электронная
144
печатная A5
372
18+
Прекрасное человеческое существо

Бесплатный фрагмент - Прекрасное человеческое существо


5
Объем:
234 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0050-3389-5
электронная
от 144
печатная A5
от 372

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

01

Меня зовут Елизавета Биньямир, но вы можете звать меня просто Лиза.

Мне восемнадцать лет. Внешность у меня, на мой взгляд, совершенно невыразительная. Сами убедитесь, посмотрев на меня: возможно, я худее, чем должна быть, светло-русые волосы слишком тонкие и прямые, серые глаза без поволоки, вздернутый нос пуговкой, а в чертах еще многое остается от детского. Да, я не эффектная красотка, да и до уродины мне еще далеко, но в толпе вы не сможете пройти мимо, не задержав на мне пристальный взгляд. Нет-нет, дело вовсе не в том, как я выгляжу, — дело во всей мне, в том, кто я.

«Не такая, как все». Я — магнит для вашего внимания, именно то, что вы создали для себя. Мне больше нечего вам предложить.

Но даже у такой, как я, есть то самое замечательное и единственное, что позволено иметь человеку в наше время, и это — папочка.

На письменный стол ложился свет раннего утра.

Выловив неплохую мысль, Лиза быстрым размашистым почерком оформила ее в одно предложение и поставила точку. Перечитала про себя еще раз. И еще. Что ж, для первого, чернового, варианта вполне сойдет, не придется перекраивать потом сто раз, надо будет только убрать все эти красивые глаголы и эпитеты, подтереть пару наречий, да и вообще — поменьше размышлений и побольше простых предложений с примитивными описаниями. Так менее подозрительно.

Оставшись довольной вступительной частью, она отложила карандаш и взглянула в окно прямо перед собой, туда, где занимался теплый, безмятежный день.

Мир красивым кусочком вписывался в квадрат окна над ее столом, прямо над рабочими принадлежностями, — папочка специально выбрал и обустроил ей комнату с этим оконцем, за которым открывалась именно эта чудесная комбинация: широкая полоска неба, лужайка и царствующий на ней раскидистый дуб. Лиза обожала свой уголок. Любила наблюдать, как из года в год растет и меняется ее «настольная живая картинка», и каждый раз радовалась, когда неоспоримый любимец ее картинки баловал хозяйку тем или иным движением жизни. «Умереть не встать, как здорово!» — не раз и не два уже успела подумать в это утро Лиза, то прислушиваясь к таинственным перешептываниям сплоченных листочков, то любуясь виртуозными полетами воробьев над частоколом травинок и завороженно глядя, как в просвете кроны кучевые облака обкладывают синее небо.

Девушка вздыхала по чему-то далекому. Она сидела не шевелясь, положив подбородок на сцепленные ладони, и мысли, витающие вокруг исписанных листков, постепенно просачивались за окно.

Позабыв обо всем на свете, Лиза окуналась в созерцание своего ухоженного кусочка природы. Под окном ее спальни растения не буйствовали, природа не была дика — ее приручили заботливые руки: сорная растительность беспощадно истреблялась, а по зеленеющей сочной траве проходились газонокосилкой пару раз в месяц. И только дуб в окружении стриженых травинок оставался необузданным и каждый год распластывал могучие ветви все шире и выше, а кора на его стволе грубела, обрастая пятнами мха и лишайника.

Лиза часто вот так предавалась созерцательному безделью, думая о том о сем, иногда даже о том, что связана одной бедой с этим одиноким краем, зеленеющим за раскрытыми рамами. Их объединяла наполненность внутренней силой, ощущение стержня, выпестованного под напором вечных ограничений и непререкаемых правил, и вместе с тем внешне они оставались до ужаса уязвимы перед бесчисленными бедами и напастями, открытые всем ветрам, бурям, молниям и пилам. Да, их судьбы были схожи. Но эти мысли она ни за что не запишет в сочинение, они предназначались только для нее и ни для кого больше.

Лиза долго смотрела невидящим, пустым взглядом в одну точку, не замечая, как бежит время. Затем постаралась вернуться из той дали, куда унесли ее мысли, и потянулась всем телом, разминая затекшие мышцы. Пора было идти к завтраку. Она тихо встала из-за стола и вышла из комнаты.

Спустившись на первый этаж, Лиза поспела как раз вовремя. Ее никто не окликал, но она знала, что ее уже ждут.

Миг — и край ночной рубашки стремительно взвился вверх, голые ступни зачастили по паркету в сторону кухни. Лиза пулей влетела в яркие пятна света. Прыгнула, как взбесившаяся кошка.

— У-ы-ы-ы-ы, — коверкая голос, придурковато завыла она. — Доброе утро, папочка!

— С добрым.

Повиснув на шее папочки, Лиза вцепилась, как клещ, закряхтела, с усилием подтянулась и чмокнула папочку в худую щеку. Он отреагировал со скупой мужской эмоциональностью, быстро глянул, пустив в свой взгляд одну капельку нежности, но не сделав даже попытки обнять или ответить на игривость девушки.

В руке он сжимал заточенный нож. На разделочной доске перед ним лежали нарезанные ломтики черного хлеба и распотрошенный помидор.

— Садись, — сказал он.

Лиза плюхнулась на вертящуюся сидушку высокого табурета, не отрывая довольного взгляда от папочки, затем, чувствуя, как в крови все еще бурлит прилив бодрости, крутанулась вокруг своей оси, еще раз и еще. В лазейку приоткрытого окна вкрадывался свежий ветерок. Долетев до столешницы, он тщетно пытался оживить очерствевшие крошки.

Спокойно собирая бутерброды, папочка вскрывал банки, колдовал над кусочками постной ветчины и сыра, орудовал ножом, пока Лиза изводила свою утреннюю энергию посредством конструкции табурета.

Чуть погодя папочка заговорил:

— Я смотрел, ты вчера даже не начинала писать, — было сказано без эмоций.

— Угу, — согласно протянула Лиза, прокрутившись в десятый раз.

— Комиссия просила принести сочинение, не я, Лиза. Экзаменационная сессия послезавтра, — прозвучало еще холоднее.

— Знаю, — доложила Лиза и перестала крутиться, так как почувствовала головокружение. — Я сегодня села писать, папочка. Я все напишу! Я не провалюсь. Не огорчать же тебя из-за такого пустяка. То есть… я не то хотела сказать, — Лиза запнулась, поняв, что ляпнула лишнего. Она услышала, как папочка широко раздул ноздри — предвестник выговора. Не мешкая ни секунды, Лиза стиснула руки, мгновенно состроив на лице грустно-сосредоточенное выражение, и процитировала размеренным голоском: — Поостерегись всякой пустой радости, когда смотришь на униженного тобой, вознестись… э-э-э… вознестись… вознестись получится через непритязательную и горькую скорбь над страданиями иных.

Папочка посмотрел на нее долгим взглядом и, так ничего и не сказав, сел по другую сторону стола.

Вдвоем они принялись завтракать. С улицы лилась птичья трель. Вся живость и душевная приподнятость Лизы исчезли без следа. Сурово глядя перед собой, она откусывала кусок за куском и жевала без всякого удовольствия, не замечая вкуса еды. Каждое утро она ела почти одно и то же. Папочка тоже, и у него был свой, особый рацион.

Болтовня не приветствовалась в этом доме, особенно за едой. Лиза вполуха прислушивалась к тишине соседского двора, слышала, как в поисках корма на пластик подоконника вспрыгивают бесстрашные вертлявые птички. До ужаса хотелось чего-нибудь помимо этого, что-нибудь громкое и танцевальное, ритмичное, с огоньком, чтобы будоражило кровь. Ее печальный взгляд уставился в никуда. Папочкино лицо примерило на себя маску строгости.

Запив последний комок разжеванной еды свежим молоком, Лиза поблагодарила папочку и в подавленном настроении побрела к себе. Она приняла это без борьбы: позволила прежде легкому движению своего внутреннего истока энергии загустеть, открывая путь унынию и упадку сил. На автомате она застелила кровать, прибралась, сдув пыль с полок и спрятав альбом — к предстоящему экзамену ей также следовало подготовить рисунки карандашами на вольную тему, — затем достала из шкафа бережно сложенную стопку своей будничной одежды.

По распоряжению комиссии она обязана была носить исключительно это.

Лиза тяжко вздохнула. Разложила и надела на голое тело платье самого простого фасона, цвета яичной скорлупы, поверх платья завязала фартук с удобными кармашками, цвета слоновой кости, натянула на бедра обтягивающие короткие лосины цвета первого снега, нацепила носочки и лакированные туфли на низком каблуке, цвета легких облаков. Каблуки удалось выклянчить у папочки, пообещав, что никогда и ни за что они не станут причиной опасных падений.

Покончив с нарядом, Лиза присела за туалетный столик и, посматривая на себя в зеркало, гладко расчесала волосы, разделяя их на прямой пробор. Лизе не нравилось заниматься прической, потому что с самого детства ей не нравился отличающий ее от остальных вид собственных волос, а папочка, как назло, никогда не разрешал менять цвет или длину. Она быстро заплела косичку, взглянула на свою прилизанную внешность, на всю из себя такую скромницу и, кисло поморщившись, показала себе язык.

Правда, затем, поднявшись и ощутив пусть небольшую, но прибавку в росте, она немного воодушевилась. Лиза невольно выпрямилась и будто стала женственней и по-доброму заносчивее. Ничто так не выводило ее из эмоционального падения, как подъем любимых каблучков!

Каждый день после завтрака, не дожидаясь, пока папочка уйдет по своим делам, Лиза со словами «Я гулять, папочка!» отворяла дверь и окуналась в объятия города. Ей нравились прогулки, они развлекали. Все лучше, чем сидеть взаперти.

День стоял ясный. Гордо цокая каблуками, Лиза шествовала под руку со своим переменчивым настроением.

Резвой походкой она двинулась вниз по дорожке, уверенно перешагивая разрывы между каменными садовыми плитами, которые нарочно выложили неаккуратно, с большими зазорами. Белый каблук остерегался попадать в эти бреши, остерегался ступать на землю палисадника — ухоженная трава, подобная той, что зеленела за окном ее спальни, здесь не росла. Здесь было нечто совсем иное, к чему невозможно было приложить изумрудных и сочных эпитетов, нечто предательское, губительное, вплетающее саднящую тревогу в дремучие сны и невинный такт сердца…

Думать о тревожном было так вредно и глупо, что Лиза и не думала. Она уже давно научилась простой уловке: впустив в себя плохое, тут же отпускать его, не зацикливаясь на том ужасе, что приходил в ее сердце из мира, в котором ей суждено было родиться. Здесь жизнь человека была слишком коротка.

Добравшись до низкой оградки, Лиза свернула налево. С той же миной какой-то неуемной и сосредоточенной беззаботности она пошла по тротуару таким смелым и решительным шагом, что не оставалось никаких сомнений: прогулка ее вовсе не спонтанна и не бесцельна, а соответствует строгому маршруту.

Прислушиваясь к шелесту движущейся ленты траволатора (по ней к порогам домов доставляли контейнеры с провиантом на неделю вперед, консервы, долгоиграющие полуфабрикаты, заказанные вещи, а также ежедневное свежее молоко, овощи и фрукты), Лиза шла по своему давно знакомому пути: миновала соседские владения, повернула направо у перекрестка, затем все время прямо, до остановки общественного транспорта. По всему городу была раскинута огромная сеть беспилотных трамвайчиков — недлинные, выкрашенные в темное бордо вагончики с ветерком разъезжали по гладким монорельсам, походя на шустрых гусениц. Лиза ждала свой номер ровно восемь минут. Он ходил строго по расписанию и никогда не задерживался.

Изо дня в день эти короткие поездки были для Лизы минутами блаженного отрешения. Вот и в этот раз она с приятным предвкушением устроилась на мягком сиденье, расправив подол платья и плотно сжав колени, и сразу же окунулась в свои фантазии, выстраивая иллюзию, будто находится в абсолютно герметичной и безопасной недосягаемости.

Вобрав в себя человека, трамвай тронулся с мягким толчком. Лиза уставилась в окно. Ее невидящий взгляд был устремлен на проплывающие мимо городские пейзажи, но другой ее взгляд, зоркий и въедливый, был обращен внутрь себя. Она так глубоко погружалась в свой внутренний мир, что совсем не замечала принимаемых и исторгаемых машиной горожан, снующих мимо ее секретного закутка. Ее воспаленное воображение дарило ей временный покой, выстраивая вокруг нее крепкий заслон из фантазий, и она укутывалась в них, как в одеяло, — в свои светлые, приятные и такие детальные грезы. В них она уже не была светлым беззащитным пятнышком в пестрой толпе пассажиров — она ехала внутри бронированного танка, а снаружи были они, но никто из них не мог добраться до девушки в белом.

Как это бывало и прежде, на Лизу открыто поглядывали, но без фанатизма, без излишне откровенной скорби. Трамвай скользил. Лизе нравились его тихий ход, его безобидное журчание, ощущение, будто находишься внутри футляра, и, когда транспорт неизбежно подходил к остановке напротив парка Печали, Лизе всегда становилось немного грустно из-за того, что надо вставать и сходить со ступеней сказочного вагончика. Каждый день иллюзия разрушалась. Каждый день, начиная с подросткового возраста, она гуляла только здесь, безопасными маршрутами, одобренными комиссией.

Она опять была снаружи. Ее передвижное убежище уползало вниз по трамвайной колее, оставив девушку в полном одиночестве.

Дурные мысли — прочь! Лиза весело оправила фартук, разгладив примятые складки, и развернулась спиной к магистрали. Перед ней лежал широкий проспект, прямой, как линейка. Чуть дальше, метрах в ста, прямо над проспектом упругим серым навесом с темно-дымчатыми вкраплениями колючих камешков нависала арка тоннельного нароста, в сторону которого Лиза и двинулась медленным шагом, иной раз с удовольствием вжимая носочки в податливую пышность тротуарной простыни. Когда-то давно ей был вручен целый список указаний относительно того, куда можно ходить гулять и куда нельзя, с добавкой в виде красноречивого напутствия все той же комиссии: за упрямство и непослушание, за несоблюдение правил полагается пожизненный домашний арест или… Прекрасно вышколенная, Лиза шла туда, куда ей и следовало идти.

Солнце уверенно восходило к зениту, то скрываясь, то выскакивая в прорехах между скученными громадами отдаленных зданий. Прохожих было много, и все они куда-то шли — непременно по важным делам. Лиза вдруг вспомнила, что сегодня вторник. Семейный день. Значит, многие идут с мыслями о предстоящих сборищах после заката. Лиза не хотела занимать голову мыслями о родственниках папочки, она зашла в тоннель и, затормозив у овальной прорези в выгнутой стенке, внимательно всмотрелась в открывающийся вид.

Там виднелась спокойная гладь искусственного водоема, самая обыкновенная H2O. Снаружи действительно имелся пруд. Он подходил к самой трубе пешеходной трассы и в это время года был застоявшейся, хмурой и грязной цветовой палитрой красок. Но Лиза знала, что этот видимый беглому взгляду пласт обладает волшебным даром мгновенного преображения. Она расфокусировала зрение и застыла в ожидании. И вот глубина ожила, мертвец воскрес: от толщи отделилась и плавно поплыла изгибающаяся рыбина. Лиза тут же поймала ее в ловушку своего зрения, испытывая самый искренний детский восторг оттого, что смогла разглядеть живую тварь в этой замшелой пучине.

Да, жизнь все еще существовала в этом городе. Вот такая простая, прежняя земная жизнь. Лиза не отводила взгляда от рыбины. Та томно изогнула хребет, неспешно плывя в невесомости, из стороны в сторону поводя толстой головой без шеи, растопыривая плавники и замирая, вновь растворяясь в маскировке. Прислонившись плечом к шероховатой, теплой стене, Лиза наслаждалась своим открытием: она смогла высмотреть это сокровенное шевеление жизни. Это повторялось почти каждый день, и каждый раз эта встреча заканчивалась одинаково: хладнокровное уплывало в сторону и медленно погружалось в глубину, до полного растворения в своей родной стихии. Лизу вновь оставляли одну.

Затем она передвигалась к следующему оконцу, открывающему вид на другой кусочек пруда. Здесь росли кувшинки. Зеленые, будто резиновые чашки и белоснежные росчерки с розоватой каймой, распластавшиеся на упругой толще и сбросившие якоря в илистое дно. Увидев, что совершенно все бутоны раскрыты до последнего, даже самого капризного лепестка, Лиза переменилась в лице. Она любовалась ими долго.

— Водоотталкивающие, какая прелесть, — полушепотом сама себе поведала Лиза, оглядывая сухие, будто вощеные листочки, и засунула руки в карманы, придавая себе беззаботный вид.

Следующее оконце. Она останавливалась у каждой прорези, если та находилась на доступной для нее высоте, и несколько минут уходили на изучение того, что находилось снаружи. Внутри же тоннеля не иссякал поток фигур, но Лиза не обращала на них никакого внимания. Она размечталась, представляя, что так, как ходит сейчас она, люди ходят по картинным галереям. Точнее, когда-то ходили.

Передвигаясь от оконца к оконцу, Лиза преодолевала почти половину трубы с пользой для себя. Спешка была ни к чему.

Но ее все-таки лишили безмятежности. Разглядывая очередной живописный кусочек пруда, Лиза вдруг ощутила пробежавший по спине холодок: кто-то сверлил ее взглядом. Да, в этом трудно было ошибиться, она была не одна. Тем не менее Лиза не тронулась с места и не подняла головы. Ресницы ее были опущены. Чутье не подвело ее — рядом пристроился мужчина. Краешком глаза она увидела грубые ремешки сандалий и уловила его специфический запах, краешек ее подола готов был вспорхнуть под дуновением ветра, оголяя коленки, и коснуться его свободно спадающих одежд. Лиза вся внутренне сжалась. Мужчина не думал отступать. Тогда Лиза деревянным движением развернулась и поспешно зашагала прочь. Вслед понеслась тяжеловесная тишина. Каждый раз, стоило Лизе наткнуться на вот таких, особо активных, и услышать их неровное дыхание, вся ее душа скукоживалась в плотный ком подавленного негодования и страха. Порой она сжимала кулаки, если, конечно, руки прятались в карманах фартучка. Незнакомец не преследовал Лизу. К счастью, она осталась одна.

День был в разгаре. Лиза гуляла по парку Печали, опустив взгляд. Косичка лежала на плече, как ручная змея. Девушка шла по хребту рощи, взбираясь на уступы возвышенности без особых усилий. Идеальные, симметричные стволы вымирающих видов деревьев красовались оперенными кронами, шелест которых насыщал воздух унылой мелодией, а впереди, выделяющиеся на фоне немого небосклона, надвигались шпили поднебесных зданий. В тысячный раз она маялась среди пышной зелени и фруктовых садов, в тысячный раз рассматривала мрамор скульптур и лабиринты образцовых дорожек, их мелкий, просеянный и приглаженный песок с далеких океанских атоллов, в тысячный раз мешала ногами повисшую над парковой площадью дымку испарений, в которой купались высокие фигуры жителей, ищущих послеполуденного отдыха. В тысячный раз парк Печали встречал свою верную посетительницу, девушку в белом. Лиза шла в окружении строгого порядка и неземной красоты, дыша одним воздухом с чужаками, живя с ними внутри этого разрастающегося города-организма, кости которого торчком выпирали из бурого налипшего пласта, источая непередаваемый аромат своей собственной органики, а твердая кожа год за годом наслаивалась, громоздя переходы и тротуары, тоннели и выпуклые шишки конвейерных производств. У городского термитника был свой особый характер, свое особое настроение.

Лизе надо было как-то расходовать энергию, как-то убивать время, и она расчленяла его медленно, почти безостановочно шагая, вдавливая каблуки в выпуклые бока города. Опущенный взгляд ни на чем не задерживался, а если и цеплялся за то или иное украшение сада, то почти всегда сразу же соскакивал. Ей не с кем было поболтать — ни с кем и не хотелось.

Парк Печали и его окрестности — вот и вся территория, где ей позволено было гулять. Особо не развернешься, но оголодавшая по жизни Лиза с радостью забирала и эти крохи. Прекрасно ориентируясь по памяти, она преодолевала десятки широких, как поле, ступеней, проложенных между уровнями парка невообразимым узором — тем самым, одобренным комиссией узором, без острых выступов и углов, без скользких поверхностей, на которых можно было бы упасть, без возможных калечащих плоть факторов. Лиза была ограждена от всего плохого — от настоящей жизни в первую очередь.

Она гуляла, пока не проголодалась. Тогда Лиза покинула парк через центральный вход и пересекла дорожную магистраль по воздушному горбатому переходу. Минуту спустя она уже сидела внутри плохо освещенной кормовой пристройки и ждала своей законной порции. Тарелки вынесла лента конвейера: густой суп, булочка, соевая котлета, сухофрукты, подслащенная вода — все на подносе. Лиза, стараясь не запачкаться, съела обед в одиночестве, сидя у окна, как живая куколка в пыльной витрине.

Быстрое поглощение еды не приносило особого удовольствия вкусовым рецепторам, а атмосфера столовой вовсе не радовала Лизу. Здесь никогда не пахло вкусной едой, да и от вида самой еды слюнки не текли. Гораздо приятней было обедать дома, но Лизе в папочкино отсутствие не позволено было орудовать на кухне, хотя ее руки частенько посещал кулинарный зуд при виде свежих продуктов. Но как только заходил разговор о разделочных ножах, блендерах, кипящих кастрюлях и газовых плитах, никакие ее настойчивые домогательства и мольбы не могли растопить папочкиных сердец.

Лиза выпила остатки супа через край и тщательно вычистила языком дно тарелки. Суп был невкусным, но голод был страшнее. Поднос с опустевшими тарелками отправился в приемное окошечко. Девушка молча покинула зал столовой, этот мрачный край сплошных огорчений.

Наступала пора возвращаться домой. Необходимо было довести до ума черновой вариант сочинения, а также подготовиться к завтрашнему походу в клинику — экзаменам всегда предшествовал ежегодный медицинский осмотр.

Домой она возвращалась пешком.

Зайдя в дом, Лиза поняла, что пришла раньше папочки. Она поднялась к себе и сразу села за сочинение.

За творческим занятием время пролетело незаметно. Задумавшись, Лиза не услышала, как в комнату вошли. Она старательно выводила на плотной бумаге строчку за строчкой, от усердия высунув кончик языка. Вдруг на ее плечо легла ладонь, большая, цепкая, пышущая жаром. Лиза резко дернулась.

— Ты напугал меня! — с упреком воскликнула она.

— Как, разве ты не слышала шума внизу? Адасса пришла нас навестить.

— Ах, я так глубоко погрузилась в себя из-за этого сочинения! Извини, папочка, я сейчас спущусь.

Лиза собрала раскиданные по столу черновики, бросила карандаш в стакан и, поправив прическу перед зеркалом, без особого энтузиазма спустилась в столовую. Здесь ее ждал крепкий поцелуй в макушку от двоюродной сестры папочки.

— Мы так скорбим по тебе, моя крошка. Покуда печаль наша не сокроется от глаз посторонних, не забудется…

Лиза играючи сделала это: со сноровистой прыткостью выключилась из реальности. Она безропотно слушала, беззастенчиво глядя на Адассу, сквозь нее. Слушать ее экзальтированную речь было невыносимо, и Лиза даже не пыталась вникать в поток возвышенно-печальной мути, которая обрушивалась на нее каждый раз с приходом родственницы.

Адасса подобрала подол длинной юбки и опустилась на корточки, чтобы ее глаза более-менее находились вровень с глазами девочки, и фокусировать зрение на чем-либо другом, кроме как на плоском лице сестры папочки, стало невозможно. У Лизы и на это был припасен прием. В порыве фальшивой нежности она приобняла сестру папочки за шею, уткнувшись носом в ее распущенные волосы, — это освобождало от необходимости смотреть.

Папочка меланхолично наблюдал за сценой.

Втроем они расселись за накрытым столом. Скромный, но вкусный ужин уже ждал вилок и ножей.

— Ох, ты так и не научил ее правильно держать приборы, брат, — с невыразимой трагедией произнесла Адасса. В ее маленьких глазках навернулись показательные слезы. — Смотри, как она режет этот несчастный кусочек. Бедная, да еще такими малокровными пальчиками!

Лиза не отреагировала. Это было у них вроде религии, своеобразным подходом к жизни, крепко укоренившимся в их культуре: возводить страдания и унижения покоренных существ в нечто высокое, облагораживающее все их глубинное существо. Этакая секта тонких натур, самых настоящих садистов-эстетов.

Скорбь была для них всем, наипервейшим чувством. Жизнь обретала для них особый смысл, только если страдания иных не прекращались. Лиза давно уже свыклась с этим, она понимала, что играет не последнюю роль, но все равно всю сознательную жизнь не могла избавиться от гадкого ощущения, что над ней просто потешаются. Страдания маниакально создавали с особым усердием, творили, как произведение искусства, которым принято восхищаться с чувством глубокого неравнодушия, злого и противоестественного. Скорби буквально поклонялись, даже сам процесс состоял из множества ритуальных, утвержденных высшим регламентом жестов и надлежащих пассов (с особым усердием шла в ход выразительная мимика), но собственное благополучие берегли пуще всего на свете. Лиза не была вовлечена в мистическую жизнь своего папочки и его народа, ей и не положено было — она была по другую сторону баррикад.

Весь ужин сестра папочки распылялась в пространных рассуждениях о нюансах воспитания, в которых руководствовалась собственными зверскими критериями идеала, в то время как папочка, склонившись над своим почти нетронутым рагу, сопровождал тирады сестры взглядом, полным немого обожания. Ее змеиный голосок никогда ему не приедался, сколько бы он ни внимал. Приглушенный абажуром свет, плотно закрытые ставни, черная скатерть помогали брату и сестре совместно погружаться в нужное настроение, и казалось, будто все, что входило в традиции семейного дня, оборачивалось милым времяпрепровождением для всех, кроме Лизы. Она имела разнесчастный вид. Притихшая и чересчур опрятная за столом, она как можно более незаметно боролась с чувством стыда за свои неумелые руки и пока позорно проигрывала эту борьбу. Нож и вилка наотрез отказывались заводить дружбу с ее пальцами, а бросаемые время от времени хлесткие взгляды Адассы окончательно выводили девушку из равновесия, и Лиза краснела, как дикий мак.

Чтобы как-то отвлечься, она подгадала момент и неловко спросила:

— Папочка, ты почти не притронулся к еде. Может, случилось что-то нехорошее?

— Нет, день прошел не впустую, — ответил после короткой паузы папочка.

Хозяин дома молитвенно сложил руки над тарелкой, глядя в пустоту перед собой. Задумчивость на его немолодом лице носила отпечаток благородности. Мысли его были вековечными монстрами, обитающими в самых глубоких водах океанской впадины. Но он не молился, он вообще не знал ни одной молитвы, не впитал с рождения ни одного религиозного положения о существовании разума выше и недосягаемее его самого, его не заботило, сидит ли в нем бессмертная душа. Лиза до сих пор не знала, чем конкретно занимается каждый день ее дорогой папочка, знала только, что первую половину дня он проводит на собраниях общины и при этом занимает там далеко не последнее место по рангу, что оправдывало его вечно безрадостный, обязательный для статуса и приличествующий обязанностям меланхоличный вид. Папочка всегда оставался загадкой, до конца не разгаданной, в отличие от его сестры, чья натура при каждом удобном случае выставлялась напоказ.

— После ужина почитай нам свое сочинение. Сестре будет приятно, — сказал папочка, фокусируя взгляд на тонкой фигурке в белом.

Это был почти приказ — возражений он никогда не принимал.

Лиза поначалу с воодушевлением восприняла просьбу папочки зачитать текст собственного авторства, но с приближением окончания ужина ей по необъяснимым причинам стало не по себе. Она нервно ерзала на стуле, вытирала обильно потевшие ладони о край фартука, стала рассеянной и печальной, и по мере того, как пустели тарелки и блюдца с мороженым, паника внутри нее нарастала. Нервы натянулись до предела возможного. Лиза усиленно внушала себе и вселенной, что все за столом уже давно забыли о просьбе папочки и все само собой обойдется.

И вот настал момент, когда папочка поднялся из-за стола, с важным видом собрал и унес пустые тарелки, ухаживая за сестрой. Лиза было выдохнула — пронесло! — но с кухни очень скоро послышались обратные шаги. Скрип половиц чуть не вырвал у Лизы встревоженного писка. Она не могла пошевелиться, не могла сделать ни одного естественного движения. Ее парализовал нечеловеческий ужас. Ей придется выступить.

Она отчетливо слышала, как звякали в запотевших стаканах кубики льда. Папочка внес напитки и медленно расставил их. Адасса что-то нежно промурлыкала брату. Заметив, что Лиза все еще сидит на своем месте, Биньямир погнал ее за сочинением.

Вибрации его командного голоса пронизывали насквозь. Лиза сглотнула слюну, чтобы смочить пересохшее горло, и с видом осужденного на казнь через четвертование побрела в спальню. Как во сне, поднялась наверх, взяла листки. Дремавший дуб в оправе окна не прибавил ей смелости. Тяжело дыша, Лиза проделала обратный путь. В полумраке гостиной ее пронзили две пары глаз.

Она встала ровно, вся такая милая и непринужденная в своем белом платьице, с косичкой у оттопыренного уха. Опустила взгляд. Ей стало трудно следить за дыханием. Она остро, почти болезненно пропускала через себя настоящий момент и в то же время не чувствовала ничего конкретного, кроме инстинктивного желания бежать. Она знала: если заговорит, голос предательски выдаст, а коленки затрясутся, как отбойный молоток. Ее захлестнула настоящая паническая атака.

— Ну же, начинай, крошка моя, — послышалось откуда-то издалека.

— Я… Я должна была написать о себе… то есть описать членов своей семьи, — запинаясь, сказала Лиза каким-то не своим голосом. — Я еще не дописала.

— Прочитай, что есть, мы не будем ругаться.

Лиза сглотнула. Отыскала под светом первые строчки, которые быстро прочитала про себя, опять и опять.

Большой получился абзац. Удачно ли вышло?

Лиза подняла взгляд на папочку.

«Высокий, подтянутый мужчина, с открытым, добродушным лицом и такими же вечно удивленными серыми глазами, как у меня. На подбородке, щеках и до самого кадыка красуется неаккуратная щетина. Руки у папы крупные и нежные, с такими мягкими валиками. Папа часто улыбается и умеет много всего полезного: шутить по-дурацки и заплетать сложные косы…»

Лиза потупилась. Листочки были сжаты в пальцах мертвой хваткой парализованного человека. Секунду спустя она вскинула затравленный взгляд.

Нет, это не тот папочка.

Нет, она не милая девочка. Она изуродованная, изломанная, нелепая в этом наряде прирученная зверушка.

На нее смотрел ее хозяин, и у него никогда не было дочери с именем Лиза.

Папочка смотрел, как смотрит паук, зависнувший над спеленатой в кокон бабочкой у краешка своей паутины.

— …он умеет развеселить…

На строчки капнуло, и они тоже заплакали.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 144
печатная A5
от 372