электронная
108
печатная A5
435
18+
По обе стороны воды

Бесплатный фрагмент - По обе стороны воды

Объем:
132 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4496-0691-4
электронная
от 108
печатная A5
от 435

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

ВНУЧКАМ

А ТАКЖЕ с любовью и благодарностью
посвящаю эту книгу А., Б., В., Г., Д., Е.,…
…Ю. и Я.

От автора

В юности я мечтал стать писателем. Похоже, и тогда обманчивая эйфория в построении планов уже соседствовала у меня с мнимой рассудочностью — поэтому я, считая, что зарабатывать на жизнь писательским трудом в этой стране означает лишиться свободы (какую жизнь? какой свободы?), решил получить настоящую профессию — совершенно верно — врача. Однако почти сразу, проведя какие-то расчёты и прикидки, я определил, что врачом мне становиться совсем уж нельзя, потому что врачу надо, конечно, ехать в глушь (а не оставаться в Ленинграде), к такому подвигу чувствовал себя не готовым, к тому же настораживала некоторая склонность к горячительному, которая в провинции разовьётся с неукротимой силой. Ну и так далее.

В результате я поступил на физический факультет и, ведя активную богемную жизнь, всё же умудрился его окончить. Физиком я тоже не стал, а стал биологом, даже достиг локальных успехов. Но старого не забыл — «привычка не рукавичка: не повесишь на спичку» — и по временам писал в разных жанрах: стихи, рассказы, пьесы.

Так сложилось, что носило меня по берегам морей — от Балтийского к Японскому и обратно, от атлантической Европы до тихоокеанской Калифорнии и снова к атлантическому побережью, поэтому и название «По обе стороны воды».

В работе над книгой мне помогли многие люди, главных я хотел бы поблагодарить: старых петербургских друзей — Владимира Рябчука и Геннадия Банщикова — и, конечно, мою жену Ирину Заленскую, терпеливо разделившую со мной годы странствий, автора фотографий на обложке.

Конспект завещания

Мы должны перейти реку и отдохнуть там

в тени деревьев.

Томас Джексон,

генерал южан (1824–1863)

Ибо, смерти помимо,

всё, что имеет дело

с пространством, — всё заменимо.

И особенно тело.

Иосиф Бродский.

Мексиканский Романсеро

Когда утром соседка Марья Степановна постучала в дверь, всё ещё спалось, брелось вдоль шуршащих кленовых аллей, и никак не выйти было из них. Она же, любопытствующая, просто принесла письмо из расковерканного почтового ящика, где вечно комкались «Смена» и «Ленправда». Письма обозначали проблемы или беспокойства; это было от сокурсника, теперь камчадала, математика в Институте вулканологии, и спрашивало, уезжает ли адресат и когда. Проглядев его, Александр Рафаилович перевернулся на другой бок и снова задремал под клёкот голубей на подоконнике. Задрёмывая, подумал: «О чём же они свои клювы безутешно бьют, о чём?» — и заснул.

Увы, была не суббота, и пришлось подниматься. Выкарабкался из сна, побрёл на кухню, завёл чайник, стащил малосольный огурец со стола Марьи Степановны (она его, Рафаиловича, любила и пестовала). Пока радио бубнило и чайник закипал, умылся холодной водой под малое декольте, побрился.

Автобус, жёлтый и длинный — ящерица из двух сегментов, гнулся на поворотах, скрипел, наконец вынырнул на набережную около Марсова поля, и Александру Рафаиловичу снова пришлось проснуться. Дальше легко — назад к Летнему, налево и в институт. Только добрался, морду вахтёрше показал и зашёл в гудящий зал ЭВМ, как вместо «Привет!» коллега прошептал: «Теперь надо валить, просто сразу валить». «Да что они, сговорились?» — подумал.

Машинный зал шелестел, подвывал тихую песенку, пощёлкивал, взрывался печатными очередями, и тогда лента цифр ползла, извиваясь, устраивалась на полу. Вечером вычислительные игры закончились, Александр Рафаилович поехал домой. Посмотрел телевизор про Вильнюс, как раз случившийся, вспомнил Баку, Тбилиси, долго не спал, а утром позвонил бывшей жене. Или наоборот, вечером первая жена дозвонилась с того континента, сказала: «Давай! Приезжай!»

Когда ИЛ-62, проскользнув сквозь Шеннон и Ньюфаундленд, чокнулся о бетон «Кеннеди», Александр Рафаилович увидел жёлтые ленты, флаги и растяжки «Welcome home heroes. We are proud of you» — морпехи возвращались из Ирака. Крепкие, загорелые, защитно-пятнистые вываливались в зал, и музыка играла «From the halls of Montezuma to the shores of Tripoli…». А над аэропортом крутилась гроза, все рейсы «Нью-Йорк — Остальная Страна» ушли или задерживались. Александр Рафаилович казался себе мокрым голубем, чудом перелетевшим через Атлантику, и незаметно комкал заветную пятёрку долларов в кармане (весь капитал до приезда к бывшей жене), размышлял в испуге, кто он, где был, где есть и как, поиграв в морпеха, тоже вернётся домой.

Бывшая жена выручила подъёмными, год на коротких работах поездил с одного конца континента на другой. Океан с той стороны был холодным, но красивым, с этой — плоским и тёплым. На западе было больше китайцев, на востоке — чёрных. К югу — Куахнахуак, где Консул вечно пьянствует подле вулкана, и полоска Чили, далёкая, как полоска Фонтанки дома. К северу — что там, к северу? Потом сменил визу и определился — математика помогла, упаковался в маленький колледж, читал про матричные операции и линейные дифференциальные уравнения. Студенты, в большинстве азиаты, съезжались на «Лексусах» и «Ауди», и странно смотрелся рядом любимый Александром Рафаиловичем танк-дредноут «Шевроле-Импала», 80-го года. Казалось, что пустынные «просёлочные» дороги окрест городка принадлежат только ему, как живность вокруг снятого на окраине дома, как листья, шуршащие в осенние дни и взлетающие по соседству самолёты. Потом одиночество лопнуло как пузырь, сдутый прислонившейся аспиранткой-тайкой. Она готовила ароматные кисло-сладкие супы, и теперь Александр Рафаилович, приблудший в эту страну вечно блуждающий нееврей, не мог обозначить себя несчастным. Перезванивался с детьми (сын — уже 45 — в Германии, дочь — о боже — в Австралии), прошлыми жёнами, друзьями. Часто проходили мимо ночные грозы — Зевс пугал затаившихся рыб. По утрам они гулко разбивали гладь застывшего озера, когда очнувшийся Александр Рафаилович вглядывался в зеркало, бреясь, и испытывал то ужас, то восторг (такие годы).

Как-то вечером, выйдя из накуренного бара и оторвавшись от профессора статистики, выпивохи и большого любителя Достоевского, брёл Александр Рафаилович по улице «Главная» вдоль двухэтажных домов, век назад в пик жизни городка — банков, гостиниц, ресторанов, теперь — невесть что. Один из них (гранит, зеркальные занавешенные окна, затерявшаяся за стеклом мелкая вывесочка «Открыто с шести до полуночи») давно занимал, а сейчас потребовал немедленного внимания. Высокая массивная дверь мягко, но с трудом подалась, огромный зал в глубине был утоплен в полумраке и пустынен, едва тлели низкие плафоны над столами. «Hello!» — крикнул Александр Рафаилович, проходя к стойке бара. — «Hello!»

«One moment, esperar, por favor», — послышалось из глубины, и через пару минут из зазеркалья вынырнул маленький человечек. Александр Рафаилович попросил пива, закурил, худой лысоватый хозяин, назвавшийся Хосе, тоже закурил, взмостившись напротив по ту сторону стойки. Перекинулись фразами, оба говорили с одинаково твёрдым R, мексиканским и русским — звуком, недоступным жителям этой страны. Хосе напоминал Чарли Чаплина — большие грустные глаза, усики. В полумолчании прошёл вечер, первый в длинной, последовавшей вослед череде.

Теперь часто Александр Рафаилович выдавливал упругую уличную дверь навстречу «O’la! ¿Como esta usted?», откликался то «Buenas noches, muy byen! ¿Y usted?», осваивая испанский, то «Привет, Хосе! Что нового?», обучая русскому.

Однажды, скрывшись в глубинных помещениях, Хосе вернулся с гитарой, отложил сигарету, пощипал струны и запел: «De colores, de colores Se visten los campos en la primavera. De colores, de colores Son los pajaritos que vienen de afuera…». Пальцы бегали по грифу, а голос свивался с дымом сигареты и улетал к невидимому в полумраке потолку — наверное, к предгорьям далекой Морелии, откуда Хосе был родом. А Александр Рафаилович улетел к свинцовой реке, каналам осенним и хмурым, не зная, что песня эта о разноцветной весне. Вечера в уютном одиночестве всегда пустого ресторана (Хосе говорил, что по воскресеньям и на семейные праздники собираются семьи окрестных мексиканских рабочих, и на этом выживает бизнес) превратились в ритуал. В прелюдии на пару посасывали привычные „Heineken“ и „Corona“: „Как дела? Что нового?“ — „Да всё в порядке, всё по-прежнему“, потом Александр Рафаилович ронял: „Cantar, por favor, Jose“, „Como no“, — отвечал Хосе. Выплывала гитара, в полумрак втекали романсеро, в которых пелось неведомо о чём, чаще грустно, иногда страстно. Некоторые Александр Рафаилович запомнил наизусть — „Contigo“, „La Pajarera“. „Про что это?“ — спрашивал, Хосе замолкал и, задумавшись, всегда отвечал одно: „Amor“. А иногда без гитары — согласно обсуждали мир (как раз случилось 11 сентября, потом Афганистан), рассказывали жизни, вспоминали о непохожих больших городах, о лесах кактусов и лесах сосен, о холодной водке под селёдку и о текиле под горячие тамалес, о любви, о разлуках и расставаниях. «¿Por que, por que la vida esta riste?» — вопрошал Хосе в темноту ресторанного зала, а Александр Рафаилович молчал, не зная ответа.

Однажды Хосе сказал: «Tengo que irme a casa, Alex. Volvere en la primavera. Let us drink some vodka, I bought one», — и достал из-под стойки бутылку. Далеко за полночь Александр Рафаилович вышел на улицу — моросило, ни души, ни машины, только вдалеке помигивал огонёк светофора.

Весной Хосе не вернулся, полногрудая жгучая брюнетка за стойкой совсем не говорила по-английски и отвечала только: «No Jose, no». И жизнь покатилась невесело — студенты обрыдли, таиландка получила работу и уехала, дети телефонно интересовались по праздникам, любитель Достоевского временами становился невыносим, мир был гадок: президенты-идиоты, «чайная партия», Китай вздувался на дрожжах, евреи и их братья палестинцы толкались, индусы и их братья пакистанцы таились, здоровье косилось. «Ваш холестерин очень высок, идите в джим, бросайте курить и всё остальное», — задумчиво вещал доктор. По выходным и на каникулы Александр Рафаилович садился в «Шевроле» и уезжал куда глядят глаза, мурлыкая за рулём отпечатавшееся навсегда:

…Dicen que no tengo duelo, llorona

Porque no me ven llorar

Hay muertos que no hacen ruido, llorona

Y es mas grande su penar…

Вечером причаливал в мотелях, изрядно выпив, отрубался с включённым телевизором, а поутру ехал дальше и дальше, пока не кончались свободные дни.

Всё это вспоминалось сквозь флёр, когда сегодня Александр Рафаилович сидел за рулем заслуженного броневика «Шевроле» и никак не мог продышаться — давило и крючило. Машина стояла, уткнувшись в пышечную, которая здесь называлась Dunkin Donuts. Вспомнилась пышечная из детства, у витрины которой подолгу стоял, возвращаясь из школы, — стальной автомат выдавливал белые кругляши теста, они ехали по конвейеру, опускались в кипящее масло, выныривали золотисто-коричневыми, ползли дальше под падающую сверху сахарную пудру и падали рядами на поднос. Скушал валидолу, прихватывало по-настоящему, «как полковника в Венеции» — промелькнуло. Держась за руль, Александр Рафаилович нашёл карандаш, клочок бумаги и, подложив колено, коряво написал: «Детям и внукам. Учите испанский и валите в Южную…». В глазах потемнело, последние буквочки скрючились до неразборчивости, клаксон взвизгнул и безостановочно загудел, мотор продолжал работать, и в кабине было тепло.

Из пышечной Dunkin Donuts, втиснутой между парикмахерской и пиццерией, рядом с радиотоварами RadioShack — всё как в тысяче одинаковых городков Техаса, Джорджии, Миссисипи — выбежала продавщица, и совсем скоро, ведомые сиренами, подъехали три машины — полицейская, пожарная и медицинская.

Поповы на летнем отдыхе

Сверчок

В доме у Поповых поселился сверчок — не на даче в деревенском доме, а просто в квартире.

И по вечерам, а потом и за полночь сверчал. Они всё его выглядывали на полках или за посудой — типа, где он сверчит.

И когда ложились, читали, засыпали, он всё сверчал, а Попов говорил спящей Поповой: «Видишь — самочку ищет, даже у них любовь».

Потом сквозь сон думал, что вот это он, Попов, лазает по травинкам, росу пьёт, жарко. И ждал, пока опустится солнце, чтобы застрекотать в голос.


Зайчик

Летом Поповы поехали на дачу, в длинный отпуск. Там под вечера сидели на веранде, стараясь не напустить комаров, пили чай с сыром и колбасой и размышляли о непутёвых детях.

Днём, пока жена возилась в огородике или на клумбе, Попов ходил в магазин за сыром, колбасой, картошкой и за остальным нужным.

Утром, если было солнце, сидели на крыльце и однажды увидели зайчика — ну совсем маленького, он тоже сидел рядом с крыльцом, жевал и не боялся Поповых. Он был совсем маленький, а глазки большие, выпуклые и нежные — так и хотелось погладить и накормить.

— Может, ему колбасы дать? — спросил жену Попов.

Она только фыркнула и покачала головой, мол, «был дураком, дураком и умрёшь».

Потом сквозь сон Попов думал, что он — вот этот зайчик, сидит подле крыльца, и хочется ему колбасы, которая так вкусно пахнет, гораздо вкуснее травы на клумбе и незрелых помидоров в огороде.


Бозон Хиггса

Если серьёзно, то жена Попова была астрофизиком, а сам Попов — математиком.

Вечерами на даче они слушали радио — ещё ту заслуженную «Спидолу», жёлтую с черным, перемотанную изолентой. Однажды, когда, уже почти заснув, узнали про открытие бозона Хиггса, сон смело как метлой.

Попов достал из стенного шкафчика початую бутылку водки, Попова принесла на веранду малосольных огурцов и колбасы. Выпили не чокаясь.

— Ты понимаешь, теперь вправду понятно, как это всё существует — земля, ты, я, мы вместе и… — захлёбываясь, говорила Попова.

— Ну, милочка, это пока почти лишь в теории. Ну, Стандартная модель, ну Электрослабая симметрия, нулевой спин, пыры-мыры… — возражал Попов.

Спорили долго, даже допив бутылку. Потом, сквозь сон, Попов подумал, что как раз он и есть этот бозон, и перестал ощущать тело и время, а когда утром проснулся, жена уже возилась на клумбе и хотелось пить.


Самовар

От дедушки Поповой остался самовар. Конечно, и дедушка, и бабушка давно сгинули, Попова не знала куда и когда — во времена ее детства было не принято об этом говорить дома, теперь уж всяко умерли. А самовар остался, подтекал слегка, но славно дымил и отгонял комаров. К тому же Попов любил собирать шишки окрест, а потом под вечер раздувать самовар.

— Слушай, а зачем вы эти марсоходы забарабаниваете или венероходы? — спросил Попов, откусив сыра и глотнув горячего индийского чая.

Если вы пока не поняли, то Поповы всё ещё были на даче.

— Ну, вообще, зачем эти планетарные щупы, Лайки, космонавты?

— А ты Циолковского читал? — накладывая кусок сыра на тонкий ломтик хлеба, ответила Попова.

— Конечно нет, где и зачем его читать буду?

— А вот смотри — сколько уже умерших душ накопилось?

— Не знаю, да и нет таких.

— Ну, это по тебе. А накопилось. Вернутся — и повернуться будет негде. Их надо расселять, — утвердила Попова.

— Как гастарбайтеров?

— Ты что, опять выпил?

— Да ты… я шишки собирал. А марсоходы зачем?

— Затем, — ответила астрофизик Попова и ушла спать.

Попов ещё долго сидел на крыльце, изучал ущербную луну, потом сплюнул, подумал: «Всё равно не сходится» — и вернулся в дом.


Сексуальные меньшинства

Утром Попов сел на велосипед и поехал на станцию. Накупил газет и весь день читал их на веранде, тем более что шёл дождь.

— Слушай, Маша, ты как к геям относишься? — крикнул под обеденное время.

— К каким? К гомо или лесби? — откликнулась жена.

— В принципе.

Попова оставила домашние заботы и вышла на веранду.

— К гомосексуалистам — нормально, они хорошие парикмахеры и с женщинами вежливо себя ведут.

— Согласен, я тоже заметил.

— Да ты латентный гомосексуалист, точно, — и вернулась в кухню.

Попов оголодал и ждал обеда, но тема привязалась.

— Маша, а ты что, серьёзно про меня? — крикнул, но ответа не получил и задумался. У них в отделе были одни мужики и обычно неженатые — один хромой, другой подслеповатый, правда, два молодых и красивых, но все математики.

— Маш, а Маш, а ты почему так?

— Да отвяжись, уже готово почти.

— А если бы я был гомосексуалистом ты бы за меня вышла?

Ответа не получил, стал читать про выборы и футбол, и думал, что всё, скорее всего, зеркально — если он латентный гомосексуалист, то Маша, симметрично, может быть такой же женщиной. Слово «лесбиянка» употреблять было неприятно.

На обед были щи из свежей капусты, потом чай с сыром, колбасой и свежим крыжовенным вареньем.


Вечером Попов поцеловал Попову и сказал, что сегодня ляжет на веранде, потому что пришла одна идея, которую нужно обдумать.

— Думай-думай, математик, — поцеловала его жена и ушла спать в дом.


Домой

Поповы ехали по шоссе и сосали сушки. То есть возвращались домой. Отпуск кончился, осень наступала и золотила деревья по обочинам. Багажник был забит банками с крыжовенным вареньем, маринованными помидорами и огурцами, ведёрком засоленных волнушек, всякими другими банками и баночками. Чтобы они не звенели и не дай бог не разбились, напихали всяческое — тренировочные штаны Попова, дачный свитер, дачное бельё, старые выпуски «Нового мира».

— Маша, прихлопни комара, достал, всё укусить хочет, — сказал Попов, не отрываясь от заднего зеркала, в котором надоедливо висел прицепившийся «мерседес».

Маша полазала по салону, но комара не поймала.

— Миша, да никак. Остановись, заодно облегчимся.

Попов помигал и съехал на обочину.

— Мальчики — направо, девочки — налево, — и углубился в кусты. «Мерседес» ускорился и скрылся за поворотом. Поповы вернулись в машину и решили перекусить.

— Миш, а как ты относишься к Струнной гипотезе вселенной?

— Не, мне больше Инерционная, Хаббловская нравится. А ты почему шкурку с колбасы не счистила?

— А представь эти нити, состоящие из неведомых частиц, которые образуют клубки, петли и скопления, а потом панспермия…

— Панспермия, искусственное осеменение — так ты далеко зайдёшь. Давай лучше двигаться, а то на кольцевой застрянем.

И Поповы поехали дальше, сосали сушки до самого дома, потом открыли задохнувшуюся квартиру и долго носили банки из багажника. Приближалась зима, а завтра надо было на работу, хоть и не с самого утра — всё-таки в Академии было либерально.

Шестой подъезд

I. Поповы

Осень

Потом испортилась погода, затемнело, похолодало. Квартира была сырая после лета, а батареи ещё не включили. Попова вернулась с работы, где анализировала открытые экзопланеты системы Кеплер-27 — слава богу, весь день было электричество и работал интернет. Не скидывая плаща, включила все конфорки на плите, на ближнюю поставила разогреваться вчерашний гороховый суп. «Неужто правда, что вокруг WASP12-B вертится экзолуна?» — подумала, споласкивая недомытые тарелки.

Тут как раз зашевелилось в замке, и пришёл Попов, поцеловал, снимая плащ, сказал, раздувая ноздри, «вкусно-вкусно, ура!», пописал и бросился в кабинет включать компьютер.

— Эй, ты куда, суп горячий — остынет.

— Ну Макс, ну Концевич, разобрался, жук, в инвариантах узлов! Ну молодец, ну Пушкин, ну Жуковский!

— А у вас тоже интернет заработал? Это чего случилось-то? — спросила Попова.

— Да теперь суперструны могут объединить с общей теорией, вот ведь класс! Соученик. Наш мехмат! Да что бы они там сами смогли, если бы не Горбачёв?

Включили телевизор, доели гороховый суп, попили чай без кофеина.

— Ты с утра? — спросил Попов.

— У нас летучка завтра.

— Ну а я посплю подольше. Купить что надо?

— Да вроде всё есть, — задумалась Попова. — Может, курочку сделаем?

Но Попов уже уснул, и снилась ему молодая Попова, которая изменяла с Концевичем, соучеником по мехмату, противным и молодым.

Новый год

Уже когда появились в магазинах мандарины и все перевозбудились от предстоящих лабораторных-отдельских-институтских вечеринок, рыская утайкой по магазинам, чтобы найти подарок, а заодно и вообще обозреть доступное на рынке, Попову стало плохо. Его отвезли в больницу на скорой, и, кажется, он умер.

Поскольку процесс разложения спаек нейронов длится в их временной шкале вечность, сам «как бы» Попов не без удовольствия проходил Дантовские круги и думал: «Классно, но когда всё это кончится — неужто навсегда останусь в Лимбо? Стало быть эта стена тумана и называется вечной жизнью или наказанием за всё?»

В таком херовом состоянии нейроны Попова-математика не могли точно определить, что значит «наказание» и что значит «за всё».

Тем временем астрофизик Попова уже успела переодеться из ярко синего предновогоднего платья в чёрное и убитая горем ждала родственников, плохо соображая, что надо делать, и вообще. Закрыла ёлку простыней и притворила дверь в ванную, где висело единственное зеркало.

Когда все собрались, сели молча за стол и выпили не чокаясь, раздался телефонный звонок:

— Квартира Поповых?

— Да, а кто это?

— Кто-кто, Петя из морга. Типа мужик твой отрымался и просит забрать.

— Но как? Как же так, как это, что за шутки? Да кто вы, в самом деле?

— Долго будешь пиздеть — не скоро поправишься. Короче, подъезжай с пузырём и стучи в окно.

Попова как стояла, так и рухнула, слава богу, родственники и близкие друзья были рядом и сразу вызвали такси.

Словом, через час все снова сидели за столом рядом с ёлкой, ещё занавешенной простыней, то есть, сидели за столом, который убранством был готов и к поминкам, и к Новому году. За окном огоньками чужих квартир мерцала предновогодняя ночь. Попов пытался восстановить подкошенные синопсисы и был, естественно, бледен. Соблюдая правила хорошего тона, родичи и друзья ушли не под утро, а существенно раньше и Поповы остались вдвоем.

— Ты понимаешь, теперь понятно, как это всё существует — земля, ты, я, мы вместе и… — захлёбываясь шептала Попова, вспомнив про бозон Хиггса. А Попов уже спал мертвецким сном.


II. Соседи (Поповы и Филиновы)

Метеорит

Квартира Филиновых по архитекторскому плану располагалась точно под квартирой Поповых. Ну, значит, если от Поповых происходила протечка, то Филиновы поднимались на два пролёта и настойчиво звонили. А также иногда соседи собирались вместе на часть новогодней ночи — поднимали вверх по лестнице салаты и графинчик или сносили торты и бутылочку вниз. К тому же Поповы давно отшумели в порядке танцев, а Филиновых наверху и вовсе было не слышно, Филинова делала замечательное чахохбили, а Попова — пирожки с капустой, стало быть, жили мирно, по-соседски.

Вообще, кроме географии размещения в подъезде, Поповых и Филиновых мало что связывало. Ну, например, когда упал Челябинский метеорит, астрофизик Попова, встретив домохозяйку Филинову внизу у лифта, возбуждённо обсуждала хондритное происхождение небесного болида, а Филинова в ответ долдонила о шейном остеохондрозе, замучившем с осени мужа.

— Вася, Вась, ты где? — прокричала Филинова, опустив сумки с провизией. — Слышал, над Челябинском ракета взорвалась, жертв много, Путин сказал…

Филинов, квалифицированный мастер-оптик на пенсии, ответил из разделённого туалета:

— Это не Путин, а жиды. Да отстань, занят! — и замолчал.

— А Попова говорит, что метеор, и говорит, стёкла полопались…

Филинов молчал. «Ушёл в несознанку», — подумала жена и включила телевизор — как раз была передача о метеоритах.

— Иди скорее, вот это и говорят, послушай!

— И Квачкова замочили, суки, — ответил Филинов, спуская воду, — отольются бабке внучкины слёзки. Ну что там на ужин?

Ужинали долго, вчерашним жарким и эклером на десерт.

— Надо, мать, завязывать с америкосовскими эклерами, с этим вражьим холестерином. Конкретно завязывать надо. А осталось что?

И выпил всё оставшееся, добавил ещё из заначки и побрёл в спальню.

Филинова сидела-сидела перед экраном и сладко заснула. Привиделся ночной Ургант, Ваенга, а потом упал метеор, хлопнул, и пришлось подметать камешки, разбросанные по кухне.

Вселенная

Происхождение рода Филиновых, вернее самого Филинова и его линии по отцу, было смутным. Ну вот, скажем прадедушку звали Ицек, а когда любознательный Филинов посмотрел на компьютере, то узнал, что граждане с этой фамилией являлись важными персонами из славянского тульского дворянства. Про прадедушку и про дворянство рассказывали маленькому Васеньке, убаюкивая. А кто рассказывал, Филин не помнил, может быть, вычитал в нетрезвости или в интернете? Ицеки, дворяне, птичьи фамилии — всё это путалось и не соединялось в голове.

Филинов был по работе устойчивый и дотошный, университетов не кончал, но и пальцем по горшку не мазал. Кстати, полжизни проработал в цехе, где собирали телескопы: линзы опускали со второго этажа из шлифовки, корпуса привозили из механического, а они, так называемая рабочая аристократия, юстировали, подгоняли до микрометра — ну, условно возились с одним изделием по паре лет, типа намеревались открыть далёкую вселенную, где уже расцвёл коммунизм.

Через телескопы, естественно, образовался контакт Филинова и соседки сверху, астрофизика Поповой. Бывало, разругавшись с супругой, пенсионер Филинов поднимался с авоськой пива наверх, а добрая Попова пускала на кухню, чтобы не мешать своему супругу-математику, то ли спавшему, то ли думающему за закрытой дверью кабинета-спальни. И тогда рождались диалоги:

— А всё-таки если Вселенная расширяется, то почему мы от Солнца не удаляемся?

— Ну, знаете, был грандиозный взрыв, он придал звёздам движение в направлении от центра Вселенной наружу, стало быть…

— Так ты, извини, вы, хочешь… блин, хотите сказать… да не похоже, ну вот раздуется, а что в середине будет?

— Тёмная материя…

— Короче, не темни, как Горби. Конкретно, почему мы от Солнца не удаляемся?

И так продолжалось, пока принесённое пиво не заканчивалось. Тогда Филинов грустно уходил, думая, что евреи мутят, что ничего не расширяется, а просто крутится себе и летает.

Дома Филинова сидела у телевизора и не оборачивалась.

— Ещё не налюбовалась коммунистами? Мутят, надувают — и твой патриарх, и твой президент, тьфу, — ворчал Филинов. И наступала следующая ночь.

Протечка

Попова неважно себя чувствовала, не пошла на работу, и у неё случилась очередная протечка. Совершенно не то, что в голову приходит, — просто Попова решила сварить кофе и одновременно постирать бельё. Включила кнопку «замочка» и побежала на кухню, где выдавливала последние пары эспрессо-машина, недавно подаренная мужем.

Наполнила изящную чашечку, подарок сослуживцев к шестидесятилетию, и задумалась о том, как вести поиск ближних малых объектов, которых вокруг Земли вертелось пару миллионов. В те же минуты кнопка «замочка» не сфункционировала, и когда Попова погружалась в проблемы статистической вероятности катастрофических столкновений, раздались настойчивые трели дверного замка.

На площадке стояла Филинова в халате, бигуди и зачем-то держала в руках колготки.

— Да что же вы делаете, ну посмотрите, просто пиздец какой-то!

— Заходите, пожалуйста, Валентина Сергеевна. Может, кофе?

— Да что ж вы, не люди, да посмотрите, да как же, ведь мы ремонт недавно…

И тут Попова услышала журчание и увидела ручейки, бегущие из-под двери ванной комнаты вдоль передней.

— Ой, — вскрикнула Попова, — что же это, что?

Побежала в ванну, как оказалось, полную воды по щиколотку — новая стиральная машина «Самсунг» мерно мурлыкала и изрыгала потоки жидкости.

У Поповой закружилась голова, и она упала без сознания прямо у дверей ванной комнаты.

А вечером всё встало на проторённые пути: Филиновы и Поповы сидели за столом, по экстренному случаю наряженным срочным заказом из сети «Глобус Гурме». Набор «Домашнее застолье» (сыр «Российский» из коровьего молока, колбаса «Брауншвейгская» сырокопчёная, икра лососёвая «Бомонд» в стеклянной банке, огурцы «Нежин» консервированные, грибы белые маринованные «Кедровый бор», мёд «Таёжный» в матрёшке и прочая всячина) соблазнительно раскинулся по столу, воодушевлённому «Русским Стандартом» и шампусиком.

— Вы уж извините нас, чокнемся и забудем по-соседски! Ну, просто день плохо задался, — сказал Попов, поднимая запотевшую рюмку.

Филиновы поначалу хмуро, но откликнулись, через полчаса наступило почти Пасхальное всепрощение, а вскоре, через половину второго «Стандарта», потекли разговоры, причём говорили наперекрёст — Попова с Филиновым о наметившемся отставании России в изучении Вселенной, а Филинова с Поповым практически договорились об обмене рассадой (огурцы на клубнику). К чаю перешли на политику.

— И чего им не сиделось, послушались советников и всё расхе… порушили. Вот раньше в Симеиз, или на Гиссар, или в Шемаху возили телескопы как к себе, собирали, устанавливали, юстировали, всё путём было, любовь-шашлыки-поцелуи-«чой бор» … всё, так сказать, блин, под откос…

— А я вам о чём талдычу. Но согласитесь, свободы-то не было, сидели по лагерям, и даже дома как по камерам.

— Никогда человеку хорошо не было, ни в древнем Риме, ни в царской России, — вмешался Попов

— Ну ладно, и тогда плохо, и сейчас, и всегда, — согласилась с супругом Попова и тут вспомнила свою первую любовь, по случайности случившуюся в Шемахинской астрофизической обсерватории, вспомнила и замолчала.

И только когда подошли к президенту, наступило общее согласие: он был и тритоном-альбиносом, и сексотом, и тираном, и вором.

— Короче, сука он и еврей, — заключил Филинов, поднимаясь. — Ну спасибо, пора к себе, ещё неделю теперь сушиться-убираться.

Провожая гостей до двери, Попов всунул в руку Филинова конверт на покрытие расходов, связанных с протечкой: «Вы уж извините, больше не повторится».

— Люди они, конечно, другие, но посидели хорошо, — заключил Попов, — а лучше больше их не заливай.

Поединок

В тот вечер Филинов с наполненным желудком спустился в родную пострадавшую квартиру и пересчитал деньги из конверта.

— Мать, слышишь, похоже, и хватит.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 108
печатная A5
от 435