. Сразу вам и позвонила.

— Так. Хорошо, — он глянул на часы, — Значит, недавно. Недавно, — повторил он ещё раз и обернулся к своему напарнику: — Адреналин в вену, три куба. Нашатырь под нос, и зонд для промывания готовь. А мы с вами, — это уже Светке, — быстренько заполним документы. Вы кем ему приходитесь?

— Женой… гражданской, — как-то неуверенно ответила она, вздохнула судорожно и, почти срываясь, в голос уже добавила: — Жена я ему, жена!

— Так, женщина, — доктор посмотрел на неё внимательно, — ну-ка, успокоились, взяли себя в руки. Слезами горю не поможешь! — и тихий голос его гулким колоколом отозвался у Светки в голове: «не поможешь… не поможешь… не поможешь…» — Времени у нас мало, вы соберитесь, дорогуша, соберитесь! Чем быстрее мы тут закончим, тем лучше для него. Ну что, готовы?


Казалось, всё происходит в каком-то страшном, тягучем и зыбком полусне: она подписала необходимые бумаги, даже не запомнила какие, из ванной принесла небесно-голубого цвета таз, и они все вместе принялись за Веню. Адреналин, судя по всему, уже подействовал: спустя пару минут он приоткрыл глаза и замычал что-то неразборчиво.

— Отлично! Просыпаемся! Очень хорошо! — доктор определённо был доволен результатом своих действий.

Двумя пальцами он раздвинул Веньке зубы, они протолкнули ему в горло тонкий шланг и быстренько накачали полный живот воды.

— А теперь слушайте меня внимательно, — сказал он Светке. — Сейчас мы его поднимем, поставим на диван, на четвереньки, а вы, эй, э-эй, — взглянул он на неё, — вы меня слышите?! Девушка, ау-у!! Значит так: ваша задача — вызвать у него рвоту. Вам понятно?

«Да вызвала уже», — со злой тоской подумала вдруг Светка.

— И как же я, по-вашему, способна это сделать? — спросила она тихо. — Самой разве что стошнить тут для начала…

— Так, милая, — раздражённо отозвался доктор, он начинал уже нервничать слегка, — нам тут не до шуток! Девушка! Вы слышите меня? Ещё раз: два пальца в рот, поглубже, вызовете рвоту. Всё просто… Ну… Начинаем… Стол, будьте добры, подвиньте. Руки покажите, — он коротко взглянул на её тонкие ладони. — И ногти, милочка… обрежьте ногти. Горло бы не поранить… Давайте, Светочка, давайте поскорее…

Мычащего что-то, как телёнок, Веньку они загрузили на кухонный диван, она присела на корточки напротив.

— Пониже, девушка, пониже как-нибудь располагайтесь, — командовал ей старший. — Девушка! Пониже! Так у вас ничего не выйдет…

Она присела на одно колено, он, снова пальцами, раздвинул Вене зубы.

— Ну, давайте! Давайте! Да встаньте вы пониже! Ещё пониже, вы меня слышите?!

И Светка опустилась перед Веней на колени. Впервые в жизни она стояла на коленях перед этим, умирающим прямо на её глазах, безответственным и пьяным, и всё равно таким любимым раздолбаем, и слёзы текли из её глаз, заливая всё лицо. Она засунула пол-ладони в разорванный его рот и протолкнула пальцы глубоко куда-то в горло. По телу его вдруг пробежала дрожь, живот поджался и заходил внезапно быстрыми крупными волнами; он судорожно, от пяток до макушки содрогнулся, и изо рта, заливая всё вокруг коричневато-жёлтой пеной, хлынула наружу его горькая мёртвая вода. Он тут же проснулся окончательно, глаза его выкатились из орбит, с диким глухим рычанием он изрыгал из чрева целые фонтаны своей убийственной отравы. Так продолжалось несколько минут. Она вновь и вновь заталкивала ладонь в его измочаленное горло, пока конвульсии не стали тише и наконец не прекратились вовсе.

— Всё! Достаточно! Отличная работа! — доктор был доволен. — Уголь, надеюсь, в доме есть? Активированный, — он посмотрел на Светку. — Э-э-э, девушка, да вы что-то побледнели! Давайте-ка вот этого, немножко, — кивнул на недопитую бутылку, — грамм сто поможет. А то как бы нам и вас тут откачивать не пришлось. И уголь, уголь если есть — давайте!

Дрожащими ещё руками она налила сразу полстакана, разбавила, разом проглотила. Взглянула на доктора:

— Угля сколько?

— Таблеток восемь, думаю, будет в самый раз. Кило семьдесят пять в нём, похоже, наберётся. Если не побольше, — доктор оценивающе взглянул на Веню. — Ничего такой мужчина… Плечищи вон какие!


Они уже усадили Веньку на диван и собирались как-то транспортировать к машине. Доктор снова рассказал, что делать дальше, написал адрес и телефон клиники, куда его везут, и наконец уже не спящего, но и не бодрствующего Веню они все вместе загрузили в лифт и довели до экипажа скорой. Его положили на носилки, санитар сел рядом, доктор на переднее сиденье. И они уехали. А она осталась. Одна, опять одна…

И вспомнив вновь те жуткие события вчерашней ночи, Светка обхватила голову руками и с тихим стоном закачалась горестно на стуле. Ей снова захотелось плакать. Слёзы без спроса, мгновенно навернулись на глаза. «Ну вот за что, — всхлипывала она, салфеткой вытирая ставшее мокрым вдруг лицо, — за что мне это наказание? Люблю же ведь его, балбеса! Люблю ведь! А он вон как! За что он так со мной? За что он так?!»

Глава третья

Выпить, однако, в тот вечер у психов так и не сложилось. Как и в предыдущий, последующий, неделю, две, или месяц тому назад, бухнуть обитателям смирного дома карта не легла. Непростое это дело — устроить в дурдоме вечеринку. Только вот Веня наш — он так и не понял до сих пор, где же на самом деле оказался. Куда в действительности занесла нелёгкая на этот раз. Так что вернёмся-ка мы с вами, пожалуй, в третью палату, посмотрим, что там у нас дальше будет. Итак…

— Тогда и меня можно просто Веня, — широко улыбнулся Веничка в ответ. — Готовь, Костян, посуду! Весёленькое что-нибудь придумаем! Бухать сегодня будем!

— Ага! Посуду! Разбежался! — ухмыльнулся Костя грустно, грустно и совсем не лучезарно, увы, скорее, уже на автомате, ведь сам же и затеял дурацкий этот, как бы шутливый разговор с не понимающим, куда попал, очередным психом-суицидником. Злая какая-то искра промелькнула у него в глазах. — Ты, Веня, посмотри вокруг, внимательно. Давай, приятель, посмотри…

Венька приподнялся немного, покрутил головой туда-сюда, но ничего нового и совсем уж неожиданного так и не приметил. Больничные кровати, тумбочка у каждой, а что там за спиной, возможным увидеть ему не представлось: левая рука его была под капельницей, и встать или хотя бы просто развернуться он сейчас не мог. «Да в общем-то больница как больница, — подумал Веня. — Разве что сетка эта, да решётка за окном… Странно… Очень это странно…»

— Смотри, смотри, Вениаминчик-Витаминчик! Смелее, не стесняйся! Не смущает ничего? Сеточка на окнах, например. Небо за стеклом, чего-то в клеточку. Ни о чём не говорит?

А Венька и вправду, начинал уже реально нервничать. Хотя чего уж тут, казалось, волноваться? Ну сетка. Ну решётка. Так ведь вчера же только с жизнью прощаться собирался… Иди-ка, напугай самоубийцу сеткой на окне! И всё же Веньке стало вдруг не по себе. Настолько всё гадко и по-идиотски как-то вышло. Вот это его вчерашнее внезапное решение разом всё закончить. Как бы закончить, оставить всё же хоть какую-то лазеечку, не выпрыгнуть красиво из окна, с восьмого этажа, таблеток всего лишь наглотаться. «Как там у Высоцкого, — вдруг вспомнилось ему, — «Не умереть, а именно уснуть». Просто уснуть, теперь он понял это ясно, именно уснуть. Нет, не хотел он умирать по-настоящему. Попробовать решил. Ну и попробовал… Только и успел, что джина ещё бахнуть да сигареткой напоследок затянуться. И тут же, с пугающей быстротой, реальность вдруг стала исчезать куда-то, а сил подняться, изменить хоть что-то уже не оставалось. Вот только о последствиях он как-то не подумал. А как же Светка? Каково ей будет хоронить его, придурка? А мама? А если выживет, но дураком на всю оставшуюся жизнь? Или совсем уже овощем на грядке? И никакие решётки в план его уж точно не входили. И ему снова стало стыдно. Стыдно и горько за то, что натворил. Он вновь закрыл глаза, и тут же ясно увидел Светку, в дурацкой карете скорой помощи, всю в слезах, представил, как, вероятно, ей пришлось всё это объяснять бригаде скорой: «Он потерял большие деньги, и мы поссорились». «Господи, — подумал он, — какая глупость! Какой позор!» И ему снова захотелось спрятаться, уснуть, забыться, уйти отсюда хотя бы ненадолго.

— Ну что, братишка, призадумался? — вернул его в реальность голос Кости. — Ты спишь там, что ли? Эй, брателла?!

Чья-то рука, вероятно, его настойчивого собеседника, потрепала Веньку по плечу. Возвращаться в реальность не хотелось, ему было просто страшно.

— Да уж, задумаешься тут, — открыл он всё-таки глаза. — А правда, решётки-то здесь чего? Ведь я не в тюре?

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 108
печатная A5
от 588