электронная
54
печатная A5
422
16+
Польская супруга Наполеона

Бесплатный фрагмент - Польская супруга Наполеона

Объем:
238 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4474-7967-1
электронная
от 54
печатная A5
от 422

Она не будет для Наполеона случайной любовницей, она будет занимать совершенно особое место, она будет посланницей своего народа при императоре, его польской женой.

Фредерик Массон

«Наполеон и его женщины»


Она войдет в историю как «единственная женщина, которую по-настоящему полюбил Наполеон», или «единственная женщина, которая действительно полюбила Наполеона».

Рональд Делдерфилд

«Жены и любовницы Наполеона»

Глава первая
Юная графиня Валевская

Мария Валевская, урожденная графиня Лончиньская, родилась 7 декабря 1789 года (в некоторых источниках — 1786 года) в Кернози — полудеревне, полугородке неподалеку от Ловича.

Биограф Марии Валевской Мариан Брандыс описывает Кернозю так:

«Зеленая базарная площадь, несколько старых облупившихся каменных домов, свежие красные пятна новых строений. Рядом с базаром — каменный костел с остроконечной башней. Дальше — белый, в духе классицизма, барский дом, в котором жила с матерью, братьями и сестрами Марыся Лончиньская, впоследствии жена камергера Валевского».

Как видим, ничего примечательного — городок, как городок. Таких тысячи не только в Польше, но и в любой другой стране: тихих, неприметных, скучных, не имеющих ни малейшего шанса прославиться, если только рядом с ними не пройдет какое-нибудь, например, великое сражение. Ну, на самом деле, кто бы знал в ином случае те же Аустерлиц или Ватерлоо?

Да и Лович мало чем отличался от Кернози. Правда, он был покрупнее и подревнее, имел католический собор и монастырь бернардинок, но все равно: провинция — есть провинция. История — в прошлом, а будущего как-то не просматривалось никакого.

Мария была дочерью Мацея Лончиньского, и происходила она из знатного, старинного, но обедневшего дворянского рода. Отец ее умер, оставив пани Эву Лончиньскую, урожденную Заборозскую, с семью детьми на руках. Мария была четвертым ребенком в этой многодетной семье. Старше ее были братья Бенедикт-Юзеф, Иероним и Теодор, младше — сестры Гонората, Антонина и Уршуля-Тереза.

По всей видимости, Иероним, Гонората и Уршуля-Тереза не дожили до зрелых лет. Во всяком случае, никакой информации об обстоятельствах их жизни не сохранилось. Зато осталось довольно много сведений о братьях Бенедикте-Юзефе, который был старше Марии на девять лет, и Теодоре, который был старше на год. Оба они станут офицерами и еще окажут определенное воздействие на судьбу сестры.

* * *

Воспитывалась Мария овдовевшей матерью в ветхом особняке, в разоренном поместье. Подобно мягкому, послушному воску, она переняла все недостатки юных провинциалок, однако в наследие от матери ей достались и удивительная сердечная доброта. При этом такое воспитание не только не усыпило в ней великодушных порывов, — напротив, они развились сверх всякой меры. Мария росла на редкость страстной натурой, ее впечатлительная душа очень нуждались в упорядоченной системе идей, и она получила их. Дело в том, что семья Лончиньских относилась к числу патриотически настроенных кругов польского общества (старший брат Марии сражался за свободу своей страны под знаменами Костюшко), поэтому с юных лет, когда девочки интересуются только куклами, да нарядами, ее уже волновала судьба Польши.

Уже здесь следует отметить, что в ту пору Польша уже много лет, как прекратила свое существование. На карте Европы не было такой страны, а то, что раньше ей было, теперь поделили между собой Австрия, Пруссия и Россия.

Строго говоря, уже со времени правления Петра I Россия фактически диктовала свою волю некогда грозной Польше. В 1763 году, опираясь на силу русской армии и поддержку Пруссии, с которой ради этого был заключен союзный договор, Екатерина II добилась избрания на польский престол своего ставленника Станислава-Августа Понятовского. Но через пять лет положение обострилось. Против России выступила конфедерация польских магнатов, но войска под командованием знаменитого полководца А.В.Суворова довольно быстро сумели справиться с противником. Однако Австрия и Пруссия не позволили окончательно покорить эту страну, договорившись совместно поддерживать существовавший в Польше политический строй. Так возник новый союз, приведший, в конечном счете, к первому разделу Польши.

По первому разделу Польши Россия получила наиболее обширные территории польской Ливонии и части Белоруссии, Австрии досталась Малопольша, а Пруссии — Великопольша. Оставшееся небольшое Польское государство осталось в зоне русского влияния и на протяжении ряда последующих лет фактически управлялось не столько королем Станиславом-Августом, сколько русским послом в Варшаве.

После Великой французской революции ее отголоски докатились и до Польши. Дождавшись, когда Австрия и Пруссия увязли в войне с Францией, Екатерина II весной 1792 года двинула в Польшу русские войска. Кампания для русских была недолгой и победоносной. В результате, в апреле 1793 года был провозглашен новый раздел Польши, согласно которому к Пруссии отошли крупные города Гданьск и Познань, а к России — Восточная Белоруссия и Правобережная Украина. В ответ на это в Польше вспыхнуло широкомасштабное патриотическое движение во главе с Тадеушем Костюшко. Поначалу восставшим даже удалось добиться некоторых успехов, но вскоре, после того как против них выступили австрийская и прусская армии, а командование русскими войсками вновь принял Суворов, стало ясно, что дело их обречено.

В октябре 1795 года с Польским государством было окончательно покончено: по третьему разделу Польши Австрия получила часть польских земель с городом Люблином, Пруссия — Варшаву, а Россия — Западную Волынь, Западную Белоруссию, Литву и Курляндию.

По словам историков Эрнеста Лависса и Альфреда Рамбо, «катастрофа, уничтожившая Польшу, была тем более трагична, что все три участника дележа в свое время поочередно состояли в вассальных отношениях к Польше либо потому, что были ей обязаны, либо потому, что испытали на себе силу ее победоносного оружия. Польша некогда держала в вассальной зависимости Пруссию, спасала от турецкого султана Австрию, и знамена ее развевались на стенах Москвы».

В результате, многие польские патриоты предпочли эмиграцию и, как старший брат Марии, предложили свои услуги французской революции. Оставшиеся же вынуждены были подчиниться воле победителей.

В Галиции поляки имели основания рассчитывать, что воспоминания о некогда оказанных Австрии услугах смягчат их положение, но они ошиблись в расчетах. Комиссар австрийского императора Баум оказался человеком безжалостным и потребовал принести присягу на верность. Кто-то, как, например, Люблинский воевода, уклонился от подобного унижения путем самоубийства, кто-то вынужден был покориться. Последовали аресты, казни, повсеместно был введен ненавистный полякам немецкий язык. Таким образом, новые хозяева пытались стереть даже само имя Польши и любое напоминание о ней.

Вынужденная отказаться от политической жизни, польская шляхта посвятила себя в основном земледелию. С другой стороны, и тут надо отдать должное императору Иосифу II, австрийская администрация освободила польских крестьян от крепостной зависимости и уравняла в правах католиков и православных.

Территория, доставшаяся Пруссии (сюда входила и Варшава, столица уничтоженного государства), подверглась невиданной эксплуатации: были повышены налоги, отобрано в казну церковное имущество, все польские чиновники были заменены прусскими. На конфискованных государственных землях стали расселяться немецкие крестьяне. Здесь, как и в Галиции, польские крестьяне, найдя защиту от злоупотреблений панства, быстро приспособились к новому режиму, а недовольное дворянство уединилось в своих имениях.

В русской части Польши правительство имело возможность совершенно парализовать польское влияние, однако оно и не помышляло об этом; у него не было ни прочной административной системы, ни чиновничества, пригодного для выполнения подобной задачи. Тут с побежденными попеременно обращались то гуманно, то грубо. Представители знатных фамилий должны были унижаться, чтобы сохранить свои имения; имели место и конфискации, и ссылки в Сибирь, и вынужденное обращение в православие. Однако, как бы то ни было, шляхтичи в русских областях сохранили свое привилегированное положение, и их галицийские собратья не раз взирали на них с завистью.

Если императрица Екатерина обошлась с побежденными поляками резко, то Павел I изменил отношение к ним: он освободил руководителей восставших Тадеуша Костюшко, Юлиана Немцевича, Капостаса и других, вернул на родину тысячи сосланных, доверил пост посла в Сардинии молодому Адаму Чарторыйскому. Последний в своих «Записках» писал о русских, что они сначала представлялись «существами чудовищными, зловредными и кровожадными, с которыми нельзя было иметь дела без отвращения», однако потом «пришлось признать, что они нисколько не хуже других, что и среди них есть люди учтивые, приветливые и что иной раз нельзя не платить им дружбой и благодарностью».

Император Александр I стал продолжателем дела Павла I. Он вернул из Сибири сосланных, пригласил поляков в русский Сенат, назначил из их среды губернаторов в те губернии, которые входили раньше в состав республики, назначил своего друга Адама Чарторыйского помощником государственного канцлера Воронцова, а когда тот заболел и удалился в деревню — управляющим Министерства иностранных дел.

Об истории Польши можно было бы рассказывать еще очень долго, но не это является главной целью данного повествования. Главное для нас заключается в том, что семья Лончиньских всегда относилась к числу наиболее патриотически настроенных кругов польского общества, и уже в самом юном возрасте Мария имела возможность слышать разговоры о тяжелой судьбе отчизны и необходимости бороться за ее независимость. Ее старший брат Бенедикт-Юзеф сражался под знаменами Тадеуша Костюшко, а потом, когда Польша пала, отправился искать счастья в далекой Франции и там поступил на службу в так называемые Польские легионы, создававшиеся в армии генерала Наполеона Бонапарта.

Люди часто становятся заложниками собственных представлений о том, что правильно, а что неправильно. А представления эти сплошь и рядом транслируются от собственной семьи, окружения, то же, на чем вырос, по большей части, воспринимается как само собой разумеющееся и единственно возможное. Естественно, семейные настроения не могли не оказать влияния на формирование юной Марии. В результате, получилось так, что, по определению историка Фредерика Массона, «ее сердце знало лишь две стра­сти: религию и родину. Любовь, которую питала она к Богу, уступала по силе лишь любви к отчизне. Это были единственные побудительные начала в ее жизни».

Одним из ее преподавателей был господин Николя Шопен, будущий отец великого Фредерика Шопена. Так вот он даже записал как-то в дневнике:

«Откуда этот неумеренный энтузиазм? К чему проливать слезы над участью Польши, изучая Пунические войны?»

Мария была еще совсем маленькой девочкой, когда мать, занятая управлением не­большим имением, составлявшим все их состояние, отдала дочерей в Варшавский монастырский пансион. Там у девочек не было недостатка ни в книгах, ни в воспитателях, а их юные души формировались в самой строгой морали и религии. Кроме того, в монастыре они научились немножко французскому и немецкому языкам, немножко музыке и танцам.

При этом мать-настоятельница пансиона, где училась Мария, отпуская ее домой сказала, что ее «политические и патриотические интересы» (она именно так и выразилась) оказались сильнее религиозного призвания.

Итак, в пятнадцать с половиной лет Мария верну­лась в родительский дом не слишком ученой, но совер­шенно целомудренной. Девушкой она была живой, в высшей степени прелестной, одаренной характером замкнутым, но романтичным. Отличительными ее чертами были удивительная нежность и столь же удивительная чувствительность, сочетавшиеся с простодушием и добросердечием.

* * *

Привлекательная внешность довольно рано обеспечила Марии восторженных поклонников. В частности, известный писатель Фредерик Скарбек, который мальчиком часто бывал с матерью у соседей в Кернози, говорит в своих воспоминаниях, что в его памяти навсегда остались «редкая красота» и «невыразимая прелесть очарования» пятнадцатилетней Марии Лончиньской.

Генерал Колен в одной из своих книг о Наполеоне называет Марию «очаровательной и воздушной блондикой, которой все идет», а Франсуаза Трембицкая в «Мемуарах польки», изданных в Париже в 1841 году, пишет:

«Красота мадам Валевской была поразительной, и следующий факт может это подтвердить. Когда она осматривала памятники Лувра, один солдат, стоявший в карауле, попытался преградить ей выход. Удивленная, она посмотрела на него. «Мадам, — сказал галантный француз, — меня поставили здесь, чтобы я охранял Венеру Милосскую, а не для того, чтобы я позволил ей уйти».

Другая мемуаристка, знаменитая Анна Потоцкая (урожденная Тышкевич), внучатая племянница польского короля Станислава-Августа Понятовского, личность определенно злоязычная и недоброжелательная по отношению к Марии, в столь же лестных словах рисует ее беглый портрет:

«Она была так восхитительна, что напоминала собой головку Грёза. Ее глаза, рот и зубы были прелестны, ее улыбка была так пленительна, взгляд так кроток, а вся она была так обворожительна, что никто и не замечал неправильности черт ее лица».

Как только Мария вернулась к матери, один молодой человек, красивый, богатый и весьма привлекательный, попросил ее руки. Хотя он очень понравился Марии, она отказала ему. Почему? Да потому что он был русский, а его отец был одним из тех генералов, кто так угнетал ее любимую Польшу. По словам Фредерика Массона, «одного предложения, что она выйдет замуж за пруссака или русского, врага ее народа, православного или протестанта, достаточно было, чтобы вывести ее из обычного состояния ангельской доброты».

Короче говоря, двух мнений тут быть не могло — никогда она не согласится стать женой такого человека, каким бы красавцем он ни был!

Вскоре объявился и другой претендент, граф Анастаз Валевский — богатейший помещик, граф, владелец большого замка в Валевицах, близ Варшавы, но при этом угрюмый шестидесятивосьмилетний старик, уже успевший два раза овдоветь. По свидетельству Франсуазы Трембицкой, для Марии он «годился в дедушки». Во всяком случае, старший из его внуков был на девять лет старше Марии!

Но зато граф Валевский был сказочно богат. Во всяком случае, так казалось не избалованной в этом смысле Марии. Да и какие иные мнения тут могли быть, если в том округе, где жили Лончиньские, старый граф Валевский считался настоящим «сеньором», ему принадлежала здесь почти вся земля, у него был свой замок, а еще он был близок ко двору при покойном короле (там он служил камергером) и в торжественные дни на нем всегда красовалась голубая муаровая лента старейшего польского Ордена Белого Орла.

Валевские — это была очень древняя польская фамилия. Предок их, Лашек Валевский, участвовал в 1382 году в великопольской конфедерации. Адам Валевский был послан в 1577 году королем Стефаном Баторием приводить к присяге город Данциг (Гданьск).

Сигизмунд Валевский в 1701 году имел от брака с Марианной Конецпольской двух сыновей: Франца и Александра. Сей последний от брака с Викторией Быковской имел сына Станислава, женатого на Констанции Пордан. Сын их Богумил от брака с Юзефиной Венджик имел двух сыновей: Михаила и Станислава, а также дочь Констанцию, вышедшую за своего правнучатнаго брата Викентия Валевского.

В этой семье многие были женаты на своих родственниках. Вот и граф Анастаз Валевский был сыном Юзефа Валевского, родившегося в 1710 году, и Юзефы-Людовики Валевской. Эти Валевские имели дворянский герб в виде каменной колонны на красном поле с золотой короной на вершине колонны. Марии старик Анастаз, уже бывший дважды женатым и имевший от второго брака с Анной Пулавской сына Ксаверия, естественно, страшно не понравился. Вот что она написала тогда одной из своих подружек в Париж:

«Валевский продолжает надоедать мне своими знаками внимания».

Мать Марии, сознавая, что речь идет о выборе между жизнью в бедности и жизнью в богатстве, умоляла дочь быть практичной. Признаем, что это — не самая редко встречающаяся у людей ситуация. Доводы родителей вообще крайне редко совпадают с представлениями девушек о сказочных принцах на белом коне. Мария только попыталась намекнуть матери, что хотела бы поехать в бурлящий и так притягивающий своим духом свободы Париж, как та оборвала ее:

— Мне кажется, твой брат будет недоволен этой поездкой. Ты должна понять, что брат заменяет тебе теперь покойного отца, и ты должна советоваться с ним во всем.

Мария чуть не разрыдалась:

— Раньше ты мне никогда так не говорила. Что же случилось теперь?

На это мать ответила:

— Бенедикт-Юзеф не хочет, чтобы ты рисковала, ведь в Париже сейчас так неспокойно. Это не место для такого нежного создания, как ты, и в этом он совершенно прав.

— Но, матушка… — в отчаянии попыталась возразить Мария.

— И не спорь со мной! — перебила ее пани Эва Лончиньская. — Когда дети позволяют увлечь себя чувствам, они часто не знают, что для них хорошо, а что плохо. Те, у которых побольше жизненного опыта, всегда сумеют лучше позаботиться об их счастье.

И тогда Мария взорвалась:

— Это вовсе не брат запрещает мне ехать в Париж из опасения, что я выйду за какого-нибудь француза! Это ты хочешь выдать меня обязательно за поляка, которого сама мне выберешь, не считаясь с тем, полюблю я его или нет!

Ответом на это стала звонкая пощечина. У Марии началась нервная горячка, и она пролежала в бреду почти четыре месяца. Не успела она вполне оправиться, как ее уже отдали на заклание старому вдовцу.

* * *

Та, которую никогда не поддерживала мать и не защищал отец, сама себя вряд ли сумеет защитить. Такой и пожаловаться-то некому. В результате, в 1805 году, то есть в шестнадцать лет, Мария стала графиней Валевской, и именно под этой фамилией ей суждено будет войти в историю. Все долги семьи были тут же уплачены, родовое поместье восстановлено, а младший из братьев отправлен учиться во Францию. Пани Лончиньская довольно потирала руки, хваля себя в душе за то, что она так ловко провернула столь деликатное и выгодное дело.

Граф Валевский был воспитанным человеком, в этом ему следует отдать долное, и он не повел себя, как завоеватель. Он условился со своей новой тещей, что та сама даст ему знать, как только ее дочь полностью поправится и согласится с благосклонностью принять своего супруга. Как видим, пани Лончиньская сразу стала «брачной союзницей» старого графа, который и не подозревал о том, что она не сочла нужным советоваться на его счет с дочерью и даже не подумала, что это необходимо.

Смутно догадываясь, что недуг Марии вызван, быть может, тем, что ей пришлось подавить свое нежелание вступать в брак именно с ним, и чувствуя себя, в определенной степени, обиженным ее отношением к себе, старый граф, тем не менее, не имел пока что никаких оснований высказывать свою досаду.

Так называемый «медовый месяц» Мария провела с графом Валевским в Италии. Организовывая эту поездку, граф думал, что вдали от родного дома его молодая жена скорее свыкнется с мыслью, что свобода теперь потеряна. При ее склонности к уединению, — считал граф, — она быстро привыкнет к спокойной жизни, какую он ей уготовил, а если какие-либо романтические мысли сейчас еще и смущают покой ее души, то в Италии у нее будет достаточно времени, чтобы исцелиться от них.

И действительно, Италия — это такая страна, где пробуждаются чувства и обостряется восприятие. Старый граф был любезен с Марией, удовлетворял любые ее прихоти, и она, вроде бы, нашла его человеком вполне «добрым и приятным». В Италии она даже согласилась уступить старику-мужу и выполнить (возможно, один-единственный раз) свой супружеский долг.

Попробуем порассуждать немного об этом «странном» браке. Его прогноз был неблагоприятен с самого начала, так как был выбран, совершенно очевидно, «неправильный» партнер. В современной психологии подобный случай рассмотрен во всех подробностях. Женщина, которая в шестнадцать лет вышла замуж за почти семидесятилетнего старика, была просто вынуждена жить с ним. Смирившись, она, вероятнее всего, попыталась увидеть в нем отца. Многие дети из неполных семей всю свою жизнь живут, испытывая подспудную потребность в отце. Для Марии же это была не просто потребность, это была защитная реакция. Своего настоящего отца она почти не помнила, и в браке с заменившим его графом Валевским она даже была некоторое время счастлива, несмотря на практически полное отсутствие душеной и физической близости. Длилось это до тех пор, пока она сама не переросла эти свои детские комплексы. И только потом до нее дошло, какую все же ошибку она совершила, связав себя с пожилым мужчиной, который, несмотря на ряд, безусловно, приятных качеств, ничего для нее не значил. Совершенно естественно, что вскоре Мария почувствовала себя одинокой, ибо в душе ее слишком много места так и осталось незаполненным. В таких ситуациях обязательно приходит разочарование. Оно еще не равнозначно нелюбви, но образует ее источник, если только женщина не наделена исключительно редким даром терпимости, позволяющей и на такой ограниченной основе отыскать свое счастье. Но таких женщин немного, и большинство начинает жить в ожидании «настоящего» сказочного принца.

Граф Анастаз Валевский, вполне возможно, был очень хорошим человеком: добрым, все понимающим и нежным. Как и любой взрослый мужчина, много повидавший на своем веку, он прекрасно отдавал себе отчет в том, что это мимолетную влюбленность мы получаем в подарок, а брак — это дело серьезное, и его нужно шаг за шагом строить, не считаясь с затратами времени и сил. Для юной Марии он был во многих отношениях совершенством: известным, богатым, достойным восхищения. Однажды она даже пообещала ему:

— Анастаз, у вас доброе сердце, и я постараюсь любить вас так, как вы того заслуживаете.

Однако жизнь такова, что со временем недостающее обязательно становится у женщин заманчивой целью, тем, что они «на самом деле» хотели с самого начала.

* * *

Вопреки тому, что можно было бы подумать, старый граф оказался очень даже молодцом, и по возвращении в Польшу Мария подарила ему болезненного мальчика — сына Антония.

Теперь у нее был сын, и все буквально ожило вокруг. Отметим, что и этот феномен хорошо известен в женской психологии. В ситуациях, похожих на вышеописанную, все женские устремления обычно сосредотачиваются на ребенке, а сам муж становится им уже не нужен и даже начинает досаждать своими не то что требованиями, но даже одним своим присутствием. Как ни странно, но при определенных условиях ребенок становится источником отчуждения и даже утраты любви. Кстати сказать, подобное происходит даже у очень любящих друг друга людей, что же говорить о молодой женщине, у которой никакой любви к навязанному ей родственниками мужу никогда и не было?

Марии так хотелось, чтобы жизнь ее сына не была похожа на ее неудачную жизнь, чтобы он в полной мере реализовал свое право на счастье, которого сама она не знала. Но неужели этому ребенку придется, как и ей, жить на захваченной врагом земле, которую и отечеством-то назвать язык не поворачивался? Не­ужели, и ему придется переносить, подобно ей, рабство и вымаливать у победителей, как вымаливал в свое время ее отец, ти­тулы и богатство? Она так хотела, чтобы Антоний с гордостью называл себя поляком и был свободным человеком, но для этого ее Польша должна была вос­стать и освободиться.

К сожалению, Антония принялась нянчить многочисленная родня графа Валевского, которая была страшно далека от свободолюбивых умонастроений юной графини.

По словам биографа Марии Валевской Мариана Брандыса, в имении пана Анастаза «обитала в то время целая орава разных Валевских — преимущественно женщин». Правила домом единственная сестра камергера пани Ядвига, которая, разведясь с мужем, вернулась в родное гнездо и навсегда поселилась у брата. С нею находились три ее дочери от разных браков: княгиня Теодора Яблоновская, Тереза Бежиньская и Каролина Ходкевич, и еще целый рой племянниц и внучек во главе с Юзефиной, урожденной Любомирской, женой Адама Валевского. Все это бабье царство принялось энергично опекать Антония. Старая пани Валевская буквально захватила в свое ведение маленького племянника, а остальные дамы занялись «светским воспитанием» его матери.

Сам пан Анастаз играл в доме не слишком значительную роль. Поскольку человеком граф был весьма тучным и плохо переносил жару, то большую часть времени он проводил в подвальной части своего дворца, где, лежа на диване, он любил потягивать холодное пиво, в то время как слуги обмахивали его опахалами.

Молодой женщине в таком окружении было тоскливо, и душа хотела чего-то необыкновенного, героического.

Впрочем, вскоре супруги Валевские перебрались в Варшаву и обосновались там, но это мало что изменило в жизни совсем заскучавшей Марии. Дом у них был поставлен на очень приличную ногу, потому что графу надо было соблюдать правила, свойственные людям его ранга. Его же молодая жена должна была вступить в свет. Но Мария чувствовала, что ей многого недостает для этого: прежде всего, она была слишком робка и страшно боялась оказаться в центре внимания высшего общества. Подчиняясь приказаниям мужа, она все же решилась сделать некоторые необходимые визиты и этим ограничилась. Она жила, таким обра­зом, в полной безвестности, и, несмотря на ее красоту, никто не обращал на нее особого внимания.

Глава вторая
Встреча на почтовой станции в Блони

Героическое и необыкновенное вошло в жизнь Марии Валевской в образе французского императора Наполеона, с которым она познакомилась в первый день только что наступившего 1807 года.

В ту пору, как мы уже знаем, Польша уже давно прекратила свое существование. В результате, многие польские патриоты предпочли эмиграцию и, как старший брат Марии, предложили свои услуги Великой французской революции. Оставшиеся же вынуждены были подчиниться воле победителей. Но наступил 1807 год, и ситуация в расчлененной на три части стране коренным образом изменилась. Вот уже два года наполеоновские армии сокрушали европейские коалиции, состоявшие из стран, разделивших Польшу, поэтому прибытие Наполеона на свою территорию польские патриоты встретили с необычайным энтузиазмом. Для них он был если не богом, то полубогом. По словам биографа Наполеона Гертруды Кирхейзен, «он один казался им избранником Провидения, способным восстановить в прежней славе и могуществе древнее польское государство. Его маршалы и генералы в глазах поляков были величайшими воинами всех времен и народов. С их помощью император французов мог освободить поляков от тягчайшего рабства».

Поляков опьянили надежды на то, что несправедливость, постигшая Польшу, рассеется как дым, станет темным, но прочно забытым эпизодом их истории. Восторг ожиданий был настолько силен, что повсюду вывешивались польские национальные флаги, свято сохранявшиеся все эти годы в сундуках, поляки надевали свои национальные костюмы и униформы польской армии, радостно обнимались, пели еще недавно запрещенные песни и бешено отплясывали польку. Все считали, что Наполеон воскресит Польшу с такой же легкостью, с какой победил ее врагов.

Действительно, после блестящих побед при Аустерлице (против русских и австрийцев), при Йене и Ауэрштадте (против пруссаков) Наполеон стал властелином Европы. В конце 1806 года боевые действия были перенесены на территорию Польши, и Мария Валевская, решив непременно увидеть будущего освободителя своей страны, тайно приехала на утопающую в снегу почтовую станцию в маленьком городке Блонь, где на пути из Пултуска в Варшаву должен был непременно остановиться Наполеон, чтобы поменять лошадей.

Признаем, что для девушки-дворянки начала XIX века это был поступок экстраординарный. Оставить дом, переодеться в простое платье, уехать одной, без сопровождения мужа — для этого должны были быть очень веские основания. И они были. Приезд Наполеона буквально свел всех с ума — о каких приличиях тут можно было думать! Царившее среди поляков безумие великолепно описал поэт Адам Мицкевич:

Идет сраженье… Где? — не знают.

«Где ж битва?» — молодежь кричит

И брать оружие спешит.

А группы женщин простирают

В молитвах руки к небесам,

В надеждах, волю дав слезам;

«За нас, — все хором восклицают, —

Сам бог: с Наполеоном — он,

А с нами — сам Наполеон!»

Сама Мария, рассказывая о дне, круто изменившем всю еее жизнь, употребит потом слова «лихорадка нетерпения».

***

Итак, все началось 1 января 1807 года. Император действительно остановился в Блони буквально на несколько минут, но це­лая толпа поляков, несмотря на мороз, уже ждала его там. Шумная, охваченная энтузиазмом она бросилась навстречу его карете, как только она по­казалась из-за поворота.

Многочисленные биографы Наполеона описывают первую встречу императора и Марии Валевской следующим образом. Карета остановилась; обергофмаршал Мишель Дюрок выскочил из нее и стал прокладывать себе путь к зда­нию почты, чтобы поторопить смотрителя со сменой лошадей. В тот момент он вдруг услышал отчаянные крики и увидел умоляюще протянутые к нему руки. Это были две просто, но достаточно элегантно одетые дамы, с трудом пробивавшиеся сквозь толпу простолюдинов, приветствовавших кортеж императора.

Более красивая из двоих — блондинка с голубыми глазами, излучающими простодушие и нежность, — обратилась к Дюроку по-французски:

— Ах, месье, умоляю вас, помогите! Дайте мне хоть одним глазком увидеть императора! Обещаю отнять у вас не более минуты…

У девушки был такой певучий голосок, такой очаровательный акцент, такая тонкая, прямо-таки хрупкая фигурка, такие ясные и такие жалостливые глаза, что любимый адъютант Наполеона не устоял.

Он посмотрел на красавицу-польку. Уж он-то знал толк в женщинах! С первого взгляда он подметил, что лицо ее, почти детское, очень наивное и крот­кое, горит огнем святого вос­торга. Ее нежная кожа — розовая, словно свежая чайная роза, то ли от мороза, то ли от смущения; сама она невысока ростом, но дивно сложена; одета очень просто, но со вкусом, выдававшим явно дворянское происхождение. Доли минуты Дюроку было достаточно, чтобы сделать вывод — она понравится императору.

— Следуйте за мной, — сказал он с улыбкой.

Взяв молодую женщину под руку, он подвел ее к окну императорской кареты и осторожно постучал.

— Простите, Сир, что осмеливаюсь беспокоить вас, но я хотел бы представить вам одну отчаянную девчонку. Вы только посмотрите на нее, она не побоялась пробиться сквозь огромную толпу, и все ради того, чтобы увидеть вас.

Наполеон взглянул на красавицу, и она ему понравилась (в этом смысле верный Дюрок никогда не ошибался). Впрочем, понравилась — это не то слово, он был так очарован ей, что снял треуголку и, выглянув в окно, сказал ей несколько любезных слов. Молодая полька, зарумянившись, взволнованно схватила руку императора и поцеловала ее.

— Мы счастливы, тысячу раз счастливы видеть вас на нашей земле! — воскликнула она. — Как бы мы все тут ни старались, ничто не сможет выразить с достаточной силой наше восхищение вами и ту радость, кото­рую мы испытываем, видя вас здесь. Наша родина ждала вас, чтобы воспрянуть!

В своих воспоминаниях, которые так никогда и не были опубликованы, но стали известны, благодаря усилиям ее правнука Антуана-Филиппа д’Орнано, опубликовавшего несколько книг, основанных на дневниках своей прабабки, Мария рассказывала о своих эмоциях так:

«Я находилась тогда в каком-то безумном трансе, когда, словно ощутив какой-то взрыв внутри, выражала ему охва­тившие меня чувства. Не знаю, право, как это мне, такой застенчивой по природе, удалось это сделать. Часто вспо­миная об этом, я не могу всего объяснить, определить, какая же неведомая сила подтолкнула меня, заставила произ­нести эти слова».

Тронутый подобными словами император решил, что такой случай нельзя упускать, и протянул незнакомке букет, составленный из цветов, которыми уже была завалена почти вся его карета (по мере приближения к Варшаве их становилось все больше и больше).

— Сохраните эти цветы как залог моих добрых намерений, — улыбаясь сказал он прекрасной незнакомке. — Мы увидимся, я надеюсь, в Варшаве…

Тем временем, Дюрок снова занял свое место около императора, и карета, запряженная новыми лошадьми, тронулась. Толпа провожала ее восторженными криками. Император, откинув шторку окна, помахал треуголкой так взволновавшей его молодой женщине. Это была Мария Валевская, но Наполеон тогда не знал имени той, кому еще предстоит сыграть в его жизни такую значительную и такую неожиданную роль.

Императорская карета давным-давно исчезла из вида, а Мария все стояла на дороге взволнованная, восхищенная, зачарованная…

Чтобы заста­вить ее очнуться, ее подруге Эльжуне, сопровождавшей графиню Валевскую в ее Блоньской авантюре, пришлось окликнуть и даже слегка подтолкнуть ее. Мария старательно завернула в батистовый платок букет, который поднес ей Наполеон, села в карету и возвратилась к себе только поздно ночью.

Она твердо решила сохранить полнейшее молчание об этой поездке; она и подругу свою очень просила молчать, но та, как потом выяснится, слишком гордилась этим приключением, чтобы не рассказать о нем окружающим.

Глава третья
Найдите мне эту женщину

В Варшаве Наполеону предстояла встреча с польскими аристократами. Кое-кто из них лелеял надежду, что император Александр I восстановит их государство под протекторатом России, большинство же рассчитывало на Наполеона, уповая на то, что он вернет былое величие и независимость их многострадальной родине.

Втянувшись в беспощадную войну против Австрии, Пруссии и России, французский император неизбежно должен был прийти к мысли поднять против них поляков, которые всегда и по праву считались отличными воинами. Сейчас уже понятно, что этот «вестник свободы» относился к идее самостоятельности Польши довольно прохладно, однако поляки были ему нужны в его громадной игре, причем нужны как некий аванпост или буфер при столкновении с Россией и Австрией на востоке Европы. В стране вновь поднималось национально-освободительное движение, и Наполеон поначалу решил пригласить к себе в помощники национального героя Польши знаменитого Тадеуша Костюшко. Однако тот поставил условием невмешательство Франции в дела самой Польши. «Скажите ему, что он дурак!» — ответил император ведшему переговоры с Костюшко министру внутренних дел Жозефу Фуше. Зато князь Юзеф Понятовский, племянник последнего короля Польши Станислава-Августа, отрекшегося от престола в 1795 году, сразу заявил себя сторонником Наполеона.

По приказу из Парижа генерал Ян-Генрик Домбровский и сенатор Юзеф Выбицкий обнародовали 3 ноября 1806 года в Берлине воззвание, в котором давали понять полякам, что император думает о восстановлении их отечества. После этого уцелевшие остатки польских легионов Домбровского вместе с французскими войсками вступили в Познань и Варшаву, и там их ждал полный энтузиазма прием.

И вот теперь Наполеон входил в зал, где должна была состояться встреча. Он влетел туда, как на плац, быстро, уверенно и… довольно равнодушно. Но в залитом огнями помещении, где в тот день блистали первые краса­вицы и лучшие драгоценности Польши, казалось, все стремилось показать императору французов, какая нация хиреет здесь в не­воле. И Наполеону понравились то ли громкие титулы и обожествление его персоны, то ли глаза всех этих женщин, в которых связанный с ним восторг пробивался сквозь известную всеми миру, но такую непонятную для французов славянскую грусть; в любом случае, его жесткий взгляд вдруг оттаял, выражение его лица изменилось, и на нем появилась улыбка. Рассматривая местных красавиц, смиренно склонившихся в поклоне, он не смог удержаться от восклицания:

— О, какое множество прекрасных женщин в Варшаве!

Оптимисты тут же сделали вывод — это может быть судьбоносно для польской нации.

* * *

Много позже возникнет и получит распространение много версий встречи Наполеона с Марией Валевской. Одна из них будет состоять в том, что в Блони якобы молодой адъютант Мюрата граф Шарль-Огюст Флао де Ля Бийярдери, всем известный соблазнитель и знаток женщин, по-рыцарски предложил Марии Валевской перенести ее через грязь, чтобы она могла увидеть Наполеона поближе. Подхватив красавицу на руки, граф якобы вполне оценил ее прелести и не преминул потом рассказать об этом министру иностранных дел Талейрану (по данным некоторых историков, сам Флао был незаконнорожденным сыном Талейрана), у которого, как говорили, всегда был «полон карман красивых женщин». И этот старый хитроумный лис будто бы и «устроил» Валевскую скучавшему в длительном походе Наполеону. Впрочем, эта версия не находит подтверждения ни в воспоминаниях современников, ни в исторических документах. Скорее всего, она плод банального великосветского злословия. Правда, в воспоминаниях генерала Гаспара Гурго, который сопровождал Наполеона в ссылке на острове Святой Елены, упомянуто, что он якобы несколько раз слышал от императора, будто «Валевскую устроил ему Талейран». Однако сама Мария Валевская, а вместе с ней и большинство ее биографов, излагают обстоятельства знакомства с Наполеоном совершенно иначе.

По этому поводу Мариан Брандыс выражает следующее мнение:

«Читателям может показаться смешным, что столько места уделяется решению столь ничтожных мелочей. В конце концов, какая разница, где впервые встретились Валевская и Наполеон — там или где-то в ином месте, при тех или иных обстоятельствах? Самое главное, что они вообще встретились и это привело к известным последствиям».

Согласимся с известным писателем-историком и допустим, что в Варшаве Наполеон вспомнил про юную польку, так поразившую его на почтовой станции в Блони. Встреча та длилась не больше минуты, но образ прекрасной розовощекой девушки запал императору в душу. Следует отметить, что он обладал необычайно цепкой памятью на лица, к тому же, лицо Марии Валевской забыть было просто невозможно. Расположившись в приготовленном для него дворце, Наполеон приказал приготовить себе ванну, очень горячую, как он любил, и погрузившись в воду, отдался мечтам о прелестной блондинке.

— Найдите мне эту молодую женщину, — приказал он обергофмаршалу Дюроку и его людям. — Любыми средствами. Я хочу ее видеть!

После этого, вспомнив, что императрица Жозефина изъявила желание приехать к нему в Варшаву, он написал ей письмо:


Дорогой друг, я прошу тебя вернуться в Париж. Сезон ужасный, дороги отвратительные, а ехать так далеко, что я не могу допустить, чтобы ты решилась на путешествие в Варшаву, где меня пока удерживают мои дела. Ты будешь добираться сюда месяц, заболеешь по дороге. Твоя поездка была бы безумством. Я не меньше, чем ты, расстроен нашей разлукой и хотел бы проводить с тобой долгие ночи. Но приходится покоряться обстоятельствам.


Жозефина настаивала, и чуть позже Наполеон написал ей еще более категоричное письмо:


Невозможно позволить женщине подобное путешествие: дороги отвратительны, к тому же, они ненадежны. Возвращайся в Париж, будь там радостна и всем довольна; возможно, я скоро приеду. Мне смешны твои слова о том, что ты выходила замуж, чтобы быть рядом со своим мужем. А я-то думал, что женщина создана для мужчины, а мужчина — для родины и славы: извини меня за мое невежество; чего только не узнаешь от прекрасных дам. Прощай, друг мой. Поверь, что мне непросто запрещать тебе приехать; говори себе: это доказательство того, как я дорога ему.


Как видим, Наполеону была присуща не только решительность и отвага на поле боя, но и предусмотрительность в повседневной жизни.

* * *

Для исполнительного Мишеля Дюрока, поверенного в сердечных делах императора, невыполнимых задач не существовало. Собственно, за это его и ценили. Рассуждал он так: девушка говорила по-французски, то есть явно была не простой крестьянкой. Если так, то справки о ней следует наводить в высших кругах варшавского общества.

Болтовня в девичьей дружбе — нормальное явление, и всем известно, что доверять свои тайны даже лучшей подруге стоит далеко не всегда. Вот и Эльжуня, подруга Марии, к тому времени уже успела многим «по секрету» рассказать о том, как они ездили встречать французского императора. Еще бы, ведь это так романтично! Дошла эта информация и до Дюрока, а дальше все уже было, как говорится, делом техники…

В тот же вечер Наполеону было доложено, что Мария Валевская, урожденная Лончиньская, вот уже три года находится замужем за графом Валевским. Он ровно вчетверо старше Марии, и даже его первый внук намного старше ее, однако граф принадлежит к весьма знатному роду и достаточно богат. У нее есть от него сын. Наполеона эта информация вполне устроила. Он с довольным видом потер руки и отправил Дюрока к военному министру временного польского правительства князю Понятовскому.

— Скажите ему, — приказал он Дюроку, — что я заинтересовался этой дамой и желаю с ней встретиться. И, конечно же, как можно скорее.

Обергофмаршал передал это распоряжение князю, в голове которого мгновенно выстроился план, как можно использовать эту зарождающуюся благосклонность Наполеона в политических целях.

— Передайте Его Величеству, — сказал он, — что если он изволит разрешить мне устроить бал завтра вечером, он непременно увидит там эту молодую женщину.

Дюрок отправился с этим приятным сообщением к своему императору, а князь Понятовский собрал членов правительства и информировал их о своем плане. Замысел Понятовского был встречен с восторгом и быстро оброс всевозможными деталями и уточнениями.

Всем показалось весьма перспективной идея о том, что уважение Наполеона к их патриотизму и энтузиазму дополняется его чувствительностью к редкостной красоте полек. Родившийся план руководителей польского сопротивления был весьма оригинален: положить в постель Наполеона польку, которая совершит «патриотический адюльтер».

* * *

Анна Потоцкая в своих «Мемуарах» пишет:

«Момент для этого был самый благоприятный — наступила Масленица. Но для веселья имелось одно пре­пятствие. Дело в том, что лучшие дома мы предоставили нашим освободителям, а сами хозяева, подобно нам, юти­лись в нескольких маленьких комнатках, где мы располо­жились с грехом пополам и об устройстве больших балов даже не думали.

Один только князь Понятовский мог устроить у себя в замке большой бал, но его стесняло присутствие там им­ператора.

После долгих переговоров было решено, что первый бал даст Талейран, обер-камергер и министр иностран­ных дел».

После этого князь Понятовский лично встретился с Марией Валевской. Он пришел к ней и, желая показать, что ему все известно, много смеялся, а потом пригласил ее на бал. Она покраснела и смущенно ответила ему, что не понимает, в чем дело. И тогда он объяснил ей, что на встрече, устроенной в честь императора, Наполеон обратил было внимание на княгиню Любомирскую, но теперь обергофмаршал Дюрок рас­сказал, что его повелитель выказывал княгине некоторое внимание только потому, что она напоми­нала ему одну прелестную незнакомку, увиденную им на почтовой станции Блонь. Князь Понятовский объяснил, что ему известно, что это была графиня Валевская, что это открылось, благодаря словоохотливости сопровождавшей ее подруги Эльжуни.

— Я знаю, мадам, — важно сказал Понятовский, — что это именно вы встретили императора в Блони. Сейчас этот всемогущий повелитель желает увидеть вас снова. Интерес, который он проявил к вам, предоставляет нашей стране неожиданный шанс. Мы даем бал в честь императора, и вы должны на него непременно приехать.

Князь смотрел на Марию с победоносной улыбкой, но молодая женщина была в замешательстве. Ей показалось, что своим поступком в Блони она вызвала всеобщее осуждение. Слезы выступили на ее глазах.

— Я не поеду! — сказала она решительно.

Юзеф Понятовский принял строгий вид.

— Я повторяю, мадам, само Провидение определило, что вы можете послужить восстановлению целостности и независимости нашей страны.

Мария не соглашалась, и князь удалился. Но вслед за ним явилась целая делегация знатных вельмож, и эти бравые шляхтичи, воодушевленные горячей любовью к родине, принялись убедительно настаивать, чтобы Мария, подчиняясь желанию императора Наполеона, явилась на бал. При этом каждый из них рассыпался в комплиментах и тонких намеках.

В то время как растерянная Мария сопротивлялась им из последних сил, вошел ее муж, не подозревавший о том, что про­изошло в Блони. В настойчивости вельмож он увидел не что иное, как почтение со стороны равных к занимаемому им положению, а также одобрение со стороны общества за вы­бор третьей жены, сделанный вне их привычного круга. Узнав, что Мария из ложной гордости или скромности отказывается ехать на бал, где будут присутствовать все «сливки общества», он тоже принялся уговаривать Марию. Вельможи в этой забавной ситуации едва сдерживали свои улыбки.

— Император будет восхищен, увидев столь прелестную польку!

Тем временем, граф Валевский заявил, что ро­бость его молодой жены смешна и происходит просто от непривычки к высшему обществу. Он уже не просил, он приказывал. И тогда Марии пришлось уступить. Да, она согласилась поехать на бал, но при этом она поставила одно условие: так как все дамы уже представлены, то пусть ее не представляют персонально, ибо это смутит ее еще больше и не позволит выглядеть, как подобает.

Глава четвертая
Белое не идет к белому

Наступил решающий день. Граф Валевский страшно нервничал и ежеминутно поторапливал жену; он боялся приехать, когда французского императора уже не будет. Неужели она не понимает, что это будет равносильно катастрофе? Он делал ей замечания, критиковал ее наряд: он хотел бы видеть на ней что-нибудь исключительно элегантное и нарядное, а она выбрала узкое прямое платье из гладкого белого атласа с прозрачной туникой из белого тюля и украсила себя только диадемой из цветов. Никаких украшений — ни брилли­антов, ни жемчуга, лишь простенькая диадема украшала ее золотистые волосы. Одеваясь так, Мария думала, что Наполеон, конечно, сразу поймет смысл этого ее отказа вырядиться для бала, устраивае­мого в его честь. Муж же был далек от столь сложных логических построений. Он был просто недоволен выбором жены. Впрочем, обо всем этом нужно было думать раньше, а теперь уже все равно поздно что-либо менять…

Бал уже был в полном разгаре, танцы сменялись один другим, шампанское лилось рекой, но все равно все пребывали в какой-то неловкости, не позволявшей полностью расслабиться. Все ждали появления французского императора. Когда, наконец, было торжественно произнесено магическое слово «император», извещавшее о прибытии Наполео­на, на лицах поляков отразилось величайшее напряжение. Двери распахнулись, и Великий Корсиканец предстал перед польской аристократией. Орлиным взором он окинул блестящее собрание, а затем начал положенный по протоколу обход присутствующих.

Не одно женское сердце билось в тот момент сильнее от воодушевления и восхищения перед человеком, от воли которого зависело, сделать или нет счастливым польский народ. Графиня Анна Потоцкая, говоря о своих переживаниях, рассказывает нам то, что чувствовали вместе с ней многие из ее соотечественниц, когда увидели Наполеона в первый раз. В своих «Мемуарах» она пишет:

«Мною овладело какое-то оцепенение, немое изумление, как от присутствия какого-то необыкновенного чуда. Мне казалось, что вокруг него сиял ореол. Недопустимо, думала я, когда несколько пришла в себя, чтобы такое полное могущества существо могло умереть, такой всеобъемлющий гений — исчезнуть без следа!.. И мысленно я даровала ему двойное бессмертие. Возможно, — я ничуть не хочу защищаться, — что в том впечатлении, которое он произвел на меня, немалую роль играли моя молодость и живость воображения, но как бы то ни было, я рассказываю совершенно откровенно то, что тогда испытала».

Когда Наполеон заговорил с ней, она была так сму­щена, что не могла потом припомнить ни одного слова, обращенного к ней. Одного лишь она не могла забыть — «обворожительной и нежной улыбки, осветившей его лицо», вместе с которой «с его лица изчезала та суровость, которая сквозила в его взгдяде».

И то, что испытывала графиня Потоцкая, наверняка, испытыва­ли все без исключения польские дамы.

* * *

Увидев Марию, Наполеон остановился и пристально посмотрел на нее. Да, это была та самая очаровательная блондинка с небесно-голубыми глазами и необычайной нежности кожей, с которой он разговаривал на почтовой станции в Блони и относительно которой ему недавно докладывал верный Дюрок. Она была миниатюрна и изящна, ее лицо одновременно было смущенным и светилось счастьем, и это придавало ей какой-то необыкновенно одухотворенный вид. На ней было простое белое платье и никаких украшений, кроме диадемы из цветов в белокурых волосах. Среди блестящих, разряженных дам она казалась воплощением невинности и скромности.

Наполеон сразу отметил то, что простой туалет молодой графини лишь еще больше украшал ее и в то же время открывал взору все ее прелести. Вопреки моде, она была почти не нарумянена, и это придавало ее красоте некий оттенок беззащитности. Одним словом, внешний вид ее был из той категории, что не ослепляет взора, но взывает к чувствам.

Наполеон жестом подозвал к себе князя Понятовского, с недавних пор ставшего наполеоновским генералом. Император шепнул ему несколько слов, и тот сразу же подошел к Марии.

— Император ожидал вас с нетерпением, — важно заявил князь. — Он счастлив увидеть вас. Он твердил ваше имя, пытаясь запомнить его. Ему показали вашего мужа, но он лишь пожал плечами и сказал: «Бедняжка!» А еще он велел передать вам приглашение на танец.

— Вы прекрасно знаете, князь, что я не танцую, и у меня нет никакого желания менять свои привычки, — заявила в ответ Мария.

— Как же так! — возмутился глава польского временного правительства. — Им­ператор уже несколько раз осведомлялся о вас, говорил, что ему очень хочется посмотреть, как вы танцуете.

— Может быть. Но пока я воздержусь.

— Прошу прощения, но слова Наполеона — это… Это… Это приказ. И вы не можете уклониться от того, что он сказал!

— Приказ! — удивилась Мария. — Приказ танцевать? В это невозможно поверить… Нет и еще раз нет! Я не флюгер на крыше, который поворачивается туда, куда подует ветер…

— Это что, бунт? — начал нервничать князь Понятовский.

— Да, я всегда бунтую против несправедливости и безрассудных требований.

— Но ради Бога! — воскликнул наполеоновский парламентер. — Вы только поднимите глаза и взгляните, чье поручение я выполняю. Он за нами наблюдает. Графиня, одумайтесь, я заклинаю вас!

— Вы компрометируете меня, князь, настаивая с таким жаром. Прошу оставить меня, на нас и так уже обращены все взоры.

Юзеф Понятовский удалился, так ничего и не добившись. Ему оставалось одно: найти Дюрока и рассказать ему все, пусть уж тот сам докладывает о его фиаско императору.

* * *

А тем временем, вокруг прелестной незнакомки начали увиваться самые блестящие офицеры генерального штаба. То, что уже не было тайной для многих поляков, пока еще не было известно французам. Незаметно следивший за происходишим Наполеон пустил в ход самые решительные средства, чтобы отстранить этих плохо осведомленных сопер­ников. Больше всех усердствовал некий Луи де Перигор.

Чтобы не утомлять читателя длинным перечнем исторических лиц, не будем подробно рассказывать об этом человеке и о его родственных связях с всесильным министром иностранных дел Шарлем-Морисом де Талейран-Перигором. Скажем лишь, что император подозвал к себе бессменного начальника своего штаба маршала Бертье и приказал ему немедленно послать этого адъютанта с ничего не значащим донесением… Ну, например… Вот, пусть он отправится в шестой корпус. А тем временем, Луи де Перигора сменил красавец Бертран. И снова подозвали Бертье, и теперь уже Бертран немедленно отправился с аналогичной «важной» депешей в штаб-квартиру принца Жерома Бонапарта под Бреславль.

Между тем танцы продолжались. Наполеон про­ходил по салонам, рассыпая вокруг себя любезные фразы, но мысли его были заняты совсем другим, и эти его любезности попадали не по адресу. В частности, у одной молоденькой девушки он спросил, сколько у нее детей; одну старую деву — не ревнует ли ее муж за красоту; одну чудовищно тучную даму — любит ли она танцевать. Он говорил, как бы не думая, не слушая имен, которые ему называли; и взгляд, и внимание его целиком были направлены к той, ко­торая одна только и существовала для него в этот момент.

Но долго так продолжаться не могло. И вот раздосадованный император пересек зал, расталкивая на своем пути гостей, и очутился перед Марией. Она опустила глаза. Сердце ее так колотилось от страха, что готово было выскочить из груди: еще бы, она дерзнула отказать самому Наполеону. Он уставился на нее и вдруг выпалил:

— Почему вы не захотели танцевать со мной? Не на такой прием я рассчитывал…

Мария молчала и не поднимала глаз. Какие-то мгновения он все так же внимательно смотрел на нее, потом протянул к ней руку. Вся дрожа, словно загипнотизированная, она начала танцевать с ним.

Посмотрим теперь, как Мария сама рассказывает об этой сцене:

«В полном замешательстве, я даже не поклонилась ему. Я была так бледна, что он, показав пальцем на мое лицо и на мое белое платье, резко сказал: «Белое не идет к белому». После этого он оставил строгий тон и спросил меня, чего я стесняюсь.

— Вы так воодушевлено говорили первого января, в чем же дело теперь? Я уверен, что вы что-то хотите мне сказать.

Его слова меня успокоили, и я высказала то, что хотела: что я и мои соотечественники стремимся к восстановлению Польши в прежних границах и надеемся, что, сокрушив своих врагов, он наденет польскую корону.

— Легко сказать, — проворчал он, — но если вы будете вести себя, как подобает, я подумаю над этим проектом всерьез.

И прибавил, понизив голос:

— Это не такой счет, который оплачивают по выполнении сделки — платить надо вперед».

Естественно, все это свидетельство самой Марии Валевской. Никто другой этих слов не слышал и не мог слышать. Однако все вокруг увидели, что молодая графиня вдруг вся вспыхнула, а ее щеки стали пунцовыми. Поло­жение ее становилось просто отчаянным. Теперь она в еще большей степени стала объектом пристального внимания всех собравшихся. Дамы, естественно, о чем-то зашептались, прикрывшись веерами.

Когда танец кончился, Наполеон проводил Марию Валевскую на место, поклонился и, многозначительно взглянув, произнес:

— Надеюсь, это не последний наш танец.

Молодая женщина ничего не ответила, а Наполеон развернулся на каблуках и вышел. Через несколько минут он покинул бал.

Каждый из писавших когда-либо о Марии Валевской описывает эту сцену по-своему. Фредерик Массон, в частности, пишет:

«Он приближается к ней; соседки толкают ее лок­тями, чтобы она встала; и, поднявшись, страшно блед­ная, с опущенными глазами, она слышит: „Белое не идет к белому, сударыня“. Говорит он очень громко и прибавляет почти шепотом: „Я имел право ждать иного приема после…“ Она ничего не отвечает. Он смотрит на нее с минуту и идет дальше. Через несколько минут он уходит с бала».

Гертруда Кирхейзен обходится без прямой речи:

«На этом балу Наполеон мало говорил с Марией Валевской, хотя и танцевал с ней одну кадриль. По своему обыкновению он спросил ее имя, фамилию, кто ее муж и так далее и, наконец, сделал замечание по поводу пла­тья. Он нашел, что белый тюль недостаточно выгодно вы­деляется на белом атласе. Мария отвечала на все вопросы с неподражаемой грацией и природной застенчивостью, что бесконечно восхищало императора… Пока он говорил с министрами и сановниками о политике и делах, его мысли неотступно витали около нее. Он видел только ее, он слышал только ее кроткий нежный голос, произносивший с милым чужестранным акцентом французские слова, и ее робкий, мелодичный смех».

Фраза о белом на белом достаточно странна. Общество, следившее за каждым словом императора, разбилось на группы: все торопились рассказать, что говорил Наполеон той или иной даме, но особенно всех ин­тересовало, что он сказал графине Валевской? Никто не мог понять, что означала эта его громко сказанная фраза. Вероятно, в ней крылся какой-то особый смысл. Или император просто хотел отметить, что белое на белом недостаточно эффектно смотрится. А что это была за фраза, сказанная потом так тихо, что даже наиболее близко стоявшие услышали лишь что-то о каком-то приеме? А может быть, об ожидании приема? Или иного приема? Но после чего? Все терялись в догадках…

Если рассуждать о фразе «Белое не идет к белому» отстраненно, то это было откровенное проявление невоспитанности. Но не в случае с Наполеоном. В его характере резко выделялась крайняя строгость по отношению к окружающим и к самому себе. Он всегда был образцом для других, но, к сожалению, недосягаемым. Его же отношение к окружающим очень часто отличалось грубостью и резкостью. Но для него это не было невоспитанностью; скорее, это было тем, о чем говорил Сенека, утверждавший, что не бывает великого гения без некоторой доли безумия.

* * *

После ухода Наполеона измученная Мария тоже пожелала вернуться домой и только в карете смогла вздохнуть с облегчением, думая, что продолжения не последует.

Как же она ошибалась.

Ее муж, радостно возбужденный, сообщил ей, что они вновь приглашены на обед, где также будет присутствовать император.

— На этот раз, — сказал он, — ты наденешь более изысканный туалет. На балу твой наряд не понравился императору. А для меня угодить ему — огромная честь.

Мария охотно дала бы старику-мужу пощечину, но смогла только в сердцах стукнуть кулачком по подлокотнику сиденья в карете. Как только они приехали, она вбежала в дом и укрылась в своей комнате.

* * *

Одна варшавская газета поместила потом краткое описание прошедшего бала:

«В субботу 17-го дня сего месяца император присутствовал на балу у князя Поятовского, во время которого танцевал контрданс с супругой ясновельможного пана Анастаза Валевского и весело развлекался во время пребывания там».

Принимавшая участие в празднестве Анна Потоцкая высказывается пространнее и менее официально:

«Это было одно из интересней­ших зрелищ, на котором я когда-либо присутствовала. Император танцевал кадриль с графиней Валсвской, что послужило потом поводом к их связи.

— Как, по-вашему, я танцую? — спросил он меня, улыбаясь. — Вы, вероятно, смеялись надо мной.

— Говоря правду, государь, — отвечала я, — для великого человека вы танцуете превосходно.

Перед этим Наполеон сидел между своей будущей фавориткой и мной и после нескольких минут разговора спросил меня, кто такая его другая соседка, и когда я назвала ее, обратился к пей с таким видом, как будто давно ее знал.

Потом стало известно, что Талейран своей услужли­востью устроил первое свидание Наполеона с графиней Валевской и устранил встретившиеся препятствия. Когда Наполеон выразил желание прибавить к числу своих по­бед и польку, ему была выбрана как раз такая, какая для этого и требовалась, а именно — прелестная и глупая. Не­которые утверждали, что они заметили, как после кадри­ли император пожал руку своей даме, что равнялось, по их словам, назначению свидания».

А вот еще один рассказ об этом бале, идущий из уст… самого Наполеона. Генерал Шарль де Монтолон, который сопровождал бывшего императора в ссылку на остров Святой Елены и записывал диктуемые им воспоминания, пишет:

«Как-то раз он вспомнил Варшаву и мадам Валевскую. Он смеялся от всей души, припомнив бал, на котором увидел ее впервые. Тогда под звуки музыки он отдал генералу Бертрану и Луи де Перигору, адъютанту князя Невшательского, приказы, смысла которых они не поняли».

О смысле этих приказов мы узнаем из слов самого Наполеона:

«Нисколько не подозревая, что я имею виды на мадам Валевскую, оба наперегонки ухаживали за нею. Несколько раз они переходили мне дорогу, особенно Луи де Перигор. Под конец это мне надоело, и я сказал Бертье, чтобы тот немедленно отправил своего адъютанта Перигора за сведениями о шестом корпусе. Я полагал, что Бертран окажется умнее, но того тоже свели с ума глаза мадам Валевской. Он не отходил от нее ни на шаг и прислонился к подлокотнику ее кресла так, что его эполеты терлись об ее бело-розовую спину, которой я восхищался. Раздраженный до крайности, я схватил его за руку, подвел к окну и дал приказ немедленно отправиться в штаб-квартиру принца Жерома и доставить мне донесение, как идут осадные работы под Бреславлем. Не успел еще бедняга уехать, как я пожалел, что поддался дурному настроению».

Огромный интерес представляет и мнение камердинера Констана (он же Луи-Констан Вери), неутомимого слуги императора и царедворца в полном смысле этого слова. В своих «Мемуарах» он пишет:

«В Варшаве, где Его Величество провел весь январь 1807 года, он жил в большом дворце. Польская знать, заинтересованная в том, чтобы ему угодить, устравивала в его честь чудесные праздники и блестящие балы, на которых присутствовали все самые богатые и самые заслуженные варшавяне. На одном из таких празднеств император обратил внимание на молодую польку, мадам В… Она была замужем за старым дворянином довольно сурового нрава, больше влюбленным в свои титулы, чем в жену, которую, впрочем, он любил, в ответ же вызывая больше чувство уважения, чем любви. Император увидел эту даму и тут же почувствовал себя влюбленным с первого взгляда. Она была блондинкой с голубыми глазами и кожей необычайной белизны. Была она не очень высокая, но стройная и с изумительной фигурой. Император подошел к ней и начал разговор, который она с обаянием и умением поддерживала, из чего можно было сделать вывод, что она получила очень хорошее воспитание. Легкая тень грусти на ее лице придавала ей еще большую прелесть. Его Величество понял, что она жертва, несчастная в браке, и это привлекало его еще больше и привело к тому, что он влюбился так пылко, как еще ни в одну женщину раньше».

Глава пятая
Настойчивость Наполеона

На другой день после бала камердинер Наполеона был удивлен необычайным возбуждением своего господина. Император вставал, ходил, садился, снова вставал, мешая ему закончить туалет. Сразу же после завтрака он поручил Дюроку отправить кого-либо из поляков с визитом к мадам Валевской, выразить ей свое почтение, передать его пожелание видеть ее у себя, а также записку. В ней Наполеон писал:


Я никого не видел, кроме вас, любовался лишь вами и никого не хочу, кроме вас. Поскорее дайте мне ответ, способный утолить сжигающую меня страсть.


Проснувшись, Мария увидела на постели запечатанный конверт. На вопрос хозяйки горничная рассказала, что его принес посланник от императора французов.

— Он принес его сегодня чуть свет, — сказала она.

Как только горничная вышла, Мария разорвала конверт и увидела лист бумаги, испещренный неразборчивыми буквами. Кое-как разобрав текст (к почерку Наполеона еще нужно было привыкнуть), молодая женщина чуть не расплакалась. Столь прямолинейное заявление оттолкнуло и испугало ее. Из всей записки она увидела только одну фразу: «никого не хочу, кроме вас», и ее словно хлыстом обожгло. Она не привыкла к подобного рода любовным откровениям и почувствовала себя оскорбленной.

Вертя в руках бумагу, рассматривая ее со всех сторон, Мария никак не могла уразуметь, почему этот человек, совершенно для нее чужой, прислал ей подобного рода записку, а потому решила, что он, возможно, упиваясь своим величием, просто потерял голову. Ведь слава — это всепожирающий огонь, она может сделать человека капризным и уверенным во вседозволенности…

Эти ее сумбурные размышления вдруг прервал осторожный, но весьма настойчивый стук.

— Посланник ждет, — сообщила ей горничная, просовывая голову между створок двери.

— Ответа не будет, — бросила задетая до глубины души Мария.

«Интересно, за кого он ее принимает?» — подума­ла она. Горничная вошла в комнату и заявила, что послание принес сам Юзеф Понятовский. Мария еще больше возмутилась. Вот уже и глава правительства заделался сводником…

Анджей Зайончковский так описывает чувства молодой женщины:

«Теперь, когда из области красивых фраз император предложил прекрасной графине перейти в область вполне конкретных действий, она, по вполне понятным причинам, просто-напросто испугалась. Без сомнения, она не испытывала никакой нежности к своему престарелому супругу, но и по отношению к императору французов юная красавица ощущала лишь платонический восторг».

— И тем не менее, ответа не будет, — повторила она и послала горничную передать это.

Через минуту этот наглый Понятовский, подойдя к ее двери, лично потребовал от нее объяснений. Отметим, что любой на его месте поступил бы так же. Но все было напрасно. Мария отказывалась танцевать на балу, а теперь не желала отвечать императору.

Князь просил, умолял, грозил и, рискуя довести дело до скандала, стоял целых полчаса перед закрытой дверью. Наконец, он удалился, совершенно взбешенный.

* * *

Узнав об этом, Наполеон был сильно удивлен: с тех пор, как он стал Первым консулом, а потом императором никогда еще не случалось, чтобы женщина противилась его воле, если он удостаивал ее своим вниманием. По словам автора замечательной книги о Наполеоне Эмиля Людвига, он был «ошарашен: это было что-то но­вое. Правда, десять лет назад бригадный генерал Бонапарт однажды уже получил отказ. Но Наполеон — никогда. Разве все женщины, будь то княгини или простые актрисы, любые красотки не спешили к Наполеону с обворожительной улыбкой, сто­ило ему только остановить взгляд?» Но эта маленькая полька была так же не похожа на всех женщин, которых он знал до сих пор, как несходны между собой небо и земля.

Император был уязвлен, но отказ этой Валевской лишь распалил его чувства. И, схватив лист бумаги, он написал ей новое послание:


Неужели я имел несчастье не понравиться вам, мадам? У меня были, между тем, основания надеяться на обратное. Но, может быть, я был не прав? Мое влечение к вам разгорается с каждым часом, ваше же ко мне — гаснет. Вы разрушили мой покой! Прошу вас, подарите же несколько мгновений радости и счастья бедному сердцу, готовому боготворить вас! Неужели же так трудно дать ответ? За вами их уже целых два.


Вот как оценивает это Гертруда Кирхейзен:

«Он, который никогда с тех пор, как стал императором, не писал женщинам сентиментальных писем, пишет теперь графине Валевской слова, которые если и не содержат в себе выражений безграничной нежности, как в любовных письмах Жозефине, то, во всяком случае, дела­ют честь Наполеону, всесильному императору».

Да, сентиментальность не была типична для Наполеона. И слова о влечении, которое разгорается с каждым часом, а также о разрушенном покое и бедном сердце, готовом кого-то боготворить, — это были слова явно не из его повседневного лексикона.

Но и это послание осталось без ответа, хотя и было прочитано.

По свидетельству камердинера Констана, Наполеон «несколько раз писал мадам В…, но она не ответила ему. Это сопротивление еще больше распалило его любовь, так как он не привык к подобному».

Писал Наполон и своей жене Жозефине. Вот, например, одно из его посланий:


Наша разлука должна продлиться еще несколько недель. Наберись терпения. Мне донесли, что ты все время плачешь: фи! Как это некрасиво!

Твое письмо огорчило меня. Будь достойна меня и наберись мужества. Старайся выглядеть в Париже соответствующим образом, а главное, будь всем довольна.

Я чувствую себя хорошо и очень люблю тебя; но, если ты будешь все время плакать, я сочту, что ты безвольная трусиха: мне не нравятся жалкие люди; императрица должна иметь сердце.


Призывая Жозефину быть всем довольной и мужественной, не привыкший сдаваться Наполеон вновь и вновь бросался на штурм, посылая Марии Валевской все более и более пылкие слова:


Бывают в жизни такие моменты, и сейчас я как раз переживаю один из них, когда слишком высокое положение давит человека. Это я те­перь с горечью чувствую на себе. Как утешить любящее сердце, которое так страстно желает припасть к вашим ногам, но удерживаемое высшими соображениями, парализую­щими самые заветные желания? О, если бы вы только захотели! Вы, только вы одна, можете устранить разделяющие нас препятствия. Мой друг Дюрок сделает так, что вам это будет совсем нетрудно. Придите! Придите! Все ваши желания будут исполнены. Стоит вам только сжалиться над моим бедным сердцем, и ваша родина станет для меня еще дороже.


По мнению Эмиля Людвига, судя по этим строкам, можно понять, как потрясающе одинок был этот могущественный человек! За этим письмом «проступает в трагической маске судьба человека, ко­торый хочет подчиняться только ее законам и жертвует этой героической мономании свое человеческое счастье. Вот он бродит по роскошному замку, сцепив руки за спи­ной, уже несколько недель предаваясь неопределенной тоске, все время в одиночестве, месяцами не зная близости с женщиной и теперь вдруг ощутив любовное томление. Он грубо разгоняет своих секретарей, не принимает гене­ралов, отсылает депутации, велит расседлать лошадь, оста­навливает весь механизм власти, созданный им вокруг себя: замок, армия, Париж, Европа подождут! Он, самый закрепощенный из смертных, больше не хочет подчинять­ся природе вещей. Мужчина в тридцать семь лет, уже не влюбленный без памяти в свою жену, которой сильно за сорок, и которому всю душу перевернуло юное существо, дважды отвергну­тый, вынужден придумывать соблазны из подвластных ему других сфер, вынужден манить ее свободой ее родины, чтобы после десяти лет молчавшего чувства впервые сло­жить к ногам молодой женщины свою тягу к покою!»

Как видим, тут император пошел на хитрость и нанес удар по самому уязвимому месту. Он пообещал нечто большее, чем любовь. Он намекнул, что ответ Марии может повлиять на его заинтересованность в освобождении Польши.

Содержание этого последнего письма повергло Марию в сильнейшее смятение, и она вновь и вновь перечитывала его, пока края бумаги не превратились в бахрому.

Реакция же введенных (не без помощи Дюрока) в курс дела членов польского временного правительства оказалась именно такой, какой и ожидал император французов: в лице неуступчивой Марии они окончательно и бесповоротно увидели средство добиться восстановления своего государства. Заметим, что тут все совпало и само собой сложилось во вполне стройную конструкцию: польские патриоты, узнав об интересе Наполеона к Марии Валевской, решили использовать ее, а Наполеон, только намекнув на то, что ее родина при определенных обстоятельствах может стать для него еще дороже, только утвердил польских патриотов в правильности выдранной судьбоносной для нации тактики. Интересно, а смог бы кто-нибудь противостоять такой «гремучей смеси» взаимопереплетенных интересов…

Глава шестая
Уговоры польских патриотов

После этого сам князь Понятовский встретился с Марией и сказал:

— Графиня, на последнем заседании кабинета было решено обратиться к вам с официальным призывом. Кто-то, пользующийся нашим доверием, непременно должен находиться подле Его Императорского Величества… Этот кто-то — это человек, чье присутствие доставит ему удовольствие. Прошу поверить мне, графиня, основательное изучение обстоятельств убедило нас, что полномочным представителем, который нам так нужен, должна быть женщина.

— К сожалению, я не располагаю данными для такой высокой миссии, — ответила Мария. — Вы просто требуете от меня, чтобы я пошла к мужчине?

— К императору, графиня!

— Но и к мужчине тоже!

— Хорошо, мадам, пусть — к мужчине, но вы должны пойти к этому мужчине! Это не мы, это вся Польша требует этого от вас! Я взываю к вашему патриотизму!

— Но вы забыли, — возразила молодая графиня, — что я замужем…

— А не звучит ли это несколько странно в ваших устах? — резко оборвал ее князь Понятовский. — Я знаю все о вашей молодости и о причинах вашего неравного брака! Допустим, что ваша красота и обаяние до такой степени очаровали императора, что он хотел бы, чтобы вы стали его… скажем так… подругой… Разве это так страшно? У императора есть все, что может пожелать сердце женщины: власть, слава, неограниченные возможности. Он еще достаточно молод и может сделать много для женщины, которую любит. Неужели вы так счастливы сейчас, что подобные вещи для вас ничего не значат? Почему вы молчите?

Мария находилась в полном замешательстве. На глазах у нее выступили слезы.

— Я не поеду к нему! — сказала она решительно.

Юзеф Понятовский принял строгий вид.

— Я повторяю, само Провидение определило, что вы послужите восстановлению нашей страны.

Но, сказавшись больной, Мария все равно отказалась от встречи с Наполеоном.

* * *

Однако ее не оставили в покое. Один из старейших и наиболее уважаемых членов правительства заявился к ней после князя Понятовского, пристально посмотрел на нее и строгим тоном сказал:

— Необхо­димо всем поступиться, сударыня, перед лицом об­стоятельств, имеющих такое огромное, такое важное значение для всей нации. Мы надеемся поэтому, что ваше недомогание пройдет ко времени имеющего со­стояться обеда, от которого вы не можете отказаться, если не хотите прослыть плохой полькой.

После него к уговорам приступил сам граф Валевский. Каковы были при этом истинные чувства этого престарелого аристократа, нам не узнать никогда. Пытался ли он противиться мольбам своих соотечественников? Уступил ли он в надежде на то, что интерес Наполеона к его жене окажется чисто платоническим? А может быть, он добровольно согласился пожертвовать честью жены и своей честью тоже ради независимости Польши?

Какие бы мысли ни владели им, граф Валевский подавил досаду, вызванную поведением жены, и принялся убеждать ее уступить желанию императора. Потом он даже начал угрожать:

— Подумайте, мадам, об участи нашей дорогой Польши. Любой наш солдат готов отдать свою жизнь за справедливое и благородное дело Отечества. Ваш же долг иной, но не менее высокий! Жертва, принесенная на алтарь добродетели, никому не принесет счастья; вы же можете принести другие жертвы, и вы должны заставить себя на них пойти, как бы они ни были тяжелы.

Более получаса муж убеждал Марию, от имени двадцати миллионов поляков умоляя ее посетить Наполеона. У нее голова уже шла кругом, и она не смогла отказаться. Она потребовала, чтоб муж объяснил ей, не просят ли ее стать любовницей императора. В ответ он заявил, что ничего подобного никто не имеет в виду; от нее лишь хотят, чтобы она посетила Наполеона и смогла лично и, что весьма желательно, убедительно ходатайствовать о восстановлении независимости Польши. Но если возникнет необходимость стать его любовницей, чтобы помочь делу своей страны, она должна быть готова пойти и на эту жертву.

По словам Анджея Зайончковского, «ей предложили стать его любовницей. К этому она была совершенно не готова, да и элементарные правила приличия удерживали молодую графиню».

Мариан Брандыс так поясняет происходившее:

«Где бы император ни появлялся, его встречают восторженные толпы патриотов. „Да здравствует Наполеон Великий! Да здравствует Спаситель Отчизны!“ Освобожденная от прусской неволи Польша обожает своего освободителя и старается удовлетворить все его желания. Император требует сорокатысячное войско, значит, он будет иметь это войско, даже если разоренной стране придется выпустить все свои внутренности. Император жалуется на плохое снабжение армии, и самые почтенные варшавские нотабли бредут ночами по грязи от одной мельницы к другой, лишь бы польская мука вовремя попала на французские провиантские склады. Все для великого императора! Да здравствует великий император! Только он может разбить захватчиков и возродить стертое с географических карт Королевство Польское. Именно в этой атмосфере всеобщего обожания Освободитель изъявляет новое желание: ему угодно, чтобы молодая замужняя дама стала его любовницей. С точки зрения императора в этом желании нет ничего особенного. Оно вполне укладывается в рамки нравов эпохи».

* * *

Следуя этим «нравам эпохи», муж даже заставил Марию поехать к мадам де Вобан и посоветоваться с ней относительно наряда для предстоящей встречи с Наполеоном.

Любовница князя Понятовского некогда была очень красива, но черты ее успели поблекнуть, а в ее томных глазах уже не было прежнего блеска. Живя в свое время в Версале, она вдоволь насмотрелась при дворе Людовика XVI на всевозможные лю­бовные истории сильных мира сего. Сразу после революции она перебралась в Варшаву и стала здесь главным специалистом по тай­нам придворного этикета. Для мадам де Вобан, урожденной де Пюже-Барбантан, не существо­вало таких понятий, как совесть, щепетильность или стыд. Все это — предрассудки! По словам Андре Кастело, «будучи француженкой XVIII века, она считала супружескую верность проявлением дурного вкуса. Для нее «найти красивую любовницу и предложить ее монарху независимо от того, кто он, Людовик XVI или Наполеон, — это самая важная миссия, которую только может выполнить вышколенная придворная дама». Без устали эта комедиантка повторяла с обезоруживающей наивностью: «Все, все ради этого святого дела!»

Что касается ума, то она была далеко не глупа, и имено поэтому граф Валевский и направил к ней свою жену. Это был верх цинизма, ибо отдать Марию мадам де Вобан — это значило отдать ее со связанными руками тому, кто ведет всю интригу. Известно, что самые умные женщины — это те, кто успешно скрывает свой ум, дабы он не раздражал окружающих неуместным блеском. Именно такой женщиной и была мадам де Вобан. К тому же, эта зрелая женщина и допустить не могла, что порядочно­сть, стыдливость и супружескую верность можно положить на одни весы с выгодами положения куртизанки. Впрочем, мадам де Вобан сразу стало ясно, что подобные вы­годы в данном случае не могут соблазнить; она почув­ствовала, что здесь необходимо действовать крайне осто­рожно, что с такой добродетелью можно будет спра­виться лишь средствами, для нее непривычными. С этой целью она передала графиню Валевскую одной молодой жен­щине, которая состояла при ней кем-то вроде ком­паньонки; разведенной жене, без средств к существованию, хорошенькой, живой, легкомысленной и близкой по возра­сту к Марии. Короче говоря, она перепоручила ее женщине, которая обладала всем, чтобы понра­виться графине, вплоть до самого экзальтированного, са­мого пылкого — неважно, искреннего или притворного — пат­риотизма. «Все, все ради этого святого дела!» — повто­ряла мадам де Вобан каждую минуту.

Вдвоем они вошли к Марии в доверие, овладели ее сердцем, которое до тех пор совершенно не знало дружбы, кото­рое жаждало раскрыться, даже не замечая этого. Когда же опытнейшая мадам де Вобан сочла, что Мария поколеблена их громкими и непринужденными фразами, она вручила ей письмо, подписанное самыми видными представителями польской нации, за спи­ами которых явно вырисовывалась тень хитроумного Талейрана.

Вот это письмо:


Сударыня, незначительные причины нередко приводят к большим последствиям. Женщины во все времена оказывали огромное влияние на мировую политику. История с древних до новейших времен подтверждает эту истину. Пока страсть управляет мужчинами, вы, женщины, будете решающей силой истории. Будь вы мужчиной, вы отдали бы свою жизнь ради вашей родины. Но вы женщина, и как женщина, вы не можете служить ей, защищая ее физи­ческой силой, ваша природа не позволяет этого. Но зато существуют иные жертвы, которые вы вполне мо­жете принести, и их вы должны взять на себя, хотя бы они были тяжки для вас.

Вспомните библейскую Эсфирь, которая пожертвовала собой, чтобы спасти свой народ. Вы думаете, что она отдалась Агасферу из чувства любви? Ужас, который он ей внушал и который поверг ее в обморок, доказывает, что нежность была ни при чем в этом союзе. Она пожертвовала собой ради своего народа и обрела на страницах истории славу его спасительницы.

Вы дочь, сестра и жена тех поляков, которые составляют силу нации, но без единства эта сила не сохранит себя. Вспомните же слова знаменитого и мудрого пастыря Фенелона: «Власть принадлежит мужчинам, но никогда они не добьются успеха, если им не помогут женщины». Внемлите же, сударыня, этому голосу, к кото­рому присоединяется и наш, объединяйтесь с нами, дабы потом вы могли гордиться тем, что принести счастье двадцати миллионам человек.

Фредерик Массон по этому поводу пишет:

«Таким образом, семья, отечество, религия — все предписывает уступить, все — и Старый, и Новый Завет. Все приведено в действие, чтобы ускорить паде­ние молодой, восемнадцатилетней женщины, простодушной, наивной, не имеющей ни мужа, которому могла бы довериться, ни родителей, которые заступи­лись бы за нее, ни друзей, желающих ее спасти. Все — в заговоре против нее».

Это был даже не шантаж, а эмоциональный террор, и Марии казалось, что все это происходит с ней в страшном сне…

* * *

Граф Валевский, похоже, страшно гордился успехом, выпавшим на долю его жены, и ставил его себе в за­слугу, совершенно не подозревая, чем все это может кончиться. В принципе, он был честный человек, но совершенно старых нравов, а посему не понимал, что грозит его молодой жене. Бедная же Мария, хоть и почти совсем дитя, уже прекрасно отдавала себе отчет в том, что этот шаг будет реши­тельным, что он сильно обяжет ее. Но все вокруг этого хотели, и она, наконец, решилась. Что ж, хорошо, она поедет туда, куда ей укажут. Надломленная и униженная, она согласилась-таки встретиться с Наполеоном, и можно себе только представить, как в тот момент она смотрела на своего старика-мужа, от которого вправе была ожидать поддержки и защиты.

Именно слова о родине перевесили чашу весов и решили судьбу Марии. Расчет советчиков был точным: как и все, Мария надеялась, что Великий Корсиканец станет спасителем ее отчизны и освободит Польшу от неволи. Как и все ее соотечественники, она жила этой верой и в глубине души готова была на жертву. И она принесет ее ради многострадальной польской земли, станет польской Данаей, на которую прольет свой золотой дождь французский Зевс…

Когда стало известно, что Мария приняла приглашение на обед, волна энтузиазма захлестнула польских патриотов. Для них это согласие означало, что Мария сделала первый шаг к императорской постели. Некоторые из них заявляли со слезами на глазах, что, когда все это, наконец, свершится, они поставят толстую свечу перед образом фамильного святого. Другие решили вывесить на своем особняке национальный флаг. Многие считали, что это будет беспримерное событие, с которым можно сравнить только жертвоприношение Авраама в библейской истории. Короче говоря, все думали, что момент, когда Мария уступит Наполеону, станет великим моментом в истории Польши.

А пока суть да дело, опытная в подобного рода делах мадам де Вобан, опасаясь перемены настроения и возможного бегства молодой графини Валевской, стала неотлучно дежурить у ее дверей.

Глава седьмая
Свидание с императором

Под пристальным наблюдением мадам де Вобан и графа Валевского, Мария была наряжена, как на свадьбу. Против ее воли она была отправлена на обед в честь импера­тора и, садясь в карету, утешала себя тем, что раз она не любит Наполеона, ей нечего и бояться его.

С таким настроением ее привезли во дворец, где должен был состояться обед. Бедная молодая женщина сразу растерялась от назойливого внимания приглашенных. Угодливость некоторых гостей, поджидавших ее, чтобы уже просить у нее протекции, оконча­тельно внушила ей отвращение к этой ее якобы победе, и она еще больше укрепилась в своем решении остаться непреклонной.

Все крутились около нее, громко расхваливая ее красоту, и этот постыдный спектакль окончательно расстроил Марию.

В это время вошел император. Мария побледнела; и опустила глаза.

На этот раз он был лучше подготовлен, чем на балу. Его настроение было гораздо более подходящим, чтобы быть вполне любезным с окружающими. Наполеон, оживленный и веселый, стал обходить зал, по своему обычаю наделяя дам комплиментами скорее военного, чем человека высшего света.

Быстро обойдя присутствующих, он подошел к Марии и участливо спросил:

— Вы ведь были нездоровы, мадам, а теперь как вы себя чувствуете?

Эта простая фраза, своей нарочитой банальностью отводившая подозрения, показалась ей, именно в силу этого, в высшей степени деликатной. Подобное обращение Наполеона успокоило молодую графиню; у нее проснулась надежда, что, может быть, она все же сохранит свою честь.

* * *

За столом она была посажена рядом с Дюроком, почти напротив императора, который, как только все уселись, начал отрывисто, по своему обыкновению, расс­прашивать одного из гостей об истории Польши. Он, казалось, внимательно слушал ответы, возвращался к ним, старался кое-что уточнить, ставил новые вопросы; но говорил ли он или слушал, он отрывал свой взгляд от Марии Валевской только для того, чтобы посмотреть на Дюрока, с которым у него велись, по-види­мому, какие-то немые переговоры. Наполеон то засовывал палец в рот, то складывал пальцы под носом в виде латинской буквы «V», то слегка постукивал кулаком по голове, то засовывал указательный палец правой руки в левое ухо и т. п. Этими жестами император вел разговор с поверенным в своих глубоко личных делах — они уже давно договорились о подобном тайном коде. То, что Дюрок говорил своей соседке, было как бы продиктовано ему взглядами и некоторыми жестами, которые император проделывал как бы машинально, продолжая серьез­нейшую беседу о европейских политических делах. И вот Наполеон в какой-то момент поднес руку к левому борту своего сюртука…

Смущенная направленными на нее взглядами гостей, Мария совсем не замечала странной жестикуляции императора. Дюрок же вдруг испуганно застыл на несколько секунд, внима­тельно глядя на своего повелителя. В его взгляде явно читалось недоумение. Наконец, по­няв, что от него хотят, он испустил вздох облегчения. Конечно же, речь шла о букете, который император преподнес графине Валевской в Блони.

Резко повеселевший Дюрок тут же спросил у своей соседки по столу:

— Мадам, а что вы сделали с тем букетом, который вам подарил император в Блони?

— Я сохранила его, как дорогой мне сувенир для своего сына, — ответила Мария.

Услышав такой ответ, Наполеон вздохнул с облегчением и почувствовал себя счастливейшим мужчиной на свете.

— Ах, мадам! Позвольте вам предложить кое-что более достойное вас, — вновь сказал переводчик тайных мыслей Наполеона.

В этих словах Мария почувствовала намек, который возмутил ее, и она быстро, во всеуслышание, ответила Дюроку, краснея от стыда и гнева:

— Я люблю только цветы.

Дюрок вновь на мгновенье растерялся.

— Хорошо, — наконец, проговорил он, — мы соберем лавры на ва­шей родной земле и преподнесем их вам.

На этот раз он оказался весьма находчив, он это почувствовал по смуще­нию сидевшей рядом с ним красавицы.

* * *

Ну и вот — последний аккорд! Граф Валевский куда-то «испарился» до окончания обеда. Кофе принесли в салон. Наполеон ласко­во смотрел на Марию. Он уже давно никого не любил с той поры, когда поцелуи Жозефины «зажигали ему кровь».

Среди общего беспо­рядка, наступившего при выходе из-за стола, импера­тор приблизился к ней и, пристально глядя на нее взглядом, таинственной силы которого никогда не мог выдержать ни один человек, взял ее руку, сжал ее с си­лой и, не обращая внимания на окружающих гостей, тихо сказал:

— Нет, нет, у кого такие ласковые, та­кие кроткие глаза, у кого такой добрый вид, тот даст себя уговорить. Вы не можете, меня больше мучить, или же вы — самая отъявленная кокетка и самая жестокая и бессердечная из женщин.

Сказав ей это, он вышел. Ну что теперь ей делать? Мож­но возвращаться домой? Нет, конечно! Дюрок подвел ее к мадам де Вобан. И эти два «лиса», объединив усилия, принялись ее обхаживать.

— Он не видел перед собой никого, кроме вас. В его глазах бушевало пламя любви.

Дюрок присел рядом с Марией.

— Как, однако, вы, мадам, жестоки… — начал он, взяв ее за руку. — Вы отвергаете просьбу того, кто ни в чем никогда не знал отказа. Теперь его яркая слава потускнела от печали. Только вы можете заставить сиять ее с прежней силой. Ах, какую безграничную радость вы можете ему до­ставить!

После этого она дала увезти себя в дом к мадам де Вобан. Ее там ждали только посвященные, только самые избранные из тех, что были на обеде. Члены правительства сразу окружили ее:

— Это же просто чудо! Он никого не видел, кроме вас! Какие пламенные взгляды он вам бросал! Вы одна можете помочь возрождению нашей страны. Думайте только о деле нашего народа!

В тот момент мадам де Вобан, ставшая ее тенью, положила ей на колени какое-то письмо и, взяв ее за руку, ласково стала уговаривать:

— Не­ужели вы отвергнете просьбы этого великого человека?

Доброе вино, выпитое за обедом, настроило ее на лирический лад:

— Сейчас его слава окутана облаком грусти, и от вас зависит заменить эту грусть минутами счастья!

Она го­ворила долго. Мария ничего не отвечала. Освободив свою руку, она закрыла ею лицо и заплакала, словно ребенок, громко всхлипывая. А ее уже начали стыдить за недоста­ток патриотизма, за то, что она плохая полька, что Наполеону нельзя отказать в чем бы то ни было…

Мария в ответ еще больше разрыдалась. Как же ей противостоять всему этому дальше? Сеть уже наброшена на нее, и шансов вырваться почти не осталось…

В это время мадам де Вобан подхватила письмо, упавшее с колен Марии, вскрыла его и, ко всеобщему удовольствию, громко прочитала:


В жизни бывают такие моменты, когда чрезмерная власть тяго­тит, когда высокое положение мешает быть счастливым, и это я испытываю теперь. Как удовлетворить порывы сердца, которое хотело бы вырваться из груди и кинуться к вашим ногам, но которое удерживает тяжесть высших сообра­жений, парализующая самые горячие желания? О, если бы вы захотели!.. Только вы одна можете преодолеть пре­пятствия, разделяющие нас. Мой друг Дюрок облегчит вам эту задачу.

О! Придите же! Придите! Малейшее желание ваше бу­дет исполнено. Судьба вашего Отечества будет мне дороже, если вы сжалитесь над моим бедным сердцем.


Последняя строчка потрясла Марию. Наконец, она почувствовала, что у нее уже нет больше сил сопротивляться. Подобный довод означал, что она рано или поздно все равно будет побеж­дена. Слишком многое стояло на кону в этой игре. Она закрыла лицо руками и тихо сказала всем этим сводням, столпившимся вокруг нее:

— Вы требуете от меня согласия? Значит, вы не представляете себе истинной его цены. Впрочем, прекратим все это… Делайте со мной все, что хотите…

Члены правительства зааплодировали.

* * *

Единственное, что она категорически отказалась делать, так это отвечать на письмо Наполеона: у нее на это не было никаких сил. Ее оставили одну, чтобы пойти посоветоваться, но, уходя, ее заперли. В самом деле, а вдруг она в последний момент вздумает бежать! Она же и не думала об этом: она размышляла или, вернее, разбитая всеми этими волнениями, грезила в полудремоте.

Между тем у нее еще оставалось немало средств к сопротивлению, если бы она действительно захотела ими воспользоваться. Во-первых, это был стыд, не позволявший молодой женщине уступить слишком быстро; во-вторых — боязнь (и обоснованная!) нескромности со стороны Наполеона.

Андре Кастело по этому поводу пишет:

«Она по-прежнему отказывалась написать императору. Она при встрече скажет все ему, выразит ему свое восхищение, расскажет о тех надеждах, которые связывает с его именем, надеждах на спасение своей страны, но только пусть он не добивается ее любви. Ее принялись успокаивать… Конечно, конечно, она все сама ему скажет! Глав­ное для этих подлых заговорщиков — доставить птичку на растерзание орлу. По их просьбе, чтобы не сказать, по их при­казу, она весь день не выходила из дворца, ожидая того мо­мента, когда за ней придут палачи и поведут ее на казнь».

А вот описание Фредерика Массона:

«Может ли она согласиться на свидание, не совершая греха? Может ли она, внушив императору уважение, даже дружеское чувство к ней, добиться его доверия, передать ему чаяния своего народа? Ведь он не позво­лит себе насилия над нею! Она не может дать ему лю­бовь, но она принесет ему свое поклонение, энтузиазм, благоговейную преданность. Она все это скажет ему.

И ее ничем не извращенное воображение, вообра­жение восемнадцатилетней женщины, знавшей только почти платонические ласки семидесятилетнего мужа, устремляется в область мечты, в ту область, где стыдливость женщины живет мирно рядом с целомудрием мужчин, где души людские, презрев и отвергнув чувственность, общаются между собою, сближаются и сливаются воедино в гармонии почти божественной».

Когда члены правительства вернулись, было условлено, что ей не придется ни писать, ни говорить, но только она не должна уходить из дворца. Ее оставят здесь, а вечером передадут тем, кто должен приехать за нею.

Время ожидания потянулось медленно, и бедная женщина, под его гнетом, поочередно смотрела то на стрелку, бегущую по циферблату часов, то на эту запертую и немую дверь, — туда, откуда ей должны быди принести приговор к пытке.

* * *

В половине одиннадцатого вечера у подъезда дома, где жила графиня Валевская, остановилась карета. Это был вездесущий Дюрок.

На Марию быстро надели шляпу с большой вуалью, покрыли плечи плащом и повели, совершенно невменяемую, словно помешанную, к карете. Там ее подтолкнули и заставили сесть. Дюрок поднял подножку и уселся рядом с ней. Потом они долго ехали, не говоря друг другу ни слова, пока карета не остановилась около потайной двери дворца Наполеона. Ее вывели из кареты и повели, поддерживая под руки, к двери, которую кто-то открыл изнутри.

Колени Марии так дрожали, что она не могла идти сама. В результате, Дюрок вынужден был почти на руках внести ее по ступеням потайной лестницы. Миновав несколько пустых залов, она столкнулась с НИМ. Дюрок предусмотрительно испарился, как будто его и не было рядом. Час жертвоприношения пробил…

Очутившись с глазу на глаз с Наполеоном, Мария почувствовала такой приступ страха, какого еще не испытывала за всю свою жизнь. Она задрожала всем телом и не решалась даже взглянуть на него.

Наполеон ожидал столь желанную для него женщину в состоянии величайшего возбуждения. Вот что впоследствии писал об этом его верный камердинер Констан:

«Император, в ожидании, прохаживался большими шагами и выказывал признаки волнения и нетерпения, поминутно спрашивая у меня, который час».

Но даже и теперь, когда она пришла, он не мог счи­тать дело выигранным окончательно. Не надо было быть большим психологом, чтобы понять, что с гостьей творится что-то неладное, а ее душевное состояние ужасно. Наполеон взглянул на нее своим привыкшим повелевать глубо­ким и проницательным взглядом, а потом максимально возможным нежным голосом поприветствовал ее. В ответ она разрыдалась, будто горькими слезами можно было отсрочить тот шаг, который она решилась совершить.

«Почему она плачет? — недоумевал император. — Ведь она пришла на это ночное свидание добровольно. Уж не утонченное ли это кокетство? А быть может, комедия, чтобы распалить его еще больше. Но нет, нет, этого не может быть. Она — сама чистота, она не должна уметь столь искусно притворяться».

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 54
печатная A5
от 422