электронная
180
печатная A5
293
16+
Повести Белкиной

Бесплатный фрагмент - Повести Белкиной

Несколько историй для юношества


5
Объем:
84 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4493-4874-6
электронная
от 180
печатная A5
от 293

Повести Белкиной

Лада Бакал

Я не я

Небо. — Клопы. — Султаны и их возлюбленные. — Жуткие условия. — Благородное имя


Ночью в комнате до конца не темнеет. Штора не закрывает большого окна, и видно небо. Если вытянуться на скрипучей кровати (матрас выпрошен у завхоза Евдокии Мартыновны под умоляющее пожалуйста-без-клопов, клоп раздавленный пахнет коньяком, — а кому же угодно спать и нюхать?), так вот, если лежать на кровати и смотреть в просвет меж шторами, видно ночное небо. Я лежу и не сплю. В синей вышине разложены рваные розоватые клочки ваты — перистые облака, — а звезд, увы, не видать. Наше южное небо наливалось черным, густым, и проступали звезды — изучай галактики хоть из окна. В большом городе все иначе: огней много, но к ним полагается вата; небо, как уши после болезни, забито ею. Пусть без звезд, но меж штор так многообещающе синеет, что жизнь кажется прекрасной. Мне 18 лет, я живу в общежитии.


Я лежу и думаю, что Евдокия Мартыновна уже знает, что я Белкина.

Даже злющая вахтерша считает меня не мной.

— Снова забыла пропуск! — Так говорю я: чтобы прикинуться другим человеком, много не нужно.


Я призрак, меня нет. Это не мое имя, не моя кровать, и даже клопы не принадлежат мне. Я вместо. Вместо Белкиной.


Белкина — мертвая душа. Это ценные люди, у них есть прописка в общежитии, им полагается место, деревянная кровать, матрас, кусочек неба, вата, и даже клопы точат на них зубы, ждут платы московского студента за прописку: крови.


В Москве много институтов. Разнообразные султаны и принцы Аравии, Персии, прочих стран Юга нередко получают высшее образование в кузнице кадров Ближнего и Среднего Востока. Принцы и султаны не живут в общежитиях, они снимают квартиры. Как правило, на их жизненном пути встречается Белкина. Она создана для радости и веселья. Платить клопам кровью ей неохота. Белкина снимает квартиру вместе с принцем. Хотя у нее есть и прописка, и место в общежитии. Тогда временно можно пустить на законное койкоместо заместителя. Меня.


Всю эту чехарду придумала Аня — весёлая, смешливая, мы в школе сидели за одной партой. Конечно, ей надо было идти в физтех, но она подалась в институт легкой промышленности — место красивое, набережная в центре, и можно научиться конструировать шпульки. Аня многое может. Может, например, придумать, чтоб Белкину распределили к ней в комнату, а вместо Белкиной буду жить я, потому что как это — Ане жить на Таганской, а мне на Войковской, в непонятном чужом общежитии? Пусть я учусь в другом институте: раз мы в одном городе, хорошо бы жить недалеко. Скажем, на соседних кроватях.

Аня давно спит, ее густые прямые ресницы закрывают очень синие глаза, и сейчас, во сне, не видно, как она всегда готова рассмеяться.


Я всё не сплю. В коридоре капает, это текут трубы. Нам, на втором этаже, еще везёт, а на третьем ручеёк уже проложил постоянное русло в коридоре, можно запускать корабли. Крысам, с которыми мы и клопы делим общежитие, понравились бы пароходы, думаю я.

Крыс становится больше. Подвалы затопляет, грызуны выходят из подземелий, тянутся к людям. Вчера у соседей крыса пробежала под подушкой, как зубная фея. Мне снятся сны, что за дверью несется большой поток воды — пробило трубы! — всё ревёт, а на дощечках, как на плотах, плывут крысы. Общежитие — значит совсем общее, вместе с животными, Ной же плавал.

Про крыс рассказывают много страшного, но я не вижу их и не боюсь, ведь лишь однажды мелькнул чей-то хвост в коридоре, так что крысы — такой же миф, как и Белкина. Я её никогда не видела.


В Белкиной много интересного. Например, её возлюбленный. Мое представление об арабах родом из «Тысячи и одной ночи», где в пупок красавицы вмещается 12 унций масла (такой протяженный! значит ли, что красавица толстая? или глубокая?), где страдающие от любви берут в руки мандолину (в съемной квартире в Конькове, в Жулебине?) и поют что-то иносказательное, где есть джинны, ифриты, лукавая Зейнаб и хитрый Сала-ад-Дин. Это вам не Евдокия Мартыновна и вахтер тетя Зоя.


В сущности, Белкина — очень простая фамилия, не чета моей. Но она из Пушкина, и мне нравится думать, что Белкина потому встречается с персом, что Пушкин был арап. И Таня — очень по-пушкински, Таня Белкина — благородное имя, принять его не зазорно, — но пока никто, кроме крыс, которые усекли и избегают меня, не понял.


Анины друзья и соседи знают, что я не Белкина. Они даже иногда видят её саму в институте, но я стесняюсь у них спросить про пупок.

Пусть останется загадкой.

Появляются ящики или
ни слова об Арзамасе-16

Жить в общежитии страшно, опасно и интересно. Сплошь джинны и арабы, на кухне вьетнамцы жарят селедку, как колдун — рыб из волшебного города, что стонут человечьими голосами: пахнет так омерзительно, что все готовы прыгать из окон, даже крысы.


У нас есть приятельницы, настоящие красавицы, за которыми ухаживают арабы..

У настоящих красавиц длинные ноги, длинные волосы. Самому султану не было б стыдно показаться в обществе таких девушек!

Возьмем Ленку: лицо со скулами, глаза зеленые, волосы рыжие. Она из Магнитогорска, про который писал Маяковский. Но это что! Откуда Асель, не знает никто. Асель всегда молчит. Она ужасно симпатичная, и молчание её только украшает, как и всё, что делает такая девушка.

Было бы здорово, конечно, если б Асель была законспирированный суккуб или джинн, давший обет молчания, — так, к примеру, считаю я. Но Аня думает, что Асель из закрытого города.

Асель не говорит, откуда она, потому что в ее городе делают, например, атомную бомбу, а значит, в расписании вокзалов не отображаются поезда туда, паспорт с пропиской нельзя никому показывать, и друзьям лучше не говорить, откуда ты, а то враг не дремлет, их так и учили в школе: бди!


Не стоит никому рассказывать об Арзамасе-16, где бомба и Серафим Саровский приручал медведей. Медведи и молчание отлично подходят друг другу: не называй имени чудовища, не выкликай вслух, оно и не появится.


Пока я раздумываю о медведях, сокровища морочат девушкам голову. Под кроватью у Белкиной штабелированы ящики. Коробки приданого и дефицитных товаров. Белкина умеет получить от араба доход, перевести его в складское состояние и тем самым обеспечить свое будущее. Некоторых девушек, как Касима, эти сокровища Али-Бабы постоянно сбивают с праведной стези.


Ящики излучают.


Ящики вызывают всеобщее любопытство. Всё крутится вокруг них: они стоят под моей кроватью; Белкина, таинственная и прекрасная, окруженная тайной, унциями масла и любовью высокопоставленных особ, иногда появляется в общежитии и что-то докладывает в ящики, что-то уносит.


Странно, но на меня, более всего облученную, ящики не влияют — ни арабы, ни селёдка, ни приданое меня не интригуют. Наверное, дело в иммунитете?


Кишинев не так далеко от Припяти, и после Чернобыля у нас выпали ядерные дожди. В том году, запомнившимся катастрофой, солнцем и дождями, уродилась дивная клубника: огромная, сочная, небывало вкусная. Радиоактивные ягоды я поедала тысячами. Кончилось все реанимацией и невероятной аллергией на клубнику.


Возможно, остатки радия ещё бродят в крови и защищают меня от излучений, думалось мне по ночам, когда небо, синее, как Припять, текло меж шторами.


На Аню, тоже облученную в Кишиневе, но без реанимации, ящики влияли иначе. Ей не хотелось любви иноземных принцев и караванов ценных товаров. Аня мечтала узнать, что же в сундуках.

— Давай посмотрим! — подбивала она меня. — Я есть не смогу, спать не могу, давай же скорее посмотрим, чего стоит любовь русской красавицы.

— Открывать чужие ящики не хорошо, нам будет стыдно, — не поддавалась я.

— Одним глазком! Ну что в них? Брильянты, валюта пачками? Ты же спишь на них, и если что, тебе отвечать. Наркотики? Слушай, а если там наркотики? И ты — Белкина, можешь ли ты безответственно спать на чужих наркотиках? Спать надо с широко открытыми глазами. А если придет милиция, предъявите. А ты что — мол, я не Белкина? Будет и штраф, и Белкину выгонят из института, и вас вдвоем возможно посадят. А ящики унесут, и главное, мы так и не узнаем!


Все разговоры крутятся вокруг ящиков. Они растут, набухают в разговорах. Кровать все таинственней ночь от ночи, трудно спать на сундуках Пандоры.


Аня подпрыгивает на стуле:

— Мы закроем дверь, не скажем никому. Ты и я. Просто откроем и посмотрим. Потом аккуратно упакуем, поставим так же. Никто не узнает.


— Вот увидишь, только начнем, сразу заявится Белкина с новой партией верблюдов и караванов. Нет! Это плохо кончится для нас всех. Ящики заколдованы.


— Не останавливай меня, ­ — Аня решительно заперла дверь и засучила рукава. — Поехали!


Первый ящик подался удивительно легко: он сам шел нам в руки. В ужасе смотрела я, как Аня расклеивает коричневый скотч, которым прочно были запечатаны сокровища.


Внутри нашлись:

— 45 пар мохеровых пушистых перчаток

— Болгарское мыло с запахом зеленого яблока, 25 штук

— Пакистанские полотенца с огромными розами безумных расцветок, 10 штук

— Карты игральные, новые, 3 колоды

— Куртки мужские зимние, цвета уныния, 3 штуки

— Духи, в ассортименте, без счета


Типичный набор спекулянта. Пересчитывать перчатки мохеровые разноцветные — не таковы были планы на сегодняшний вечер. Ни тайны, ни секрета, ни араба, ни джиннов, лишь трезвый расчет и скучные товары для перепродажи.


Но последний ящик подарил нам разгадку большой невысказанной тайны Белкиной; там был полуслепой, огромный и толстый ксерокс «Камастуры». Так вот в чем дело, догадались мы. В первой комнате собака с глазами как блюдца — болгарскими зелеными яблоками, во второй — с глазами как амбарные жернова — с мохеровыми перчатками, но в третьей нас ждала принцесса — сама Камасутра.

С всклокоченными волосами сидели мы в запертой комнате и читали выдающееся произведение с выражением:

— Используйте турник. Перевернувши девицу вверх ногами…

Это, пожалуй, заставляло нас задуматься.

— О! А! Э! — Звучали возгласы.

— А эту картинку ты видела?


Пожалуй, лучше никому не говорить, что несколько лет я спала на библиотеке сексуальной литературы.

Явные и непоправимые последствия вскрытия ящиков Белкиной не замедлили показать себя в ближайшем же будущем.

Нацменьшинства и их дары

Мальчики из соседней комнаты часто зовут нас в гости, смотреть фильмы ужасов. Иногда мы соглашаемся. Мы не такая расчудесная компания, как красавица Лена, но мы дружелюбны, почти всегда голодны и можем помочь с домашними заданиями по матану, такая о нас идет слава. Конечно, все знают, что я не Белкина, и отчего-то меня жалеют — наверное, принимают за бомжа, которому и притулиться, кроме как в общежитии института легкой промышленности, негде. Аня нужна всем больше: решать сложные задачки по сопромату, начертательной геометрии, матстатистике. Аня смеётся, когда всё на экране чернеет и за углом раздаются зловещие шорохи от щаркающего, приближающегося ужаса — это не мешает ей с аппетитом над задачами есть чак-чак, башкирские сладости, мордовское варенье.

Бахрам башкир, и между кошмарами с чудовищными когтями и втыканием кольев (я стараюсь не смотреть на экран, боюсь) он рассказывает мне, какие в Башкирии горы, какие луга. — Мед башкирский самый наилучший, — гордо говорит он. — Ешь, ешь.

Я ем и жмурюсь, чтобы не смотреть на экран. Смотреть фильмы ужасов мне всегда очень страшно — предвкушение ужаса зримо и реально, и даже если у злодея виден грим и накладные маски, от этого не легче — так просто поддаться сладкому ощущению провала, жути, проникновения холода внутрь — надо не смотреть на экран, говорить с Бахрамом. Он «нацменьшинства», значит, ему нужно сдать вступительные экзамены без двоек, и он уже поступил — Башкирия нуждается в специалистах легкой промышленности, — а то овцы, что бродят по горам с медом, дадут шерсть, а дальше кирдык. Учиться Бахраму, правда, нелегко — сопромат; но есть умная Аня, она решит задачу, подскажет — надо просто звать ее в гости, угощать медом и кошмарами.

В комнате много невиданного. У башкиров странные носки, тапочки. Курдючный жир, рассказывает он нам под убийства на улице Вязов, войлочные шатры. Башкиры любят устраивать гонки на лошадях, продолжает Бахрам, и кажется, что вот свищет ветер в степи, и мед пахнет полынью. Дзынь! Звучат когти Фредди Крюгера. Дзынь, думаю я — верблюды, бедуинская жизнь, шатры в пустыне — всё благодаря тебе, Белкина, думаю я и ем еще одну ложку наилучшего башкирского меда.

Сосед Бахрама когтей не боится, он сидит и, посмеиваясь, пьет чай из блюдечка; как Арина Родионовна, решаю я. Саша мордва, мордвин — и если Бахрам сразу понятно, что нацменьшинство, то Саша имеет, на мой непредзвятый взгляд, дзынь, колья, крючья, самую что ни на есть русскую внешность.

Однако речь его странна и полна странных диалектизмов — гласные коротки, слова звучат обкусанно. «Смотри, какие у меня глаза, — говорит он. — Светло-голубые, прозрачные. Мы эрзя, мы мокша, мы угро-финны. Мы жили на Урале ещё до славян», — так говорит Cаша и предлагает травяной чай. Ему тоже нужна Анина помощь.

Ночные гости

Мы живем на втором этаже, окна выходят во двор. Потолки высокие, видно много неба, можно сидеть на широких подоконниках, говорить обо всем на свете, особенно летом, когда небо синеет так долго, так медленно. Но ящики открыты, и изо всех щелей в нашу жизнь начинают просачиваться приключения; например, ночью не синее небо видно между штор, а чье-то взволнованное лицо, и шёпот, шёпот, и стук в стекло:

— Девчонки, вы здесь?

— Что это, кто, Таня, ты?

Бедная Белкина тщится проникнуть в общежитие, а ее не пускают, ибо она УЖЕ на месте?

— Девочки, девочки!

— Кто это?

Кажется, это не гурия, а какой-то незнакомый парень. Что ему надо, чёрт возьми, в нашей комнате ночью? Украсть ящики? Араб? Мохеровые перчатки или Камасутра?

— Мы курсанты, из Военного института. Ваш одноклассник сказал, что здесь живут его приятельницы. Давайте пить чай?

Они, похоже, не шутят, эти ночные гости. Илья и вправду наш одноклассник — и кажется, два месяца назад мы с Аней потащились проведать его в общежития Военной Академии, вернее, казармы. Забор, КПП, маршируют одинаковые оловянные солдатики, подметают, идут на дежурства. У Ильи узкое лицо, и некоторые девочки находят, что он похож на Гумилева, военная форма тут в строку; но он уныл и казёнен, как строевой устав курсанта. Он кичится тем, что курит «Беломор» и сплевывает на траву, кажется, нам пора уходить, правда, Аня? про Гумилева — это было зря.

А нынче все солдатики из коробки, кроме того, одноногого, лезут к нам в окно, и нет рядом Оле-Лукойе сдуть их с подоконника. Сейчас они будут курить «Беломор» и сплевывать на пол! А подметать нам.

Чаю им захотелось! Они — кажется, вшестером, смотрим мы с Аней вниз, — притащились сюда к нам, на Котельническую набережную прямо посреди сна. Мыло с запахом зеленых яблок! Мохеровые рукавички. Запах духов добивает до Измайлова.

— Сейчас два часа ночи! Уматывайте отсюда, товарищи военные юристы.

Парень обеспокоен — заметно, что висеть на пожарной лестнице на одной руке ему неудобно, а внизу беспокоятся его товарищи, мечтают о чае в два часа ночи. Переговоры затягиваются, военная дипломатия дает сбой.

— Всё съедят, — шепчет Аня, — все пирожки с яблоками съедят.

— Как съедят? Мы их не пустим! Я иду за шваброй.

— Девчонки! Очень хочется чаю! Я Саша из Могилева, внизу Али, племянник самого Бакиева, у него есть халва, — курсант начинает давить сразу на жалость и на корысть.

— Вы преувеличиваете нашу тягу к приключениям, — тактично начинаю я, но

курсант переходит к активным боевым действиям, он давит и давит на нашу раму своим оловянным плечом, с интересом поглядывая на Анину пижаму с собачатами, на мою в горошек.

Кажется, снизу подначивают, слышны выкрики: Сашка, залезай, потом мы с Валеркой!

Я беру швабру, и что-то в выражении моего лица пугает юриста примерно как выступление военного прокурора на процессе с дезертирами.


— Слов они не понимают, — говорю я в сторону собачат, активно тыча шваброй в курсантское лицо. — Оловянные солдатики, устав в голове. С нами такие фокусы не пройдут, не на тех напали!

Курсант с огорчением машет рукой, скатывается по лестнице. В этом забеге он без места. Ящики могут спать спокойно, ифриты в горошек и в щеночков верно стерегут их.

Еще немного о собаках

— А знаешь, откуда у Белкиной эти дефицитные товары, — задумчиво тянет Аня вечером, стоя перед шкафом.

— Дары иноземных гостей, подношения соблазнённых султанов, — лениво отвечаю я.

— Думаю, — качает Аня головой, — не всё так просто. Смотри, похожие рукавички давали вчера в ГУМе, очередь минут сорок, и по две пары в руки. Белкина ещё и спекулянт — потом эти варежки можно перепродать по выгодной цене.

— Ну и пусть продает, нам-то что?

— Мы можем тоже что-то купить!

— И продать?

— Зачем? Оденемся.

— В перчатки?

— Нет же. Если ходить во всякие хорошие магазины и иногда стоять в очереди по сорок минут, — размышляет Аня, — можно, наверное, неплохо одеваться.

— Чтобы что?

— Ну просто, знаешь, как все девушки, неплохо одеваться, — и синие глаза распахиваются еще шире.

Как все неплохо одетые девушки, вечером Аня входит в комнату с огромными пакетами:

— Давали шерсть для вязания, взяла три кило! Навяжем всего…

— Мой бог, три кило! Обвязать всю комнату целиком. Пять свитеров можем связать, коконы для спанья, подушечки или триста шапок! Зачем ты взяла три кило? Гигантомания у Белкиной, у нее всего тыщи — полотенец, рукавичек, шампунчиков, одеколончиков. Ты посмотри на нас, джинсы из секонда, майки из отдела детской одежды. На что нам три кило пряжи?


_ Знаешь, там был такой ажиотаж, я поддалась, — пожимает плечами гений сопромата.

— Хорошо одевающиеся девушки никогда не наденут два свитера из одинаковой пряжи. Давай всем продадим по 700 граммов пряжи? Ты, я, Ленка, Асель. Свяжем 4 свитера, у кого лучше, устроим соревнование.

Эта пряжа удивительного цвета — желто-коричневого, цвета тепла. Толстая, настоящая перуанская шерсть и сейчас стоит перед глазами, если вспомнить свои 18 лет, широко течет Москва-река, солнце греет пряжу.

Девочки придумывают. Ленка купила журнал для вязания, Асель написала в Арзамас, попросила какую-то схему с хитрыми узорами — чтобы с дырочками, и такие веточки вьются — называются накидные петли. Аня вдохновенно ходит по комнате:

— Модели, схемы, узоры, веточки! Я хочу такую хипповскую хламиду, знаешь, как студентки на баррикадах 68-го года в Париже, как рубище, чтобы прямо грубо так, весомо, зримо. — Студентка с баррикад останавливается. — Но что ты хочешь ты? Дырочки, хламиду, косы?

— Я хочу придумать сама… Такого, чтобы ни у кого такого не было. С узорами. Например, горы, река, деревья и скачут лошади. Сама составлю схему, добавлю второй цвет.

Аня смотрит на меня с восхищением и ужасом.


Первой отвязалась хламида — и вышла действительно хипповской. Потом закончила Асель, накидала петель, веточки вьются нежно. Лена вяжет основательно, аккуратно аккуратные немецкие узоры, и все единодушно отдают ей пальму первенства.

Реки, горы и леса я вывязала легко, а вот с лошадьми пришлось повозиться, зато у них настоящие хвосты бахромой и грива — у каждой, и скачут они вокруг меня — слева направа, круг за кругом. Вышло очень красиво, мы с Ленкой поделили первое место, но вот в коридоре меня останавливает Паша Черепашкин:

— Очень, Лада, у тебя кофта красивая. Особенно эти собаки.

Так много секса

Не только арабы, вьетнамцы и селедка водятся в нашем общежитии. Тут есть и Паша Черепашкин. Он из деревни, уже служил в армии, в комнате у него всегда исключительный порядок, — не кассеты Цоя, Аквариума или книги, а наоборот, кружевная салфеточка на телевизоре и альбом дембеля. Евдокия Мартыновна очень его одобряет, видно, что парень он серьезный и положительный, и клопов у него явно нет. Паша — авторитет и староста этажа, с арабами не дружит. Паша благоволит ко мне. Он блондин, совсем блондин, и девочка с черными глазами, что вечно смеется в коридоре, вгоняет его в густую краску.

— Послушай, говорит он мне — почему такие у тебя глаза? Ты армянка, грузинка? Нет, смеюсь я, нет, я из Персии, я из Греции, я отовсюду.

Он приглашает меня пить чай с конфетами и вечером, понукаемая Аней, я отправляюсь на чай. Паша, даром что ветеран, ему целых 23, а мне 19, красен как рак. Вприкуску? Спрашивает он и бледнеет. Погодьте, девчонки, щас и макароны приспеют, ахает он, а мы смеемся. Я всегда думаю, что надо записывать Пашины глаголы, но неудобно, а он зовет меня в кафе; как объяснить, что янычары из свиты султана, да и сам султан меня не привлекают? Говорила же, не нужны эти конфеты, вечером бубню я Ане. Кажется, что все из-за ящиков, и я немного сержусь и негодую на литературные проделки.

Черепашкин подстерегает меня в коридоре. «Ты такая, как в кино», — говорит он и придвигается ближе. Мне совестно и смешно, Камасутра, думаю я, турник, так вот как, посмеемся вместе, я не люблю тебя, герой, ну так было у Пушкина. Но как рассказать ему, разве он поймет со своей до смерти серьезной кружевной салфеточкой. Вот и цветы, мне еще хуже, нет, Паша, нет, говорю я.


Мы сталкиваемся на лестницах, у окна и на кухне, и все тягостнее встречи, все невеселее. Староста и 23-хлетний ветеран приносит полмешка картошки, увы и ах, мы не берем их, «из деревни прислали, вы пробуйте, такой не едали». Не такого результата ждали мы от вечерних чаепитий, втолковываю я ящикам, не такой эротики, не эдаких сокровищ.

Больше мы не разговариваем.

Хлеба и зрелищ

Мы с Аней любим кино. По вечерам мы ходим в «Иллюзион» за 20 копеек, смотрим фильмы с Диной Дурбин, например, «Сестру его дворецкого», весёлые американские тридцатые, где у Дины самая сияющая улыбка в мире и ямочки на щеках, вокруг медведи, но она, несмотря ни на что, поёт: «Пагавари кхоть тчы со мной, гитчара семистчрунная», — и все мужчины падают, хоть и сестра дворецкого. Никаких перчаток разноцветных мохеровых, пакистанских полотенец, только немного неудобно, что всегда какая-то пара на сиденьях прямо перед нами целуется.

Бывает, крутят кино про русских эмигрантов в Париже, это сороковые: черно-белое, иконы, он, хоть и князь, но таксист: Георгий, я могу звать вас Джорджи, в него влюблена баронесса, а он всё крестится и смотрит на купола, играя на гитаре, и взгляд такой отстранённый; также имеется сестра Вера, княжна, хоть и служит в горничных, ужасно аристократичная, так что пропасть и брату баронессы, барону. Очень выдающаяся клюква, думаем мы. Джорджи мучает гитару. В первом ряду целуются.

Госфильмофонд спасет мир, а не полотенца. Мы смотрим фильмы Феллини, Пазолини, Тарковского, нам знакомы челка Луизы Брукс и грудь Анны Маньяни, мы помним купание в фонтане Треви, Чарли Чаплина и «Метрополис» Ланга. «Сабрина» с Одри Хепберн и «Ребекка» Хичкока, «На последнем дыхании» Годара и «Фотоувеличение», мы смотрим всё — вечера наши свободны, а дни заняты шпульками и историей книгоиздательского дела в России — у нас есть чай, кассета Цоя и двадцать копеек на билет в кино.

Иногда мы отправляемся в музей кино на Пресню. Там можно увидеть что-то более современное, например, «Париж-Техас», «Охоту на бабочек» или «Жестяной барабан». Билеты в музей дороже, чем в «Иллюзион», мы не часто можем себе это позволить — билеты по рублю, а значит, если муравьи или «Небо над Берлином» — то нам полагается черный хлеб с майонезом на неделю, но зрелища стоят хлеба.

Мы берем одну чашку кофе по-арабски на двоих — его варят в турке на раскаленном песке, почти пустыня, бедуины, а значит, — жди беды.

Бдительность и осторожность нужны везде, даже в музее кино. Сексуальная литература пропитала наши волосы, в глазах блеск мохеровых рукавичек, и пахнем мы болгарскими зелеными яблоками. «Вот идет выставка-продажа мебели, — объясняет подошедший дядя, — и вы, девочки, сидите на экземпляре, подготовленном к продаже — вот на этом вот синем диване. Впрочем, не вставайте, вижу, вижу — вы студентки», — улыбается он.

— А я как раз продавец мебели — есть, знаете, связи в Киноцентре, — и он небрежно машет рукой проходящей мимо Маргарите Тереховой.

— Любите кино? Братья Коэны, Вим Вендерс? Если хотите, могу устроить вам неделю бесплатных сеансов в Киноцентре, — раскидывает он свой веер.

— Я тут сижу один целыми днями, скучно и печально. А давайте вы будете сидеть со мной, я вам заплачу 25 рублей в неделю. Две молодые студентки, блондинка и брюнетка… Толковые, в дом кино бегают… Всего только посидеть и поговорить. Не понравится — не придете завтра. Платить буду подённо. С 11 до 16. Пять дней — по пять рублей. Договорились?


Мнения разделились.

— Да ну его, Аня, — сердилась я. — Сидеть с ним, разговаривать, зачем нам нужен этот унылый дядя про диваны, когда можно гулять по набережным, сидеть на камнях, солнце…

— Подумай, — говорила Аня. — Целых 25 рублей. Целый билет домой в купе. Целый месяц безо всякого майонеза. Купим кофе, апельсины, ты так их любишь! Походим в кино бесплатно. И потом, может, завяжем знакомства, а то с кем мы дружим — Черепашкин или Рома из четырнадцатой комнаты — а тут Чурикова, Терехова, почти Тарковский.


Я подалась на уговоры, неделя разговоров — и месяц свободы.


Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 293