электронная
18
печатная A5
614
18+
Последнее слово

Бесплатный фрагмент - Последнее слово

Книга первая

Объем:
604 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4496-2037-8
электронная
от 18
печатная A5
от 614

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Об авторе

Людмила Гогутлова-Гулян

Уроженка Кабардино-Балкарии, маленькой, замечательно красивой горной республики на юге России, в шутку называет себя дважды эмигранткой. За год до развала СССР переехала в Армению, где последующие шесть лет вкушала прелести блокадного существования. В 1996 мужу, ученому-физику, предложили работу в США. С тех пор семья проживает в тихом, лесистом местечке штата Мэриленд.

Предисловие

Все началось с романа Элизабет Чедвик «Величайший рыцарь», посвященного одной из выдающихся политических фигур Англии конца двенадцатого-начала тринадцатого веков — Уильяму Маршалу, графу Пемброк, насыщенная удивительнейшими событиями и приключениями жизнь которого и по сей дей день вызывает незатухающий интерес любителей истории.

За ней последовали другие книги Элизабет. Написанные в живой манере, изобилующие историческими фактами и вызывающие глубокие эмоции произведения Чедвик подтолкнули меня к поискам освещавших средневековую Англию авторов. Так я открыла для себя американскую писательницу Шэрон Кей Пенман.

Работы Пенман насчитывают серию романов о династии Плантагенетов: Генрихе II и его сыновьях Генрихе Молодом, Ричарде Львиное Сердце, Джеффри и Джоне Безземельном. Самой захватывающей для меня стала трилогия о противостоянии английских королей и принцев Уэльса: Лливелина Великого, его сына Давида и внука Лливелина Последнего.

История многовековой борьбы валлийского народа против захватнической политики Англии увлекла меня настолько, что, не довольствуясь романами, я взялась за изучение исторических трудов. Это оказалось делом непростым: во времена раннего средневековья официальной хроники как таковой не существовало. Основными источниками знаний являлись монастыри, многовековые записи которых, к сожалению, были практически полностью утеряны после проведенной Генрихом VIII в 1535—1539 гг. церковной реформы: разгневанный отказом Папы Римского Климента VII аннулировать его брак с бездетной Екатериной Арагонской, в 1532 году король разорвал связь с папством. После чего издал указ о закрытии монастырей и последующей конфискации монастырского имущества: процесс сопровождался погромами, грабежами и осквернением святых реликвий. Единственными подлинными историческими свидетельствами на сегодняшний день остаются труды теолога и путешественника Жеральда Камбрийского, и написанная валлийскими монахами «Хроника Принцев». К ним же можно отнести и летопись жизни Уильяма Маршала, созданную по приказу его сына, Уильяма-младшего, уже после смерти величайшего из рыцарей. Более полную хронографию средневековой Англии можно проследить с четырнадцатого столетия; все произошедшее до того — лишь обрывочные сведения, разрозненные факты и неподтвержденные предположения. Работа над книгой вылилась в двеннадцать лет. Средневековый быт разительно отличался от современного; мне пришлось изучать не только историю событий, но и геральдику, рыцарский этикет, законы, обычаи, монастырский быт, медицину, а также зоологию и ботанику средневековья. Жизнь в те времена была сурова и жестока — как для бедняков, так и для знати: нескончаемая борьба за власть и могущество, заговоры, измены, войны, выметающие население голод и эпидемии…

Люди остаются людьми: и в те давние времена любили и ненавидели, смеялись и плакали, веселились и страдали. И в те времена мир делился на бедных и богатых, честных и лжецов, доблестных храбрецов и трусливых изменников. На книжных страницах передо мной прошли вереницы королей, королев, принцев, рыцарей, графов, архиепископов… При всей несхожести их объединяло одно общее свойство: неуемное стремление к власти и наживе. Средневековые герои могли отличаться самыми положительными чертами характера; однако власть в те времена определялась наличием земель и замков, и, как печальное следствие, сопровождалась непрекращающейся борьбой за преумножение и удержание завоеванного могущества.

Ричард Львиное Сердце, Уильям Маршал, Лливелин Великий, Саймон де Монфор… Великие полководцы, политики, воины. И просто мужья, отцы, братья, при жизни добившиеся громкой славы, и чьи имена навсегда останутся в истории человечества символом храбрости. Но рядом с ними были и те, что, прожив свои жизни с не меньшей доблестью, ушли безвестными, хотя их руками возводились и укреплялись мощь и благополучие знаменитых личностей.

Именно о них моя книга: о тех, кто по первому призыву вставал под знамена своих сюзеренов и оставался с ними до конца — победного или рокового. О благородных и мужественных, без колебания поднимавших свой меч в защиту слабых. О честных и бескорыстных, не стремившихся воспользоваться беспомощностью других. О верных и отважных, готовых отдать жизнь во имя спасения ближнего.

Ибо на таких безымянных героях держалась, держится и будет держаться вера в лучшее.

Пролог

Дамфрисшир, Шотландия, июнь 1178

Уильям пришел в себя от пронизывающего холода. Отяжелевшая, словно налитая свинцом голова гудела; частые удары сердца гулким эхом отдавались в ушах и висках. Попытка пошевелиться вызвала в правом бедре нестерпимую боль, от которой у него потемнело в глазах. Некоторое время он недвижно лежал на сыром земляном полу, выравнивая дыхание и чувствуя, как озноб пробирает его до костей: шотландцы разули его, отобрали плащ, кольчугу и тунику. Когда волна острой боли схлынула, он, стиснув зубы и сдерживая стоны, с трудом приподнялся на ослабевших, подламывающихся руках и отполз к каменной стене, к которой привалился спиной, тяжело дыша и обливаясь холодным потом.

Освоившийся вскоре с темнотой взор его различил контуры маленького помещения с крошечным оконцем под низким потолком. Кривясь от боли, он подтянул кверху подол длинной рубахи из грубого льняного полотна и, к своему удивлению, обнаружил, что бедро перевязано. Рана все еще кровоточила: холщовая повязка насквозь пропиталась кровью. От солоновато-приторного запаха крови его замутило. Уильям поспешно склонился набок; облегчившись, утерся рукавом и вновь прислонился к стене. На это ушли остатки его сил; охваченный противной мелкой дрожью, он прикрыл глаза, медленно проваливаясь в забытье и от всей души надеясь, что это конец.

Он погрузился в давящую на плечи и грудь тьму, непроницаемо-плотную, наполненную неумолчным шепотом — тихим и многоголосым, словно его вдруг окружила неразличимая в непроглядном мраке людская толпа. Внезапно перед ним ярким лучом вспыхнул свет; ослепленный, он зажмурился на мгновение. Проморгавшись, разглядел неясные очертания устремившихся к источнику света фигур-призраков. Он не видел лиц, только спины; среди них были мужчины, женщины, дети. Этот казавшийся нескончаемым людской поток подхватил его и увлек к широко раскрытой двери, за которой сияло неведомое светило. Уильям был уже перед порогом, когда толпа вокруг него вдруг разом растаяла. Он замер в нерешительности, растерявшись; затем неуверенно шагнул вперед. И тут в дверном проеме возникли двое. У него перехватило дыхание: в пожилой паре он узнал умерших несколько лет назад приемных родителей. Лица их были строги и торжественны. Он было потянулся к ним — чтобы обнять, но отец, вскинув ладонь, остановил его: «еще не время, сынок!» И дверь неожиданно захлопнулась, оставив его, одинокого и жалкого, в кромешной темноте.

                                                     * * *

Из вожделенного небытия его вырвали грубые прикосновения и громкая мужская речь на гаэльском. Уильям попытался было отмахнуться от чужих рук, но его довольно бесцеремонно встряхнули. Приступ невыносимой боли, буквально насквозь пронзившей измученное тело, полностью привел его в сознание. В этот раз он не сдержал стона; с трудом разлепив невероятно отяжелевшие веки, различил перед собой заросшее черной бородой лицо, хмурое и неприветливое. Кособокая, небрежно сколоченная дверь за спиной мужчины была распахнута, впуская внутрь сарая блеклый свет пасмурного дня; за ней под свинцово-мрачным небом виднелось подворье, на котором копошились куры.

Визитер был не один: двое других крепко удерживали его за плечи, не позволяя двигаться. Уильям сконцентрировался на коленопреклоненном возле него бородаче, который возился с его бедром; скосив глаза вниз, понял, что тот меняет повязку. Мужчина причинял ему сильную боль, но он терпел, молча, напрягшись и крепко стиснув челюсти. Бородач знал свое дело: быстро и умело он обмыл рану, смазал ее какой-то остро пахнущей мазью и наложил новую повязку.

День был сырой и промозглый, но Уильям не чувствовал холода; с висков его скатывались частые капли пота, влажная рубаха прилипла к спине. Все вдруг стало расплываться перед его глазами; предметы утеряли четкость, и назойливо бубнящие голоса переговаривавшихся рядом людей отдалились.

Возникшая в дверном проеме фигура на мгновение заслонила собой полосу света. Вошедший, приблизившись, склонился над Уильямом; уже теряя сознание, он понял, что это была женщина — юная и ангельски прекрасная.

                                                    * * *

Рана затягивалась, хотя он все еще не мог ступать на больную ногу. По распоряжению хозяина в углу сарая для него соорудили некое подобие постели: на сложенные доски набросали старых одеял, так что от ночной прохлады худо-бедно он был защищен. Кормили утром и вечером: когда хозяин, когда хозяйка — крепко сбитая, полная женщина с сурово насупленными бровями на круглом веснушчатом лице. Они не разговаривали с ним, только оставляли на неровно утоптанном земляном полу миску с варевом и кувшин с водой.

Уильям равнодушно принимал их заботу, понимая ее подоплеку: они собирались продать его. Или использовать в качестве раба, позарившись на его рост и недюжинную силу: тогда, в сражении, обороняясь до последнего, он уложил не одного противника; шотландцам удалось взять его только после того, как один из них, изловчившись, свалил его с коня сильным ударом копья в бедро — оружие попало в незащищенное место, чуть ниже разреза на кольчуге.

Хозяин, тот самый чернобородый, неоднократно пытался выведать его имя, но он отмалчивался, притворяясь, что не понимает гаельского, которым владел свободно: большая часть жителей Нортумберленда, столетиями представлявшего собой яблоко раздора меж английской и шотландской коронами и переходившего из рук в руки, свободно изъяснялась на гаельском. В намерения Уильяма не входило открывать хозяевам своего имени по той простой причине, что он не мог внести выкупа за себя, а торговаться за свою жизнь считал ниже своего достоинства: стоимость коня и вооружения, доставшиеся пленившим его шотландцам, была немалой, но это было все, чем он владел.

Вынужденные одиночество и молчание тяжким грузом давили на сердце; чтобы преодолеть приступы невыносимого отчаяния и отречься от ужасной действительности, он погружался в воспоминания своего прошлого.

Из глубин памяти он вызывал образы тех, кого считал своими родителями — вплоть до того рокового дня, когда умирающая мать, в предсмертном порыве стиснув его руку, призналась в том, что не они дали ему жизнь. «… прости, сынок, не могу оставить тебя одного… ты должен знать правду…» Они часто приходили к нему в снах: простые, бесхитростные мужчина и женщина, научившие его понятиям чести и справедливости, вере в бога и любви к ближним. Открывшаяся истина не изменила его к ним отношения. Скорее наоборот: он проникся еще большим уважением к людям, окружившим его заботой и лаской и вырастившим как собственного сына.

Как ни странно, чаще всего он думал о брате, которого не видел много лет; и воспоминания эти вызывали в его душе чувство горького сожаления о том, что превратности судьбы развели их по разные стороны. Иногда пред ним возникал смутный облик отца — его настоящего отца — в момент, когда припертый к стене неопровержимыми доказательствами, тот вынужден был признать его, тогда пятнадцатилетнего, своим сыном. И полные отчаяния и немой мольбы глаза Адама, у которого служил сквайром, и который оказался его сводным братом, когда оскорбленный и униженный подробностями окружавшей его прошлое грязной истории Уильям категорически отказался принять отцовское имя и заявил о немедленном отъезде — с тем, чтобы никогда не возвращаться. Что ж, думал теперь он с горькой усмешкой, так оно и вышло — вряд ли ему удастся вырваться из плена живым.

Рана его воспалилась; несколько дней он провалялся в горячке. Совершенно измученный и обессиленный, он решил уморить себя голодом в надежде ускорить свой конец, но подобный исход не удовлетворял хозяина, прикладывавшего немало усилий для его выздоровления. Поняв, что идет на поправку, Уильям изменил решение — он вознамерился бежать. Существование вновь обрело смысл; он отлеживался в углу своей маленькой каменной темницы, потихоньку набираясь сил и обдумывая возможные варианты побега.

Однако день, когда Уильяму впервые удалось самостоятельно, не цепляясь за стену, проковылять к окошку, завершился весьма трагично: шотландец явился к нему не один. Его сопровождали двое молодых, внешне похожих на него мужчин. Пока сыновья удерживали вырывающегося пленника, хозяин проворно надел на его здоровую ногу толстую железную цепь и закрепил ее конец во вбитом в стену кольце. Уильям сопротивлялся до полного изнеможения, но был еще слишком ослаблен ранением. Закончив, шотландцы ушли, оставив на полу пленника, дрожащего, униженного и совершенно отчаявшегося. Впервые, с тех пор, как повзрослел, он плакал — молча, зажмурясь и сдерживая рвущиеся из груди глухие рыдания; слезы скатывались вниз по его лицу, частые и горячие, и он чувствовал на губах их солоноватый привкус.

Дни шли — он давно потерял им счет. Длина цепи позволяла ему передвигаться по помещению. Рана затянулась, оставив на бедре безобразный шрам; он уже почти не хромал. Его еще кормили, хотя отношение к нему изменилось к худшему: все попытки хозяев заставить его работать оказались безуспешными — он не желал подчиняться. Каждый раз, когда закованного в цепи его выводили наружу, он застывал в неподвижном и угрюмом молчании, возвышаясь над своими захватчиками и отрешенно уставясь на простиравшуюся вокруг сочную, яркую зелень бескрайней шотландской равнины. И каждый раз дело заканчивалось тем, что рассерженный хозяин хватал палку и начинал избивать непокорного пленника, а затем приказывал сыновьям отвести его обратно в сарай.

Шотландец был зажиточным: сложенный из камня вместительный дом стоял на обширном подворье; поодаль располагались хлев, конюшня, кладовые и плетеный курятник. Сам хозяин, как и остальные члены семейства, никогда не сидел сложа рук. Все они трудились с раннего утра до темноты: мужчины охотились, ухаживали за скотиной, занимались сбором урожая ржи и овса; женщины возились по дому, на кухне и сыроварне. Но Уильям не собирался служить орудием обогащения своего тюремщика — даже под страхом смерти.

                                                    * * *

Наступила осень. Дни становились короче и прохладнее; по ночам иногда выпадали заморозки, так, что трава на подворье по утрам покрывалась инеем. Он часто просыпался от холода, и, пытаясь согреться, принимался кружить по помещению. Тяжелая цепь натерла ему ногу: на покрасневшей щиколотке образовались волдыри; чтобы облегчить боль, он вынужден был придерживать цепь рукой.

Наступил период дождей; воздух пропитался влагой, густой и тяжелой, и от сырости недавно зажившее бедро мучительно ныло — так, что порой он не мог уснуть.

Однажды утром его разбудили громкие голоса и конское ржание. Волоча цепь за собой, Уильям приблизился к окошку: двор был заполнен вооруженными до зубов верховыми. Среди них он разглядел хозяина и обоих его сыновей. Хозяйка что-то говорила склонившемуся к ней с высоты седла мужу; рядом с ними стояла женщина, на вид молодая. Внезапно он вздрогнул и напрягся: один из сыновей хозяина восседал на высоком рыжем жеребце, в котором он признал своего скакуна! Конь выглядел сытым и ухоженным, и он почувствовал себя почти счастливым: что бы не случилось с ним самим, верному другу его не придется страдать. В этот момент хозяин склонился к жене; погладив ее по щеке, пришпорил коня. Шумный отряд выехал за ограду: шотландцы отправлялись на очередной разбой.

В тот день его забыли покормить. Следующим утром в сарае появилась замеченная им минувшим днем во дворе женщина. Помедлив у порога, она вошла — робко, опасливо косясь на пленника, скорчившегося в углу на куче грязного, кишащего блохами тряпья. Он притворился спящим, наблюдая за ней сквозь опущенные ресницы. Приблизившись, женщина наклонилась, чтобы поставить миску на пол. Она оказалась совсем молоденькой — лет пятнадцати, не больше. Темные волосы ее были заплетены в длинные косы, лицо поражало тонкостью черт и белизной кожи. Раскосые серые глаза в обрамлении густых черных ресниц с пугливым любопытством разглядывали пленника, белые зубы прикусили нижнюю губу. У него захватило дух — она была тем самым ангелом из его видения!

Пораженный, Уильям пошевелился. Цепь лязгнула, и испуганная девушка, ойкнув, опрометью бросилась к двери. Сдерживая дыхание, он следил за ее грациозными движениями и развевающимися за спиной косами. Ему понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя. Он присел; заметив миску, потянулся к ней. Сжимая посудину обеими руками, тешил себя мыслью, что руки красавицы совсем недавно касались ее.

С волнением ждал он вечерней кормежки, но к нему заявилась хозяйка — как всегда, хмурая и раздраженная. Даже не взглянув на него, она небрежно поставила еду на пол, прямо у порога и с грохотом захлопнула дверь. Горькое разочарование, почти отчаяние охватило его — он так надеялся увидеть ее!

Она пришла утром. Такая же пугливая и осторожная. Уильям не стал притворяться и встретил ее сидя. При виде пленника, внимательно наблюдавшего за ней синими глазами, светившимися на грязном, изможденном, заросшем темной бородой лице, она замерла, испуганно прижимая к себе плошку с едой.

Они долго смотрели друг на друга. Когда же он решился заговорить с ней, со двора послышался громкий нетерпеливый оклик:

— Эллен!

Девушка пришла в себя; стремительно приблизившись, протянула ему миску и так же стремительно убежала. Волна торжества всколыхнулась в его груди: она не поставила еду на пол, она передала миску ему в руки! Варево из объедков, которым его обычно кормили, в тот день показалось ему райским угощением. Неожиданно для себя он обнаружил в нем кусочки мяса, вкус которого уже успел позабыть за то время, что находился здесь: очевидно, она припрятала мясо за обедом и украдкой, чтобы не видели домочадцы, добавила в его похлебку.

Уверенный, что девушка будет приходить к нему по утрам, Уильям не ждал ее вечером. И вздрогнул от неожиданности, разглядев ее изящный силуэт в полутемном в наступивших сумерках дверном проеме. Сам того не ожидая, он резко поднялся ей навстречу. Громкий звон цепей напугал ее, и она невольно отшатнулась при виде пленника — такого высокого, что ей пришлось запрокинуть голову, чтобы взглянуть ему в лицо.

Он разлепил сухие потрескавшиеся губы и тихо, хрипло произнес по-гаельски:

— Не бойся, — это были первые его слова за все месяцы плена.

Девушка смутилась: свет лампы, которую она держала в руке, позволил ему разглядеть окрасивший ее высокие скулы румянец. Потупившись, она сунула посудину ему в руки и торопливо пошла к двери. Перед тем, как выйти, она приостановилась на мгновение и обернулась — в полумраке блеснули ее глаза.

                                                    * * *

Эллен продолжала носить ему еду и после возвращения хозяина. Поход шотландцев, вероятно, оказался не столь удачным: сам хозяин и один из сыновей его получили ранения в стычке — Уильям видел, как их снимали с лошадей и вносили в дом, так что некоторое время он был избавлен от битья. Воспользовавшись удобным случаем, Эллен осмелела: почти каждый день он находил в миске какое-нибудь лакомство — ломтик рыбы, косточку с остатками мяса; иногда ей удавалось пронести для него кусок хлеба.

Дни его были заполнены ожиданием кормежек: только тогда он мог видеть ее. Заслышав с подворья легкие шаги, он устремлялся к окошку и, притаившись у стены, с жадностью следил за ее приближением, так, чтобы никто другой не заметил его уловки. Они не разговаривали — просто смотрели друг на друга. Затем она передавала посуду пленнику и уходила; и вновь он приникал к окошку, взором провожая тонкую, гибкую фигурку в простом темном платье.

И настал день, когда руки их нечаянно соприкоснулись. Эллен испуганно отдернула свои и торопливо выбежала. Когда это произошло вновь, она вздрогнула, но рук не отняла. Затаив дыхание, они не сводили друг с друга горящих глаз. Большие ладони его накрыли ее маленькие, удерживавшие миску — она чувствовала, какие они горячие и сильные. Сердце ее вдруг заколотилось с такой силой, что на мгновение ей почудилось, будто оно вот-вот выскочит из груди.

— Как тебя зовут? — шепотом спросила она, тщетно стараясь унять дрожь и в душе благословляя царивший в помещении спасительный полумрак, скрывавший разлившуюся по ее лицу краску смущения.

— Уильям, — шепнул он в ответ. — Уильям Лэнгли.

Белые зубы сверкнули в улыбке, и в следующее мгновение ее уже не было рядом с ним. Но звук голоса ее и прикосновение тонких девичьих пальчиков наполнили его сердце невыразимым восторгом.

Утро следующего дня сопровождалось шумом и гвалтом: хозяйское семейство отправлялось куда-то в полном составе. Мужчины оседлали лошадей; для хозяйки подали мохноногого пони. Уильям в волнении пытался отыскать среди них Эллен, но не увидел ее. Она вышла из дому прямо перед отъездом родных, чтобы попрощаться с ними. Хозяйка, видимо, давала ей наставления, потому что внимательно слушавшая ее девушка время от времени послушно кивала. Одновременно сам хозяин толковал с работниками — и те так же покорно кивали в ответ. Наконец, группа потянулась со двора; он проводил их глазами, как всегда, прижимаясь к стене у окошка.

Ближе к полудню он заметил Эллен, направлявшуюся к его сарайчику с большой бронзовой лоханью в руках. Она поставила ее на земляной пол и, ни слова не говоря, вышла. Уильям недоуменно смотрел на посудину, не понимая. Но тут шаги раздались вновь: она втащила два больших деревянных ведра с водой, которые опустила рядом с лоханью — на водной поверхности одного из ведер плавал ковшик.

— Я согрела воду, — распрямившись, сообщила она. — Вымойся и смени одежду, — и удалилась, прикрыв за собой низкую кособокую дверь.

Подступив, он попробовал воду пальцем — она действительно была горячей! Не теряя времени, сбросил с себя полуистлевшие лохмотья. Сменная одежда вместе с льняным полотенцем была в лохани; он выложил их и ступил в лохань, придерживая цепь рукой.

Уильям мылся долго, с наслаждением, бережно выливая на себя воду. Это было замечательно — вновь почувствовать себя чистым! Он обтерся полотенцем, при этом стараясь не касаться большого, рваного рубца на правом бедре, и развернул одежду — грубую полотняную рубаху и штаны, изношенные, но чистые, в которые и облачился. Рукава и штанины оказались коротковатыми, но он не обратил на это внимания. Связав в узел грязные лохмотья, он присел в свой угол в ожидании Эллен.

Она принесла с собой ножницы и гребенку. Усадив его на перевернутое ведро, принялась вычесывать вшей, после чего подрезала отросшие за время плена волосы и бороду. Он сидел смирно, боясь пошевелиться — прикосновения ее рук доставляли ему невероятное наслаждение. Закончив, Эллен принесла метелку, собрала волосы с полу и вынесла их вместе с тряпьем, что он снял с себя. Унесла пустые ведра. А когда хотела подтащить лохань с грязной водой к двери, решительным, но мягким движением он отстранил ее и, с легкостью подняв тяжелую посудину, отнес к выходу и выплеснул воду за порогом.

Со смущенной улыбкой девушка разглядывала совершенно преобразившегося пленника.

— Я не думала, что ты так молод! — воскликнула она.

Вечером вместе с ужином она принесла ему пару старых одеял, которыми заменила грязные — она собиралась выстирать их на следующий день.

В ту ночь впервые за все время плена он уснул спокойно.

                                                    * * *

Хозяин выздоровел, однако о пленнике словно позабыл. Он частенько выезжал куда-то в сопровождении сыновей, и к нему стали наведываться гости. В доме чувствовалась напряженная суета; сам не зная отчего, Уильям забеспокоился. Чутьем он понял, что каким-то образом это связано с Эллен: все эти дни она была скованной и печальной. Приходя, она уже не улыбалась, и старательно прятала от него глаза.

Причину он понял через неделю: в один из дней во дворе показалась группа всадников во главе с молодым, богато одетым шотландцем на великолепном вороном скакуне. Его встречала с почестями вся семья; рослый, высокомерный и дерзкий, он громко смеялся и много говорил. Припав к окошку, пленник следил за всем этим, теряясь в догадках.

Спешившись, шотландец с подчеркнутым почтением поздоровался с главой семейства и его сыновьями. Затем хозяйка подтолкнула к нему Эллен, бледную, не поднимающую глаз. И гость склонился перед нею, после чего завладел рукой девушки и прижал ее к губам — даже на таком расстоянии Уильям заметил, как она изменилась в лице. Шотландец требовательно взмахнул рукой — к нему подступил один из его свиты, удерживая на почтительно вытянутых руках подбитую лисьим мехом накидку. Набросив одеяние на плечи Эллен, гость вновь взял ее за руку и, сопровождаемый свитой и оживленно галдевшими хозяевами, прошел с нею в дом.

Страшная мука исказила лицо пленника; он глухо, обреченно застонал и, привалившись к стене, мешком осел на пол.

                                                    * * *

В тот вечер она не пришла. Когда Эллен появилась в сарае утром, она нашла пленника лежащим в углу, лицом к стене. Он не пошевелился при звуках ее шагов. Она бережно поставила миску около него, думая, что он спит, и тихонько удалилась. Однако вечером обнаружила его в прежней позе — и еда осталась нетронутой. Девушка помедлила; решившись, приблизилась и склонилась над ним. Скудный свет лампы высветил его широко раскрытые, отрешенно уставившиеся на стену глаза.

— Уильям, — тихонько окликнула она.

Он слегка вздрогнул, но не взглянул на нее, только задышал часто и шумно. Тогда она, набравшись смелости, робко коснулась его плеча. И почувствовала, как он напрягся.

— Уильям, ты болен?

— Уходи, — его голос был глухим и безжизненным.

Девушка выпрямилась. Некоторое время нерешительно смотрела на него. Губы ее задрожали, на глаза навернулись слезы.

— Прошу тебя, Уильям! — с мольбой прошептала она.

— Уходи, — повторил он. — И не утруждай себя больше — я не стану есть.

Она медленно пошла к двери, с отчаянием оглядываясь на его неподвижную фигуру. По бледным щекам ее струились слезы; сдерживая всхлипы, она закусила нижнюю губу.

                                                    * * *

Время словно остановилось для него. Он не чувствовал ни холода, ни голода, но душа его под оцепеневшей телесной оболочкой разрывалась от острой и мучительной боли. Впервые он полюбил, и впервые переживал горечь безумной ревности. И, осознавая свое бессилие, сокрушался, что остался в живых.

Глубокой ночью до него донесся стук выдвигаемого дверного засова. Уильям не поднял головы. Он слышал чьи-то шаги, но в темноте не мог разглядеть визитера, который, позвякивая цепью, возился у кольца в стене. Безучастный, он неподвижно сидел в своем углу и равнодушно ждал.

С приглушенным звоном цепь упала на земляной пол. Припозднившийся гость приблизился к пленнику.

— Уильям!

Он ошеломленно вскинулся. Эллен опустилась перед ним на колени и затеяла в темноте непонятную возню с его оковами. Он все еще не понимал.

— Что ты делаешь?

— Шшш, — предостерегающе прошептала она, не отрываясь от своего занятия. — Потом!

Вскоре он почувствовал себя свободным: с мягким металлическим звяканьем цепь скрутилась у его ног. Девушка ощупью нашла его руку и увлекла за собой к двери. Это было непривычно для него: передвигаться без звона и неприятной тяжести сковывающей его цепи.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 18
печатная A5
от 614