электронная
288
печатная A5
530
18+
последний из честных дантистов

Бесплатный фрагмент - последний из честных дантистов


Объем:
268 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0050-4014-5
электронная
от 288
печатная A5
от 530

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Это художественное произведение. Имена, герои и героини, бизнес и административные учреждения, факты и описываемые события являются либо продуктами воображения автора, либо использованы в целях драматизации. Всякое сходство с реальными людьми, живущими или умершими, или реальными событиями является случайным совпадением.


Kirkus Media LLC

65 West 36th St., Suite 700

New York, N.Y. 10018

www.kirkusreviews.com

Полицейский рейд на офис стоматолога в Сан Франциско приводит в действие эротическую историю со здоровой порцией веселящего газа.

Посвященное женщинам, это оголтелое и бесцеремонное повествование основано на реальных событиях. Первое предложение «Меня к ней тянуло, как дерзкого мальчика к миленькой девочке в ветреный полдень на глиняном пляже.» предупреждает, что читателя ожидает гипербола и роман не обманывает его ожиданий. В отдельных, более спокойных частях повествования рассказчик подвергает анализу свою жизнь, что придает истории ощущение удлиненной чеховской саги, полной заблокированных кредитных карт и наркотиков.

Проза Перла стройная и эффектная, и ее четкость подчеркивает талант автора в выборе наиболее ясных выражений и образов. «Я по-настоящему не засыпаю, просто вползаю и выползаю из какой-то перемасленной каши». И еще: «В этом городе нет климата; Нью-Йорк — схватка настроений. Как гарпунами, пронзенный мостами, не дающими ему уплыть, Манхэттен — залитая дрожащим светом сцена, где ты кривляешься двадцать четыре часа в сутки. Здесь от тебя всегда чего-то ждут, если ты эгоцентричен, вульгарен и зол. Нью-Йорк — толстая засаленная книга, прочесть которую не хватит и жизни; люди, спешащие по его улицам — страницы этой книги, прикасаться к которым не хочет никто.»

Роман не имеет четкого завершения, как хотелось бы некоторым читателям, при этом оставаясь легко читаемым и остроумным экземпляром в жанре современной модернисткой эротики.


основано на случившемся


посвящается женщинам


Спешу сообщить, что помногу раз на день думаю о тебе, и мысли мои, замечу, все больше озорные и волнение вызывают в душе и далече. Я хочу обласкать тебя всю. Чтобы ты лежала и преодолевала желание касаться меня и целовать, кусать и целовать опять, тем залечивая пораненные губы, и чтобы, как ни хотелось бы нам слиться, держались бы мы, как заговорщики, до головокружения, до стонов и мольб, и до злости самой за каждую минутку нашей разлуки, каждый выдох друг без друга, ушедший в никуда. И чтобы содрогались мы от истомы уже при первом самом слиянии тел наших или даже еще ранее. Эх! Одна игра не потеха.

Найдено в бутылке

Нужно быть гордым. Нужно быть добрым. Нужно быть чисто выбритым, чтобы в любую минуту быть готовым к дальнему перелету.

Владимир Набоков

Пролог

Я, возможно, стал художником благодаря цветам.

Клод Моне

Меня к ней тянуло, как дерзкого мальчика к миленькой девочке в ветреный полдень на глиняном пляже. У нее были пружинистые ножки с дерзко выпирающими мышцами и мстительными коленками. Все тело ее было будто скручено из проволочек, кожа блестела, а зубы слепили, как свеже-выпавший снег. Она была похожа на закаленный дамасский кинжал, который почему-то таял под моим взглядом. Она изучала черную магию, а мне было все равно — будь она хоть ногтем дьявола, я бы опустился перед ним на свое лучшее колено.

Сноузи была маникюршей, которой нравились серферы. Она легко отличала серфера от не серфера. Она упомянула об этом три раза, и на третий я понял, что она не шутит. Чтобы отвлечь ее от темы серферов — я только знал, что у них есть доски, — я философствовал о жизни. Сноузи была вегетарианкой. Я признался ей, что я тоже, после чего она замялась и покраснела, и спросила, есть ли у меня герпес.

Она буквально не могла найти себе места от радости, когда узнала, что я дантист — один из ее зубов мудрости не давал ей спать по ночам. Лучше б это был я, сказала она. Мяу!

На следующий день, у меня в клинике, в плотно облегавшем ее фигуру черном коротком платье и черных сетчатых колготках, Сноузи выглядела угрожающе. Платье открывало озера кожи спереди и океаны ее сзади, с островами лопаток и атоллами ключиц, притягивающих к себе ищущий глаз и блудливую руку. Я вырвал ее зуб с элегантностью, типичной для стоматологов в нашей семье. Она рыдала от ужаса, и тушь текла по ее щекам. После она ждала меня, сидя в своей Honda Civic, и ее глаза были полны слез, на этот раз -благодарности. Мы целовались. То там то сям, она покусывала мои губы, и было непонятно, чью кровь я ощущал у себя во рту.

— Я не хочу спешить, — сказала она, слегка отстранившись.

Я не мог не спешить — мои родители, в чью квартиру я собирался пригласить Сноузи, должны были вернуться из Мексики через три дня, через четыре дня мне должны были вставлять имплант в подбородок, сразу после чего я улетал в Париж на встречу с моей бывшей возлюбленной Стеллой. И еще, чтоб не забыть, послезавтра мы с моим лучшим другом Шуркиным должны были ехать в Новато, где жила моя ассистентка Нимф.

— Женщина должна держать мужчину не тем, как долго она ему не дает, а тем, как хорошо она ему отдается, — напомнил я Сноузи.

Сноузи не стала возражать, но поделилась, что не так давно у нее в жизни был мужчина; она разбила ему сердце, в ответ на что он выбросился из окна второго этажа и ему удалось умереть. Одним словом, она не хотела спешить, думала пойти сначала в кино, поесть пиццу и все такое. Она показала мне две из своих семи татуировок.


На следующий день я позвонил Сноузи и сказал, что во время серфинга я подвернул щиколотку. Щиколотка опухла, и не мог ходить. Но я мог бы приготовить для нее ужин у меня дома.

С тех пор, как три месяца назад моя любимая Миша въехала ко мне в квартиру, у меня впервые появилась возможность пригласить к себе девушку, пусть и в родительское обиталище, но к себе, что, как Шуркин неоднократно утверждал, является для женщин проверенным временем афродизиаком, вне зависимости от того, как дом выглядит, пахнет и кому принадлежит. Мои добрые родители, Григорий и Инна, жили на Pine Street в похожем на бункер, суровом на вид доме для малоимущих и престарелых. Здание контролировалось городским отделом по квартирному устройству города Сан-Франциско, который нанял папу в качестве управдома. Большинство квартирантов были сморщенные, густо накрашенные звезды вечеринок в возрасте от пятидесяти до девяноста лет. Звезды давно погасли, и вечеринки поутихли, но женщины продолжали одеваться и вести себя по-прежнему. Они прогуливались по коридорам дома в провоцирующих неправильные мысли, небрежно наброшенных пеньюарах и полупрозрачных ночных рубашечках, обыкновенно с сигаретками, торчащими из беззубых ртов. Их зрение и обоняние уже были не такими, как прежде, да и координация движений была не та, и потому от них нет-нет да и потягивало сквознячком аммиака, смешанного с духами, а после обильного макияжа на их лицах частенько угадывалась двойная губа, а иногда и третий глаз.

Папа помогал им заполнять разные документы и формы, переводил официальную корреспонденцию на более упрощенный язык, собирал их квартирную плату. Взамен или скорее в знак благодарности женщины приносили ему разные пряности и вкусности или пиджаки да настольные лампы, оставшиеся после давно умерших мужей. А еще их отношения были симбиозны в другом, самом поэтическом смысле этого слова, а именно в том, что они с ним флиртовали, а он их орошал комплиментами. Они были вольны заходить к нему в квартиру в любое время суток.

В шкафу у родителей я нашел трость, принадлежавшую некогда моему прадеду по отцовской линии, поручику Белой армии Михаилу Панаитаки, который в 1918 году был пойман большевиками во время своего побега в Китай и на всякий случай расстрелян. Трость была изысканной, с ручкой из слоновой кости в форме куриной лапки, держащей яичко, с золотой монограммой и золотыми когтями. Прадедушка Миша был недолго, по причине своего расстрела, женат на моей прабабушке, урожденной Ксении Шульгиной, чей брат Василий Шульгин был убежденным монархистом, антисемитом и одно время черносотенцем, который 2 марта 1917 года, по поручительству Государственной Думы, принял у Николая Второго отречение от престола и лежавшую там же рядом трость с куриной лапкой и яичком из слоновой кости, якобы вместо Державы — символа российского самодержавия. Василий-то и подарил эту трость Михаилу в день их с Ксенией свадьбы. В тридцатых годах Ксения, которая никогда больше замуж не вышла, вынуждена была обменять золотые когти на еду, а через полвека мой еврейский дедушка по материнской линии их опять отлил из собранных им золотых зубных коронок.

Наблюдая за мной, тяжело опирающимся на трость и эскортирующим ее внутрь квартиры, Сноузи авторитетно подметила, что моя хромота типична для тяжелого вывиха щиколотки. Она хотела снять с меня бинт и исследовать опухоль, и мне понадобилось утомительных пятнадцать минут, чтобы окончательно от нее отбиться.

Боль мою мне было трудно скрывать: кроме Миши, я ни с кем не спал уже неделю и мои страдания начали проявляться на моем лице, которое не могло сбросить с себя кислого выражения, кстати, очень подходившего хромоте.

Битва за снятие бинта вызвала у Сноузи голод, но все, что у меня было, это бутылка «Немировской» перцовки, кирпич ржаного хлеба и кружок украинской свиной колбасы — ужин каждого уважающего себя серфера.

Готовясь к ее приходу, я свил для нас небольшое гнездышко между диваном, электрическим камином и красной напольной лампой. Я набросал на пол одеял, подушек и прочей мягкой всячины и накрыл этот салатик малиново-красной простынкой с черными сердечками, которой мама, вероятно, украшала свой будуар для их половых столкновений с отцом.

Эх, жил бы я в другие времена, вместо этих подушечек и тряпочек лежали бы медвежьи шкуры и леопардовые головы, да и камин был бы не меньше чем на всю стену и пах бы жареным поросенком. Ведь женская фантазия — самый грандиозный инструмент выживания человечества. Подчас видишь определенную женщину с неопределенным мужчиной и диву даешься и чуть ли не вслух спрашиваешь — ну как эдакое возможно? Ан нет, у них, вишь, и дети есть, и мебель, и домашние животные, и со всем этим она и увядает, как сигаретка, тихо шипя. Если успех в жизни мужчины определяется его популярностью у женщин, то все, что ему надо, — это хорошо подвешенный язык.

Я нарисовал Сноузи картинку со шкурами, само собой, опустив поросенка.

На Сноузи было бежевое льняное платье с открытыми плечами и разрезом до пупка. Мы поцеловались. И еще, и еще. Полчаса целовались, а она все сидела, плотно прижимая к груди коленки. Время от времени я их пытался отскрести от груди, и тогда Сноузи смотрела на меня с присущей военному времени серьезностью и говорила, что хотела бы поначалу узнать меня поближе. Я драматизировал свои попытки гримасами, которые должны были напомнить забывчивой Сноузи об усиливающейся с каждым ее отказом боли в щиколотке, на что она только с состраданием надувала губки. Каждый раз, когда она начинала развивать опасную тему, что ей надо бы узнать меня поближе, я резко засовывал свой язык ей в рот, дабы она не питала свое подсознание ненужными настройками. Как слух у незрячего, губы Сноузи были очень внимательными, и по прошествии часа я начал подозревать, что этим ее внимание ко мне и ограничится.

Каждый ее отпор делал очередную дырку в шине моего терпения, и я нехотя, но упорно возвращался к целованию. В один из таких моментов я закрыл глаза и вспомнил эпизод из документального фильма о кошках. В нем здоровенный кот получил несколько помордин и царапин от безобидной с виду кошечки, и получил бы больше, если б вдруг не ухватил подлую за загривок, после чего она ему сразу же, и не без радости, отдалась.

Я спросил Сноузи, нравятся ли ей кошки. Она ответила, что у нее есть три, и поинтересовалась, почему я спрашиваю. Я ей сказал, что так и подумал и что хочу ей рассказать одну историю из жизни кошек. Она оживилась и приготовилась слушать. Я объяснил, что история требует, чтоб ее рассказывали шепотом и сзади. Она чего-то промурлыкала, наконец-то отпустила побелевшие коленки и пришвартовала свою теплую попку между моими коленями, уткнувшись затылком в мой подбородок. Я разинул рот как можно шире и стиснул зубы у Сноузи на шее.

Сноузи напряглась, выгнула спину и вдруг резко обмякла. Я встревожился и попытался отпустить ее, но мне это не удалось — моя нижняя челюсть выдвинулась слишком далеко вперед и ее головка выскочила из предназначавшейся для нее ямки в черепе.

Сноузи не подавала признаков жизни. Она, как тряпка, болталась у меня изо рта параллельно моей стекающей из угла рта слюнке.

Дверь приоткрылась, и дама непонятного возраста в бигудях и норковой шубке вошла в комнату.

— Григорий! Я принесла тебе морковный пирог, — сказала она и проследовала в кухню. Она была босиком. Я ее видел раньше, но сейчас она выглядела иначе.

Я услышал, как открылась дверца холодильника. Ага, понял! В тот раз у нее во рту были протезы, не позволявшие губам проваливаться внутрь рта. Дверца холодильника захлопнулась, и дама вышла из кухни.

— Привет, Инна, — прожевала она, глядя на Сноузи.

К моему счастью, Сноузи помахала даме рукой. Норковая шубка бабушки была расстегнута. Под ней ничего не было. Ее лобок был полностью выбрит, и левая грудь торчала остро и весело. Ей было около восьмидесяти годков. Она выплыла в коридор и прикрыла за собой дверь.

Между тем, тело Сноузи начало оживать. Изловчившись, она разжала мои зубы и высвободилась. Обретя долгожданную свободу, Сноузи вскочила на ноги и, повернувшись ко мне, ловко вправила мою челюсть обратно в череп. От боли мое лицо, верно, напоминало дулю. Глаза Сноузи блестели.

— Челюстно-лицевой сустав? — спросила она.

С этими словами она сняла с себя платье, обнаружив еще три татуировки и две груди.

— Можешь делать со мной что хочешь, — сказала она торжественно. — Но с одним условием.

Здесь она сделала паузу. Ее слова звучали будто взятые из сказки. Я лишь надеялся, что мне не придется переплывать через семь морей.

— Мне в рот не кончать, — твердо заявила она, шаря у себя в сумке.

Спустя минуту ее ручки сжимали зеленую библиотечную карточку, которой она принялась крошить мелкие белые кристаллики на кофейном столике. Затем она скрутила пяти-долларовую бумажку и, вставив ее себе в ноздрю, очистила столик. Она сдавила пальцами ноздри и умчалась в ванную.

В родительской спальне я обнаружил коллекцию лучших произведений Моцарта, Баха, Бетховена, Вагнера. Я смотрел на эти имена с внезапным религиозным благоговением. Они были великие, но знал я о них немного. Моцарт был самым современным из композиторов, у Бетховена было обсессивно-компульсивное расстройство, Бах был глухим…

Когда я вернулся, потерявшаяся в своих мыслях Сноузи сидела голая на корточках и теребила соски.

Моя задумчивая куртизанка! Ради этого я и жил — ради такой вот приблудившейся кошки, выпутавшейся из своей дневной паутины забот и одежд, готовой быть сожранной моим близоруким внутренним ребенком. Ее лицо, лопатка, копчик пополнят мою коллекцию таких же, похожих, но других, на главной полке запыленного серванта моей памяти, по которой я буду вслепую шарить, будучи немощным, прикованным к постели стариком.

Я вставил первый диск. На нем было написано: Beethoven 9th, mass.

Губы Сноузи были водянистыми. Она укусила меня за язык. Я отпрянул и в отместку потерся своей щетиной о ее шелковую щечку. Тогда губы стали тверже, напористей, и я почувствовал себя одновременно счастливее и злее. Я забыл о своей челюсти и опять укусил ее сзади за шкирку. Она замычала и полоснула меня ногтями по лицу.

— Назови меня сукой! — выкрикнула Сноузи.

— Сука, — сказал я.

— Я хуже чем сука!

— Ты плохая сука.

Сноузи взвизгнула и одним точным движением выдернула мой член из брюк, как вампиры в фильмах ужасов выдирают сердца из грудных клеток своих жертв.

— Какой он у тебя деревянный и нахальный! — воскликнула Сноузи и, обращаясь к содержимому своей руки: — Привет, Пиноккио!

Пиноккио и на самом деле выглядел нагловато. И вел себя не лучше. Соревнуясь с моими губами за лицо Сноузи, он тянул мой таз в его сторону, как невоспитанный пудель тянет детсадовца за голубем.

Сноузи методично распеленала меня и сняла с себя трусики. Она была гладко выбрита, как та бабушка с пирогом.

— Потереби мою pussy, — сказала она, похлопав себя по лобку. — Только сильно тереби, маньяк!

Она вывернула свое тело штопором и резко вскочила мне на лицо.

Человек имеет талант, а гений владеет человеком, сказал когда-то мудрец. Pussy Сноузи была гением. Как месса Бетховена, выманивающая душу из тела и возносящаяся с ней к небесам, дабы дать ей взглянуть на мироздание в объятиях вечного милосердия. Вид ее с кротостью слезоточивого газа затуманил мне глаза и впрыснул доброту в мое сердце.

— Укуси мой клитор! Сильнее, сильнее. Не отпускай…

Отпустить тебя, Сноузи? Да никогда! Мне, кроме тебя, никто не нужен. Рядом с тобой у других между ногами пещеры с летучими мышами. О господи, господи! Радость-то какая…

Со стороны я, должно быть, был похож на изможденного от жары пса, вылизывающего пустую миску из-под воды. Не было и не будет слов, чтобы описать эту внезапную радость между моими зубами.

— Сделай цифру восемь языком… Медленнее… Вот так. Ага. Обзывай меня!

— Сука.

— Еще… Еще обзывай…

— Шлюха.

— Еще…

— Жопа.

Pussy Сноузи! Ты, именно ты сделаешь из меня примерного мужа. Когда-нибудь я выпущу тебя изо рта, но твою хозяйку из сердца — никогда. Она будет всегда со мной рядом. Я научу ее перемешивать порошки с жидкостями, отсасывать слюну, отвечать на телефон — только бы видеть, как она, мармеладная, трется об автоклав, моет инструменты, позволяет мне войти в туалет, между больными, чтоб я поглядел, как ты…

Вдруг, случайно, как, впрочем, происходит со всеми великими открытиями, я обнаружил, что у Сноузи есть хобби. Мой нос прямо-таки провалился в него, как в новое измерение.

— Засунь мне язык в попочку, — воскликнула Сноузи. — Ударь ее! Сильнее! Соси мою дырочку! Сильнее соси. Не останавливаться! Что, нравится сосать мою попку, you cock?

— Ага.

— Бей мою попку, доктор! Сильнее бей. Спроси у меня, чья это попка… Спрашивай, говорю!

— Спросить что?

— Чья это попка!

— Чья это попка?

— Моя. Спроси, кто ее хозяин!

— Кто ее хозяин?

— Добрый доктор.

И это то, что все называют оральным сексом? ОРАЛЬНЫЙ СЕКС. Какое богохульство! Это слово должны быть мягким и шипучим, персиковыми на запах и абрикосовыми на вкус. Нет, не куннилингус, упаси господи! Все звонкие буквы здесь должны быть заменены вкрадчиво-шипящими, секретно-доверительными, какие должно использовать, когда доверяешь оккультную тайну.

Тупитиптуф! Вот. Определенно тупитиптуф!

— Есть чем смазать? — спросила Сноузи.

Смазать? У меня на лице хватило бы смазки, чтобы влезть обратно в чрево моей матери.

Сноузи повернулась ко мне задом и раздвинула ягодицы — мне сперва показалось, будто она проглотила двустволку и нацелила ее мне в лоб.

— Сначала в pussy, — сказала Сноузи. — Ударь меня по попке! Сильнее! Еще сильнее! Вот так. Сильнее, маньяк! Теперь в попу. На части рви мою маленькую! Ой хорошо. Вот так. Накажи мою pussy сейчас же, you cock! Да, вот так вот. Теперь мою сладкую попку. Ага. Хороший доктор! Ударь меня. Сильнее. Со всей силы… Вот так. Еще…

Я метелил ее уже со всей силы. Ладонь моей правой руки горела и ослабевала с каждым ударом. Я сжал кулак и начал колотить Сноузи куда попало по спине и ягодицам.

Еще на первом курсе стоматологического факультета Одесского медицинского института имени Н. И. Пирогова одному моему знакомому хлопчику, которому не везло с красивыми девушками, посоветовали подцепить какою-нибудь пусть и дурнушку, но, главное, очень болтливую студентку и произвести на нее неизгладимое половое впечатление. Расчет был на то, что если у него это получилось бы, то из воспаленных уст им покоренной о его редких любовных способностях узнали бы более симпатичные сокурсницы и полетели бы на паренька, как мухи на сыр. Для того чтобы произвести неизгладимое впечатление, советчики порекомендовали, чтобы он, будучи в девушке сзади, со всей силы стукнул ее кулаком по пятому поясничному позвонку. Оргазм, который девушка должна была испытать от этого маневра, зажег бы звезды в ее небе и катапультировал бы виновника в статус сексуального бога в умах остальных.

Так и случилось. Он нашел болтливую дурнушку, завлек ее в постель и там, нащупав пятый поясничный позвонок, хряпнул по нему со всей мочи, и девушка обделала его с ног до головы.

Не могу сказать, чтобы я до конца верил этой истории, во всяком случае, до того момента, пока после очередных восьми заходов в Сноузи, в течение которых я с точностью определил на ее хребте нужный мне позвонок, я не обрушил на него всю мощь своего обессиленного кулака, вслед за чем Пиноккио вылез на свет, преследуемый двумя мстительными струями жидкого кала. Я выключил красную лампу.

— Хороший доктор. Не останавливайся, cock!

По-моему, она, слава богу, не заметила. Никогда не знаешь, как женщина может отреагировать. Ей могло стать неудобно. Она, в конце концов, могла вскочить и уйти. И не позвонить потом. Никогда.

Я исследовал себя в темноте. Ничего страшного: немножко на животе и груди и столько же на руках и на шее. Разве что запах… Сильный запах. Вот как раз его она могла бы почувствовать. Тогда мне пришлось бы ей все рассказать. Ни в коем случае! Но останавливаться сейчас и бежать мыться в ванную тоже не дело — она подумает, что это я все натворил.

— Сейчас в pussy, — вкрадчиво напомнила Сноузи.

Что? Это ж кросс-контаминация! Как врач я не мог этого позволить.

— Пиноккио хочет остаться в попе.

— Скажи Пиноккио, пусть купит свой собственный cock, — возмутилась Сноузи.

Где-то внизу мое колено поскользнулось и ударилось о твердый предмет. Твердым предметом оказалась палка прадедушки. Один конец был слишком тонким, на другом была куриная лапка с яйцом. Используй я тонкий конец, Сноузи, без сомнения, заподозрила бы обман. Лапка была хоть скрюченная, но гладкая и вошла в Сноузи без труда и застряла.

— Ой боже, ой… Да, да, вот так! Еще нет! Глубже! А-а-а…

Через палку я чувствовал биение Сноузиного тела на полу. Она лупила по нему руками, и ногами, и коленями. Она все дальше уползала от меня, очевидно, пытаясь слезть с палки, но ей это не удавалось, и она тащила меня за собой. Потом я услышал звук разбитого стекла. «Накрылся электрический камин», — подумал я. В этот момент зажегся свет.

— Tы не Григорий, — прозвучал голос над моим ухом.

Я повернул голову в направлении голоса и увидел бабушку в бигудях и норковой шубке. У нее во рту теперь были протезы.

— Нет, — признался я.

— Кто ты?

— Я его сын.

— А где Григорий?

— В Мексике.

— Что он делает в Мексике?

— Купается в океане.

— Один?

— Нет, с мамой.

— Как зовут твою маму?

— Инна.

Она развернулась и направилась к дверям.

— Ты очень громко стучал по полу, — сказала она, не оборачиваясь. — Я думала, что-то случилось. Заканчивай все это. Я так не смогу уснуть.

Я проследовал за дамой и закрыл за ней дверь на замок, затем пошел в туалет и помылся. Я взял рулон бумажных полотенец, жидкого мыла, чайник с теплой водой и большую салатницу.

Сноузи не двигалась. Я аккуратно высвободил из нее палку и тщательно все помыл. Я прислонил Сноузи к дивану и лег на него с закрытыми глазами. Вскоре я услышал мычание у себя под подбородком и, приоткрыв глаза, увидел устраивающуюся на мне Сноузи. Все тело ее дрожало. Я попытался высвободиться, но она с яростью в глазах прыгнула на меня и ухватилась руками за диван.


На время меня не стало. Я отправился в недолгое путешествие через огромные неисследованные просторы посткоитального восторга, требующего абсолютного одиночества, к которому Сноузи, увы, не питала ни доли уважения. Сноузи была ненасытной, и мы повторили то же самое опять, и опять, и опять. Последние три «опять» как-то слились друг с другом и ничем особым не закончились. Пиноккио был мертв. На его месте сейчас находилось что-то странное, вызывавшее в душе моей горькое сожаление. Это «что-то» болталось вверх и вниз, как потерпевший крушение моряк в открытом море. Редко и без всякой надежды он выпрямлял свою пожеванную шею, приоткрывал свой слипшийся глаз в поисках желанного берега или корабля. Все это время Сноузи теребила его, плевала на него, садилась на него и умудрилась громко кончить восемь или десять раз от своей руки, потом от моей руки, потом от куриной лапы. Лишь иногда я просил ее не стучать по полу, но она меня не слышала.

Я потерял ощущение времени. Вести ему счет мне помогали разве что диски, которые что-то побуждало меня переставлять. Шуберт, Глинка, Брамс были волокнами, сплетенными в невидимую ленту, соединявшую меня с любимым недостижимым берегом. На том, что играло сейчас, было написано: Рихард Вагнер, «Кольцо Нибелунга».

«Хо-хо! Хо-хо! Хо-хей!» — радовался тенор. Возможно, в Сноузи где-то текла немецкая кровь, потому что после каждого «хо-хо!» она кусала меня за яйца.

Она прилипла ко мне, как плохая привычка, сбросить которую не было надежды, и вдруг внезапно на горизонте я увидел корабль с прочной мачтой, быстрой командой и с именем, которое каждый попавший в беду сердцеед обязан хранить в нагрудном кармане своей памяти — Александр Шуркин.

Я спросил у Сноузи, не возражает ли она, если мой добрый друг приедет к нам и доставит ей очень много удовольствия.

— В рот не кончать, — сказала она с улыбкой.

Я позвонил Шуркину и объяснил ситуацию и условия. Он думал, что мы с ней будем завтра. Нет, напомнил я, завтра — Нимф, сегодня — Сноузи. Не важно. Корабль отправился в плавание. Оркестр осторожно начал играть Похоронный марш Зигфрида.

Сноузи опять кончила и высвободила из себя мой кулак. Она легла на одеяло передохнуть. Таких перерывов за этот вечер было много, и длились они не более пяти минут. В течение этого времени мы говорили о детях и взаимоотношениях. Я каждый раз боялся, что во время одного из таких прояснений она может передумать и отказаться от столь жизненно важной для меня поддержки, которая, я знал, проносилась сейчас сквозь красные светофоры всего лишь в нескольких кварталах отсюда. Я перевернул ее на живот и вставил куриную лапу в первое принявшее ее отверстие. Сноузи захихикала и вздохнула.

В дверь постучали. Я открыл ее и увидел Шуркина, укутанного в облако сигаретного дыма. Вытянув шеи и возбужденно пережевывая деснами сигареты, за ним толпилась компания дамочек в ночных рубашках. Они было двинулись за ним, пытаясь заглянуть внутрь, но Шуркин с отточенной клубной пронырливостью перекатился через порог и запер за собой дверь.

Я спросил, как ему удалось проникнуть в дом. Он объяснил, что группа, толкавшаяся за ним перед дверью, митинговала в фойе в ожидании одиннадцати часов, когда они могли позвать полицию. Еще одна, в бигудях и норковой шубе, маршировала взад-вперед перед домом, высматривая полицейскую машину. Увидев Шуркина и выпытав у него, куда он идет, она незамедлительно рассказала ему про пирог, шум, голую женщину на полу в квартире управдома и про странного человека, утверждавшего, что он его сын и тыкавшего в женщину палкой. Шуркин уверил даму, что он осведомлен о ситуации и что нет никакой надобности вмешивать в это дело полицию. Как факт, он, Шуркин, здесь находится именно для того, чтобы решить все мирным путем, и все, что ему требуется, — это полчаса времени.

Я ему в свою очередь сказал, что полчаса будет недостаточно, чтобы решить все мирным путем. В ответ Шуркин изогнул брови дугой, но, увидев палку, мягко опустил их на глаза, в которых мелькнула шкодливость.

— Он тоже доктор? — промурлыкала Сноузи, увидев Шуркина.

— Да, — сказал я, выбирая следующий диск.

— Такой же добрый, как ты?

— Лучше, — сказал я.

— Вообще-то я делаю надгробья, — сказал Шуркин своим темно-коричневым голосом.

— Своим огромным членом, — поспешил обнадежить я Сноузи.

— Хорошо-то как! — воскликнула Сноузи.

— А ты чем занимаешься, любовь моя? — спросил Шуркин, снимая брюки.

— Сноузи — маникюрша! — сказал я с нетерпением и жестом поторопил Шуркина.

То, что Сноузина попка гостеприимно торчала в направлении Шуркина, меня ничуть не успокаивало. Женщины ветрены. Сноузи могла передумать в любую секунду. Какой-нибудь таракашка мог застрять лапкой в одной из ее извилин и по злобе напомнить ей, что она маникюрша, вегетарианка и не к лицу ей совокупляться с дантистами и гробовщиками в доме для малоимущих старух под «Кармину Бурану».

Я поверить не мог, но они оба посмеялись над моей поспешностью и, отмахнувшись, принялись за дело. Я попросил их не сорить, а Шуркина — постараться не поддаваться на соблазн и не бить Сноузи по хребту.

Покидая комнату, я с облегчением увидел, как Сноузи запрыгнула на Шуркина, как вытащенный из проруби ши-тцу. Помимо того что с меня была снята ответственность за Сноузи, я был обрадован еще и тем, что член Шуркина не был так уж сильно больше моего, как он часто намекал, без всякого на то основания и возможности с какой-либо достоверностью их сравнить. Толще? Возможно, но уж явно никак не длиннее. Мой же, и это умиляло, смотрел на мир с куда более весело задранной головой. Да, Шуркин весил больше и, когда дело доходило до секса, был легендой, не обремененной ни моралями, ни аллергиями, и признаюсь, когда его таз обрушился на Сноузин, ее лицо было таким, будто она делала маникюр самому Дракуле.

                                       * * *

У моей бывшей ассистентки Нимф было двое детей. И еще у нее была Базедова болезнь. У нее также были длинные зубы, руки и ноги и всегда потные ладошки. Она носила очки с толстенными линзами, и потому казалось, что ее глазные яблоки наполовину свисают из орбит. Ее полное имя было Нимф Аманьяк — мне бы очень хотелось знать, на чем были ее родители, когда решали, каким именем назвать свою дочь — и, как она предупредила, было подстать ее нимфоманскому темпераменту, и еще, что ее оргазмы до смерти пугают мужчин. В первый наш раз мы неустанно трудились, пытаясь уловить хотя бы тень одного из них, но по окончании шестичасового марафона я ничего особенного не увидел.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 288
печатная A5
от 530