электронная
160
печатная A5
361
18+
Поющие мусора

Бесплатный фрагмент - Поющие мусора

Объем:
138 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0053-1460-4
электронная
от 160
печатная A5
от 361

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

«Это я заметил, служа в полиции».

Фаддей Булгарин

Часть первая. День рождения

Такая поебень, что я уже большой, а мать до сих пор звонит и ебет мне мозги. Она всегда первой звонит, в этот раз — с утра.

— Ты, мать? — говорю. — А то я испугался.

— Небесным звоном, — отвечает она, — колокольцы стучат на светлой высоте, пируют ангелы и богомольцы, и все святые (без детей). Пиалы, полные амброзии, приподнимают без затей. Все потому, что в этот светлый, в сей знаменательный из дней родился, может, не заметный, но замечательный мой сын Сергей!

— Красиво, — говорю.

— С днем рождения, сыночек!

— Спасибо.

— Я тебе в вайбере цветы прислала.

— Посмотрю.

— И котика.

— Лучше бы картошки семь мешков, как было, — сказал я и хохотнул.

— Сын, я старая, не могу уже столько работать.

— Я шучу.

— Приедешь, закаток дам. Огурцы, помидоры, варенье. Вишня, смородина. Абрикосы в этом году. Полендвицу сделали. Все, что ты любишь. Папа самогоночки наварил.

— Зачетно.

— Два пятилитровика.

— Я просил три.

— Один он себе оставил.

— Ну вот.

— В общем, сынишка мой, желаю тебе счастья, благополучия, личной жизни, и, самое главное…

— ?

— Здоровья.

— Да.

— Здоровье — самое главное в этой жизни. Кроме здоровья у нас ничего нет.

— Конечно.

— Женщины, деньги — все это приходит и уходит, а здоровье не купишь ни за какие средства.

— Точно.

— Папа присоединяется к поздравлениям.

— Поздравляю, — в трубке раздался далекий голос отца.

— Спасибо.

— У тебя все есть, сыночек мой, — продолжила мать. — Хорошая работа, высокооплачиваемая. Достойный уважаемый труд. Собственное жилье, любимая и любящая жена, красивый воспитанный талантливый ребенок. И все это не потеряй, прошу тебя. Береги.

— Берегу.

— Береги как зеницу ока. Береги, как если бы это было твоим самым большим сокровищем. Оно и есть твоим самым большим сокровищем. От тебя зависит твоя семья, сынок.

— Я знаю.

— У тебя такой взрывной характер. Работай аккуратно. Я всегда переживаю за тебя, сын.

— Мать, ты снова ебешь мозги? Ты же знаешь, я этого не люблю.

— Прости, сынок, уже молчу.

— Я, блядь, просыпаюсь себе, как ни в чем не бывало. При том, что в свой день рождения. Просыпаюсь и думаю — наконец настал мой праздник. Я весь год его ждал. Готовился, думал, как встречу. Как проведу. А тут звонишь ты. И что ты делаешь? Что ты делаешь, мама? Сразу, с порога? Ты ебешь мне мозги! Ты понимаешь, что ты делаешь?

— Прости, сыночек.

— Ты мне весь праздник испортила!

— …

— Мой день рождения!

— …

— Пока! — сказал я и нажал красную трубку. Удалил в вайбере цветы и котов, полистал одноклассников, ответил на поздравления. Не на словах, просто отправил всем по большому пальцу.

Стрелки часов показывали семь. Пора на службу. Я встал, от избытка чувств прошелся по комнате и остановился у небольшого зеркала. На меня смотрел высокий, стройный мужчина с открытым приятным лицом. Небольшие усики, голубые, словно светящиеся изнутри глаза — чем не располагающая внешность? Я достал из носа и съел козла. Солоноват. Это потому, что вчера я пропустил тренировку.

С кухни доносилось шкворчанье. Запах жареного сала.

— Дорогой! Ты уже проснулся?

— Слышу, ты приготовила мне сюрпризик, любимая? — сказал я и отворил дверь.

— Вкусно покушать! Чтобы мой зайчик с хорошим настроением защищал наше общество.

— Настроения не будет. Мать позвонила и выебала все мозги.

— Опять.

— Да. Не выношу маразм.

— Ох.

— Зато вкусно пожрать будет в тему.

— Все твое любимое. Шкварочки, лучок, яички. А настоящий сюрпризик — вечером, — сказала Светка и лукаво стрельнула глазками.

— Еще неизвестно, во сколько домой вернусь.

— Обещаю дождаться, — продолжала она гнуть свою линию.

Я уселся на табуретку и поправил яйца в трусах.

— Пиздюку что, отдельное приглашение надо? — спрашиваю.

— Карлуша! — крикнула Светка, и я поморщился. Имя они с тещей выбрали, конечно, ни в пизду. Я его Ванькой называю, когда не пиздюком.

Он притопал в одних трусах, со своим трогательным детским стоячком.

— Ванечка мой, — сказал я от нахлынувшей нежности и потрепал его по голове. Все-таки горжусь своим пиздюком.

— Я — Карлуша, — сказал он и убрал голову.

— Что надо сказать? — спросила Светка.

— Поздравляю, — растерянно пробормотал пиздюк, опустив глаза.

— Спасибо, сын.

— Сколько тебе яиц? — спросила Светка.

— Одно, — буркнул он.

— Бери два, — сказал я.

— Не хочу.

— Бери-бери, — я взял лопатку и наложил ему два яйца. — И чтобы все съел.

— Не надо, — робко возразил он, когда было уже поздно.

— Лучка побольше, — я наклонил сковороду и сгреб ему в тарелку лук.

— Не люблю лук.

— Нормально, — сказал я.

Мы взяли вилки в руки, я поискал глазами по кухне. Моя кружка, перевернутая вверх дном, сушилась на мойке.

— Не понял, — говорю. — А кофе?

— Ой, — подскочила Светка. — Совсем вылетело из головы!

— Ну, пиздец, — сказал я и отложил вилку. — Слушай, ты, как всегда…

— Но я просто забыла! — жалостно сказала Светка.

— А мне так хотелось, чтобы сегодня было все идеально, — взмахнул я руками.

— Да, я виновата, — Светка быстро сделала мне кофе. — Прости меня.

— Ничего, — сказал я и принял кружку из ее рук.

За столом повисло грустное молчание, и я, довольный, принялся за еду. В одноклассниках нихуя, полистал новости — негры, Украина, всюду пиздец.

— Че там у вас, рассказывайте, — говорю, пялясь в телефон.

— Ничего, — сказал пиздюк.

— Ничего, — сказала Светка. Она тоже уткнулась в телефон.

— Как твои молокососы? — спрашиваю пиздюка.

— Нормально.

— Все в компьютере сидят?

— Ну да.

— Отсталые, конечно, у них родители. Не устаю удивляться.

— Родители как родители.

— Ты просто не знаешь, сынок, — посмотрел я на него. — Компьютер делает людей овощами. Интернет, ты вот думаешь, он ничей? Его никто не изобрел? Представь, какая простая система, даже заставлять никого не надо, люди сами к тебе бегут и покупают у тебя этот ящик. А потом несут домой, и ты им через него мозги промываешь. Посмотри, что творится по миру из-за компьютеров! Все себя грамотными возомнили, все чего-то решать хотят. А ведь чтобы что-то решать, учиться надо. Кумекаешь?

— Нет.

— Мал еще. Но ты запомни, что я сказал. Вырастешь и еще поблагодаришь своего родителя.

— Не думаю.

— Тебе, Карлуша, думать нельзя, лишний расход мозгов.

Я почитал политическую аналитику, доел и отдал тарелку Светке.

— Не забудь купить коллегам тортик, — напомнила она.

Сам-то я помнил, что положено что-то купить, но только потому, что не хотел этого. Если я чего-то хотел, вот тогда как раз и забывал.

— Да пошли они нахуй, — говорю. — Говна им на лопате, а не тортик. Они же отморозки.

— Милый мой… при Карлуше…

— Что, — спрашиваю, — при Карлуше?

— Ничего, — сказала она и отвернулась к мойке.

— Мужик растет, — говорю.

Кому-то бабы запрещают курить. Кому-то пить. Кому-то ебаться. Мне моя не запрещает ничего. Я не скажу, что выдрессировал ее, но я дал ей понять, чего не приемлю в своем отношении. А не приемлю я мозгоебства. Братва мне, конечно, респектует, что у меня такая жена, но они просто не знают, как она меня иногда заебывает.

— Смотри не опоздай, — сказала Светка.

— Блядь, ты каждое утро мне с этим опозданием мозги ебешь, — сказал я и спохватился — стрелки часов показывали семь тридцать пять.

Я вымыл голову, побрился, почистил зубы, наскоро посрал, касаясь хуем стенки унитаза, и надел форму.

Светка с пиздюком вышли в прихожую меня провожать.

— Пока, дорогой. Вот и твой день наступил. — Счастливо улыбаясь, Светка прижалась щекой к моей руке.

— Наш день! — поправил я.

И вышел в начищенный, светлый, недавно после ремонта подъезд. Сверкнуло отражение в стекле — значимость формы лишь подчеркивала то, какой я заметный мужчина. Высок, строен, глаза голубые, шатен. И въебать могу — сразу видно. Кайф.

— Привет, — брякнул сосед, куривший на лавке.

В ответ я моргнул ему. Этого достаточно. Постоял еще несколько секунд, зорко оглядываясь. Не заметив ничего подозрительного, двинулся на остановку, там сел в троллейбус, у окна, и, сложив руки на коленях, приехал в отделение.

Стрелки показывали восемь двадцать пять.

Я перднул, пригладил волосы и отворил дверь кабинета.

— Нара-сайонара, братва.

— С праздником, чмо.

Пожал всем руки, и каждый норовил сжать сильнее. Так мы проверяем негласную расстановку сил в организации. Обменялись рукопожатиями, обнялись, как старые друзья, и по афганскому обычаю трижды соприкоснулись щеками.

— Вот же педики, — говорю, — думал, не вспомните.

— Мы записали, — сказал Дубальтовка и засмеялся как старая негритянка.

— Так что придется проставиться, — улыбнулся в усы Полканчик.

— Будет сделано, — сказал я упавшим голосом.

Сходил в «Соседи» и купил самый дешевый торт.

— Что за хуйня? — спросили братья. — Мы думали, бухла принесешь.

— Друг друга не поняли, — сказал я и положил кусок себе на тарелку.

Сел за комп. Нажал кнопку на чайнике. Достал из тумбочки кружку, насыпал в нее кофе и бросил кусок рафинада. Рыгнул. Тяжелая все-таки пища — сало. Закусил изжогу ложкой торта.

— Чего морозите, — говорю. — Я запускаю.

Расселись и открыли «World of Tanks». Я втягивал носом воздух и расширял ноздри, чтобы почуять запах пороха, но чуял лишь запах Полканчика. Он ерзал, не помещаясь на стуле, и при каждом движении его огромный живот с треском и шипением исторгал из жопы запах колбасы и машинного масла. Можно было представить, что это мы едем в советском танке и жуем колбасу, отнятую у фрицев. Не хватает мне в жизни такой романтики.

Я хлебал остывший кофе, ел торт, стрелял вражеские танки, и вдруг стрелки часов показали десять часов.

— Надо поработать, — сказал Дубальтовка, открыл Excel и задумался.

Братва повыходила из танков вслед за ним — кто курить, а кто ссать.

— Ладно, — сказал я и открыл «Косынку».

— Нет, не могу, — сказал Дубальтовка через минуту. — Мой мозг сломался.

— Все равно завтра в турне, — говорю. — Скажешь, не успел.

— Вот именно. Поехали лучше кого-нибудь задержим.

Я взял в руки стопку накопившихся дел.

— Убийство, — говорю. — Корженевского десять а.

— Подождет.

Я отложил папку.

— Растление малолетних. Казинца восемьдесят шесть.

— Не годится.

— Изнасилование.

— Нет.

— Ограбление.

— Ни в коем случае.

— Расчлененка.

— Как-нибудь потом.

— Вот, — говорю, — что нужно. Шум после двадцати трех ноль ноль. Кижеватова тридцать.

— Ну пиздец, что за люди. Так себя вести на улице самого лейтенанта Кижеватова! Никакого уважения к погонам.

— Пора научить.

Мы спустились в курилку и позвали с собой двух юниоров. Вчетвером забились в бобик и сквозь дикие дебри Курасовщины рванули на место преступления.

Конечно, я мечтал бы о таком деле, чтобы зарываешься такой и блядь с дробовиком я щас перестреляю всех нахуй, я щас всем лежать нахуй, и такой бабах бабах в стену, в кресло, в стол, в телевизор, разъебываешь все к хуям, наступаешь этому додику на голову, прижимаешь дымящийся ствол к его влажной от слез шее и спрашиваешь — ну что, крысеныш, довыебывался, а? довыебывался, падла, я тебя спрашиваю? — но нам пока такого не разрешают. Я даже дверь ни разу в жизни не выбил, сейчас сплошные педики, сами открывают.

Кожаная обивка, за ней древесная плита, оценил я в подъезде и позвонил в звонок.

— Кто там? — спросил чахлый голосишко этого педика.

Я поправил яйца и сказал:

— Откройте, милиция.

Не успела дверь отвориться на маленькую щелку, я въебал по ней ногой. Она распахнулась.

— Что, педик, не ждал? — спрашиваю.

— Вы о чем?

Дубальтовка шагнул в квартиру и толкнул педика в плечи.

— На какой улице живешь?

— На-на-на… — пятился педик.

— Что, блядь, на? Ты вопросов не понимаешь?

— На Кижеватова.

— Что Кижеватова? Просто Кижеватова? Кто он был такой, блядь, я тебя спрашиваю?

— Какое это имеет значение?

— Вот же сука, — говорю.

— Он был лейтенант! — заорал Дубальтовка и уебал педику с ноги в грудину. Педик пролетел полтора метра и упал на пол.

Юниоры стояли по бокам и впитывали как губки, набираясь опыта у профессионалов.

— Дайте Михаилу Александровичу отдышаться, — сказал я. — И стул бы подали.

Леха, более способный из двоих, сходил на кухню и принес стул.

Дубальтовка расстегнул пуговицы на животе, отмахнул полы и вальяжно уселся.

— Слушай сюда, еблан. Это улица лейтенанта Кижеватова. И мы поддерживаем на ней порядок. На кону наша честь. Наше самоуважение. Жители улицы понимают поставленные перед ними задачи, всеми силами помогают нам и не создают никаких проблем. Но тут, блядь, появился ты!

Дубальтовка пнул педика в ребра.

— На тебя поступил звонок, — продолжал он. — Ты, сука такая, гнида, подонок, шумишь по ночам. А?

— Не шумлю, — сказал педик.

— Забей ебало! — страшно закричал Дубальтовка, вращая глазами. — Кто тебе разрешил говорить?!

Педик молчал.

— Вот теперь говори, — сказал Дубальтовка.

Педик засуетился, замельтешил, застрочил как пулемет:

— Понимаете, я правда не шумлю, один живу, никого не вожу, подо мной бабушка живет, постоянно ругается, ей все не нравится, то не нравится, это не нравится, я дверью не хлопаю, а она говорит — не хлопай дверью, у нее проблемы со слухом, она старая, сходите к ней, проверьте, сами все узнаете…

Дубальтовка раскачивался на стуле и от души смеялся, слушая рассказ педика.

— Ну ты и долбоеб, — говорит. — Пойдем мы еще к бабке твоей, делать нечего. Будто я и так не вижу, кто тут лох.

— В участок его, в участок! — шипел Леха.

— Не усердствуй, — сказал я. — На кой хуй он нам сдался?

Я поставил педика на ноги и похлопал по карманам. В заднем хрустнула бумажка. Заслонил карман собой, вытащил бумажку так, чтобы никто не видел.

— Ничего запрещенного нет? — спрашиваю.

— Нет, — пискнул педик.

— А если проверим? На наркомана похож.

— Сходи, — сказал Дубальтовка, — осмотрись.

Я прошелся по хате, сунул нос в спальню, туалет. Посмотрел, что за бумажка. Сто рублей.

— Ладно, — говорю, — нормально тут все. Объясни ему, что так больше делать нельзя, и поехали, обед скоро.

— Ты понял, как себя надо вести? — спросил Дубальтовка.

— Д-да…, — сказал педик.

— И как?

— Н-не шуметь…

— Не шуметь — это раньше надо было, а теперь ты должен вообще не высовываться! Сидеть тихо, как мышь, блядь, под ковром, под диваном, где хочешь! Еще раз о тебе услышим — уроем! В участок его? В хуясток! Нахуй такой олень нам нужен! В расход! Слышал меня? В расход!

— …, — обреченно молчал педик.

— Так что сиди как мышь, смотри свою порнуху, дрочи хуй и не высовывайся, — заключил Дубальтовка, пнул педика по яйцам, и мы жизнерадостно, с чувством легкого голода покинули место преступления, со всей силы ебнув напоследок дверью.

— Опять шумять, — раздался недовольный старый голос этажом ниже.

— Забейся! — крикнул бабке Леха.

Считанные дни в милиции, а повадка как у самого что ни на есть прожженного сыщика.

— Быстро учишься, — похвалил Дубальтовка.

Стрелки часов показывали без четверти двенадцать. Мы сгоняли на бобике в столовку, наша любимая — на проспекте, институт какой-то залупы. Много девок, всегда приятно зайти. От души похавали, закусили булочкой — и в отделение. Возле вокзала я включил мигалку и, не сбавляя скорости, прорезал город, что твой герой.

Больше работы не было, послеобеденное время мы посвятили «World of Tanks». Нормальная игра, если уметь ныкаться и не лезть на рожон. Я постоянно в кустах сидел, пока придурки сами друг друга отстреливали. Жаль только Полканчик не ценил мою тактику.

— Пр-р-риказываю за мной! В атаку! — командовал он. Приходилось оставлять укрытие и катиться на верную смерть.

В такие минуты Полканчик чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.

Он скрипнул зубами, видя, как кончается рабочий день.

— Только разыгрался! Не хочу домой!

— Зачем домой, — возразил Дубальтовка. — Протос должен проставиться. А то думает, что тортиком отделался.

— Я не против, — говорю. — Если не больше, чем сто рублей.

— Нихуя себе, сто рублей! — зарычали братья. — Да мы упьемся!

Дубальтовка повернул ко мне посветлевшее лицо.

— Не ожидал от тебя, — говорит.

— Погнали! — Полканчик выключил компьютер, не дожидаясь окончания битвы. Его все равно первым убили.

Мы высыпали из отделения. Полканчик пошел на стоянку выписывать буханку. Закурили, ждали на крыльце. Напротив, во дворах — мусорка, кто-то снес стул. Хороший целый стул, стоял себе на мусорке, ебалом щелкал. Мимо ковылял дед с пакетом, остановился, взял стул в руки, вертел, разглядывал.

— Минуту, — сказал я братьям.

Кинул бычок, пересек дорогу, и — к деду. Забрал у него стул, размахнулся над головой и ебнул об кирпичную стенку, что вокруг мусорки. Стул рассыпался.

— Нахуя? — спросил дед.

— Удобнее вывозить, — сказал я и бросил обломки деду под ноги.

— Молоток, — похвалили братья и протянули зажженную сигарету.

Поехали в ресторан «Кидалово», что на проспекте Притыцкого, вместе с Якубовича, или кого-то, перекресток. Там жена Полканчика на две ставки приписана, можно еду пиздить.

— Нажирайся, — дал команду Полканчик, когда по его просьбе стол заставили лучшей закусью в честь моего праздника, и мы бросились на хавку, что дикие хищники на голое мясо. Не успевали подносить.

Водка же была как водка, дорогую я не брал. По шарам бьет — и ладно, организм еще со мной дружит, в этом главное.

Мы перднули и чокнулись.

— За Протоса!

— Пусть у тебя все будет, братан!

Выпили и снова налили.

Полканчик, придерживая пузо, поднялся с рюмкой в руке.

— Я хочу поднять бокал за нашего товарища. За нашего боевого друга, не раз выручавшего нас в опасности.

— Да, — подтвердили братаны.

У меня защипало в глазах, и я, пока все смотрели на Полканчика, ладонью промокнул эту свою нечаянную слабость.

— Когда-то, давным-давно, к нам поступил молодой салажонок. Костлявый пацан, который ничего не умел и ничего еще в жизни не видел. Серега Протосавицкий.

Братаны дружно заржали, и я вместе с ними.

— Я тогда не думал, — продолжал Полканчик, — что из него выйдет толк. Ходит, шарахается из угла в угол, молчит все время. Зашуганный был.

— Ну, — говорю, — не надо уже.

— Был-был. Помнишь своего первого жмура? Как в штаны тогда наклал? А я говорю — малой, если над тобой Полканчик, тебе ничего не страшно.

— Ты тогда капитаном был, — говорю.

— Неважно. Майор, подполковник, капитан. Все это — пройденный этап. Тебе тоже предстоит. Поэтому я и говорю. Ты заматерел, стал настоящим мужиком, душой нашей небольшой, но сплоченной компании. Даже я к тебе иногда прислушиваюсь. Ты понял значение и принципы профессии, овладел многими тонкостями. У тебя все есть, тебе нечего желать…

— ?

— Кроме новых звездочек.

— За звездочки! — заревели братья и дружно чокнулись над центром стола.

— За звездочки!

Я был предательски растроган, в таком состоянии со мной можно делать все, что угодно.

— Братья, — поднял я рюмку, — спасибо вам. Без вас я был бы не я!

Братва загудела, мы с Полканчиком выпили на брудершафт.

Сходили покурить. Три пропущенных от Светки. Задержусь, написал я ей.

Вернулись за стол, выпили. Взяли в руки по бутерброду с красной рыбой и принялись выяснять, кто в тире настреляет больше очков.

— Хуйня ваш тир, — пресек разглагольствования Дубальтовка, который стрелял хуже всех. — Учитесь на живых мишенях.

Пришлось признать, что полевая работа показательнее тренировок.

Полканчик быстро доел бутерброд, вытер носовым платком губы, потрогал усы, словно хотел проверить, на месте ли они, и весело посмотрел на нас.

— Мужики, — говорит. — Смотрю я на вас, и сердце радуется. Какую смену после себя оставляю. Какую поросль великолепную.

— Твоя школа, — сказали ему мы.

— А ведь кое-кто из нас, — покосился он на меня с Дубальтовкой, — еще и артисты.

— Да ну, брось, — сказали мы. — Любители.

Он сморкнулся в платок, рыгнул и перднул.

— Вы ничего не понимаете, — говорит. — У человека есть душа. И она поет.

Я подозвал официантку.

— Еще четыре бутылки.

— Пять, — сказал Полканчик.

Я быстренько пересчитал бабки.

— Четыре, — говорю.

— Пять, — повторил он. — Я плачу.

Братья возликовали.

— Вот это мужик!

— Полканчик, уважуха!

— Просто нет слов!

Захмелевший Полканчик довольно кивал головой и мусолил в беззубом рту шкурку от сала.

— Смиритесь, сегодня мы нажремся в говно, — сказал он.

Его слова подняли накал нашего воодушевления до немыслимой высоты, потому с того момента вечер стал комкаться.

Мы курили на входе и плевали под ноги. Сейчас стрелки часов показывали без трех минут шесть, а потом я смахнул пепел, дважды легонько стукнув пальцем по сигарете, затянулся, и уже — восемь тридцать.

Полканчик горел от возбуждения, он то садился на стул, то вскакивал и нервными, быстрыми шагами мерил ресторан.

— Кобыла, — дал он в ебало блондинке, которая случайно наступила ему на ногу высоким каблуком.

За нее поднялся представитель великого кавказского народа и принялся мутузить нашего бедного опьяневшего и ни на что ни годного Полканчика. Мы отбросили закуску и жадно нырнули в драку. Я вцепился в волосатую руку, но она все равно била Полканчику в нос, пока не хлынула кровь, двумя струйками на усы, и с них на подбородок, как у кровопийцы. После этого мы с братьями уже не церемонились и серией точных ударов уложили бандита на пол. Дубальтовка оттопырил ему ухо и пригвоздил вилкой к ковру. Я достал хуй и приготовился ссать, но Дубальтовка остановил меня.

— Это для того, чтобы он лучше меня слышал.

Я спрятал хуй, который уже начинал вставать, а Дубальтовка наклонился к бандиту и страшно зашептал ему в торчащее ухо:

— Вот мы и раскрыли тебя, сука. Сколько лет за тобой гонялись. Сколько у нас для тебя дел подготовлено. — Пощечина. — Ты у нас незаконной деятельностью занимаешься? — Пощечина. — Участвуешь в тайных заговорах против ответственных сотрудников милиции? — Пощечина. — Пытаешься шельмовать их, организовываешь провокации?

— Закоренелый преступник, — подтвердил я. — Враг государства.

Блондинка захныкала. Я думал дать ей в ебло, чтобы заткнулась, но пришла идея лучше.

— Иди сюда, — схватил я ее за руку. — Накосячила, исправляй.

— Не надо, — ныла она, — что вам от меня нужно?

— Как не надо, — говорю, — неужели не хочешь своего парня спасти?

— Он мне не парень, у нас первое свидание, — хныкая, сказала она.

— А, тогда ладно, сядет на пожизненное.

Она зашлась в рыданиях, а я подвел ее к Полканчику.

— Полканчик, — говорю. — Видишь, раскаивается. Готова исправить все свои косяки. Бери.

— Что, — рыпнулся бандит, но вилка в ухе и нога Дубальтовки на груди не дали ему подняться.

Полканчик оглядел блондинку и облизал покрытые кровью губы.

— Спасибо, Протос, но это лишнее. Можешь ее отпустить.

Его голос выдавал сомнения.

Потекшая косметика сделала блондинку страшной, поэтому я вытер ей лицо салфеткой и показал Полканчику еще раз.

— Смотри, какая красивая.

Нажал на сиську.

— Смотри, Полканчик.

Он снова облизал губы.

Я взял ее за волосы и поднес ее лицо к лицу Полканчика.

— Давай, стерва. Целуй.

Она подняла подбородок и отвела шею назад. Я надавил сильнее и прислонил ее губы к губам Полканчика.

— Пол-кан-чик! Пол-кан-чик! — скандировала братва.

Полканчик рыгнул, и блондинка заплакала просто навзрыд.

— Видишь, как хорошо, — сказал я и помог ей встать на колени перед Полканчиком. Положил ее руку ему на промежность. — Продолжай.

Она руку убрала, и я дал ей подзатыльник.

— Не надо, Протос, — сказал Полканчик. — Дальше мы сами.

Он снова рыгнул и расстегнул ширинку. Достал хуй, похожий на грибок из леса. Хуй качался на ножке и рос.

Полканчик обходительно, по-донжуански взял блондинку за голову и направил к хую.

— Открой рот, — сказал Дубальтовка. Он силой сунул блонидинке в рот два пальца и стал их там водить, чтобы рот открылся шире.

В этот момент Полканчик рыгнул в третий раз. За отрыжкой вырвалась струя рвоты, которая залила Полканчику все пузо и хуй, а вместе с ними блондинку и немного Дубальтовки.

Последовала краткая немая сцена, где по разным причинам всем стало неловко. Мне — потому, что неловко стало Полканчику. Я хотел бы сказать ему — не парься, все мы люди, но он был человеком старой генерации. По тоске в его глазах я понял, что продолжать у него пропала охота.

— Свободна, — пихнул я блондинку ногой.

Она уползла к бандиту.

— Сейчас мы все вытрем, Полканчик.

Я взял стопку салфеток и принялся чистить ему одежду. Когда протянул руку к залитому рвотой хую, Полканчик отстранил меня, сунул хуй в штаны и застегнул ширинку.

— Кажется, на сегодня хватит, — пробормотал он и нетвердой походкой направился к выходу.

— Уебища животные, — прокомментировали мы ситуацию на свежем воздухе.

Полканчик курил, молчал и разглядывал темные облака. Вид, несмотря ни на что, у него был довольный.

— Вы ж, парни, не забыли, что завтра вам на гастроли? — с легкой улыбкой спросил он у нас с Дубальтовкой.

— Ну, еб твою, командир, — говорим.

— Смотрите мне.

— Будем как огурчики. Не привыкать.

Стрелки часов показывали уже хуй знает сколько. Буханка развезла нас по домам, а так как я живу дальше всех, то и приехал позже.

Перднул на пороге и отворил дверь.

Думал обхитрить Светку и тихо прокрасться в кабинет, но заметил в прихожей подозрительные силуэты. Включил свет.

На люстре, трельяже, шкафу и двери в зал висели воздушные шарики и ленточки разных цветов.

Светка выскочила из кухни в банном халате.

— Светик мой, — говорю.

— Сереженька.

А я ей такой:

— Солнышко.

А она мне такая:

— Зайчик.

А я такой:

— Кукусичек мой.

А она такая:

— Пупсичек.

А я:

— Светка.

А она:

— Сереженька.

Я:

— Спасибо тебе большое.

Она:

— Пожалуйста.

А:

— Бегемотик.

О:

— Маэстро мой.

Ха-ха:

— Солнышко.

Ни-ни:

— Суперменчик.

Что расскажешь?:

— Лапочка моя любимая.

Давай,:

— Золотой ты мой, родненький, так люблю тебя, поздравляю.

Достала из-за спины сверток с красным бантом.

Я разорвал бумагу — рубашка.

— Спасибочки, милая.

— И себе купила костюмчик, — сказала она и распахнула халат. — Эротический. Тебе мой подарочек.

Меня не наебешь. Я молчу.

— Знаешь, — продолжает она, — у нас столько лет не было секса, и я думала, может быть, сегодня я подарю тебе приятное?

— Не выйдет. Я так сегодня устал, ты бы знала. — Я хотел ослабить галстук, но забыл, что не в парадном. — Целый день все ебали мозги. А еще этот день рожденья.

— Неужели? — она изобразила сочувствие. — Бедный мой.

— Больше ничего? — говорю.

— Еще бутылочка виски, как ты любишь.

— Ой, виски, — я, наверное, не смог скрыть пьяной радости. — Как раз хотел отдохнуть после работы, посмотреть какой-нибудь фильмик.

— Может, тебе хватит? — грустно спросила она.

— В смысле?

— То есть я хотела сказать, может, оставишь на другой раз? Какой-нибудь.

— Да нет, — объясняю я, — самое время, что может быть важнее собственного дня рождения.

Я взял у нее бутылку и направился в кабинет.

— Ой.

Спохватился, быстро вернулся, неловко поцеловал Светку в макушку, вдохнул запах ее волос.

— Извини, милая, мне даже недосуг с тобой поговорить. Но это же не вечно, правда?

— Как знать, — сквозь слезы улыбнулась Светка.

Я закрылся в кабинете, устроился в кресле и включил компьютер. Налил в стакан виски, выпил, расстегнул ремень и ширинку.

Люди в порне как люди в форме, посмеялся я сам с собой. Сначала были негры с хуями как у коней. Потом два белых мужика пилили одну деваху, и у первого яйца в вялой мошонке прыгали как баскетбольные мячи, а у второго они были красными и маленькими как две вишни.

Выключил. Выпил вискаря.

Даже не встает на такое. Не снимают для души. Чтобы понравилось.

Я снова налил и выпил, и рыгнул вискарем. Передернуло от мерзкого вкуса.

— Ладно, — сказал я сам себе и открыл тор.

Попробуем тяжелую артиллерию.

Свиньи, кони, козы. Что за колхоз, могли уж и в зоопарк сходить.

Собака.

Красивейший черный немецкий дог. Блестящий, накачанный.

Баба погладила его по спине. Вначале просто, а потом ласково. Дог, понятное дело, обошел ее стороной.

— Хороший мальчик, — выпил я за его здоровье и расстегнул рубашку.

Она обняла его за шею и продолжила гладить и с каждым разом рука спускалась все ниже. Маленький бледный хуй, который она теребила между неловко растопыренных лап, превратился в кипящую кровью булаву. Баба склонила голову и обняла хуй губами. Дог дернулся, но когда хуй выпал из бабьего рта, попытался вернуть его на место и ударил бабе по зубам. Она нежно лизнула хуй и продолжила начатое, и тогда уж дог не шевелился. Он стоял, замерев, и его благородная внешность скрывала, какое зверское он получает наслаждение. Лишь мелко дрожали вены на готовом взорваться хую да баба стонала и причмокивала, одной рукой придерживая конструкцию из яиц и хуя у своего рта, а другой поглаживая своего строптивого любовника, чтобы тот не убежал.

Я жаждал развития, дог жаждал развития, да и баба, чего уж, жаждала развития. В моих штанах запустилось шевеление.

Я налил еще и чуть не разбил бутылку. Проглотил, не отрывая взгляд от экрана.

Когда дог не выдержал и взялся за бабу, самой своей природой зная, что нужно делать, перевернул ее и ловко устроился у нее на спине передними лапами, я тоже не выдержал и достал то, что родилось у меня в штанах. Даже не достал, а просто выпустил на волю эту самостоятельную пружину. Этот самострел. Мою улику бесценную.

Баба задрала маечку выше, спустила трусы на ляжки и взяла дожий хуй в руку. Дог, перебирая от нетерпения задними лапами, толкнул хуй вперед и попал в ягодицу. Баба встала поудобнее, направила хуй в пизду и вставила. В этот момент я тоже наложил руку на самого себя. И стал резко двигать, в такт насаживаний бабы на дога. В какой-то момент дог тоже включился в работу, и от одного зрелища, как его крепкие как орехи, гладкие, как полированная сталь, собачьи яйца ударяются о поблескивавшую разверстую пизду, я кончил в два движения.

— Ебаный в рот.

На живот и на грудь, и немного даже на рубашку.

— Ебаный в рот, — повторил я и попытался снять пальцами с волос на животе, но только размазал.

Правой рукой держал истекающий хуй, двумя чистыми пальцами левой взял мышку и позакрывал окна. Протопал к двери и выглянул. Чисто.

Шмыгнул в ванную, смыл с себя и застирал краешек рубашки. Вытерся сухим полотенцем, почистил зубы и пошел в спальню.

Светка как всегда не спала и плакала. Я лег и нежно погладил ее по голове.

— Беря пример со смиренных женщин Востока, принимаю отведенную мне роль, — дрожащим голосом сказала она.

— Ну что же ты, милая, о чем ты?

— Слушай, — перевела она тему, — а ты не мог бы принести мне воды?

Конечно, я хотел спать, и самое время бы закозлиться, но я был пьян и удовлетворен, в таком состоянии мной легко манипулировать.

— Будет сделано, товарищ женщина Востока! — козырнул я и, подчеркнуто печатая шаг, направился на кухню.

— Холодненькой! — громко шепнула Светка.

На кухне я спустил воду из крана и подставил кружку.

— На, — принес в спальню и сунул Светке в протянутые руки.

— Все-таки любишь, — сказала она.

— А то, — говорю.

— И я тебя.

— Ну, а теперь спатеньки, — сказал я и отвернулся.

Часть вторая. Музыка для патриотов

Глава первая. Панк («В лесу прифронтовом»)

Я перевел будильник на пять минут, потом еще не помню сколько раз. Нависла Светка.

— Вставай, Сереженька, автобус проспишь.

А я услышал:

— Рассольник хочешь? Ты весь горишь.

— Хочу, — говорю.

— Что?

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 160
печатная A5
от 361