электронная
134
печатная A5
504
18+
Пиковый туз

Бесплатный фрагмент - Пиковый туз

Авантюрный роман

Объем:
368 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4485-1342-8
электронная
от 134
печатная A5
от 504

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Предисловие

Если честно, при всей своей предварительной расположенности к автору, начиная читать, подумал: «И он туда же». Но буквально через пару страниц скепсис начал таять, а к концу третьей части уже хотелось побить автора за то, что приходится расставаться с такими родными и очаровательными героями.

«Что же случилось с ними дальше?» — этот вопрос особенно остро жжёт современных читателей, взращенных бесконечными сериалами. Но и в прежних поколениях интерес к продолжению полюбившегося произведения всегда был высок — достаточно вспомнить, сколько копий сломано вокруг второго тома гоголевских «Мёртвых душ».

К сожалению, попытки воскресить героев другими писателями редко оказываются удачными. Возьмём, к примеру, Шерлока Холмса. Продолжений уже сейчас больше, чем рассказов в оригинальной серии, самый знаменитый сыщик даже в космосе побывал, однако сэра Артура Конан Дойля читать всё равно интереснее в подавляющем большинстве случаев. А вот у Бабицкого воскрешение получилось. В книге мы встречаем даже не одного, а целую россыпь персонажей из литературных произведений XIX века. Причем, из разных романов. Более того, мы встречаем писателей, художников и прочих реальных исторических личностей (некоторые мелькают буквально на секунду). Все они гармонично сосуществуют и живут полноценной жизнью.

Упоминание о Холмсе, конечно, не случайно. Книга Бабицкого — детектив. Детектив исторический, однако же, по-современному бодрый и жёсткий. Но детективная составляющая — только первый план. Автор — филолог, поэтому он создал филологический роман, в котором с удовольствием будут ковыряться его коллеги. Отсылки к классике и современной литературе, скрытые цитаты. Богатый словарный запас, что, согласитесь, сейчас редкость.

Конечно же, не обошлось и без публицистических элементов — все-таки автор еще и журналист, да и время сейчас такое, без политических оценок редко обходится. Конфликт с Турцией, необходимость переустройства государственной машины и диалог о допустимых методах гражданской активности — всё это гармонично встроено в увлекательный сюжет. Несомненный плюс Бабицкого в том, что он смотрит на происходящее не отстранённым скептическим псевдоевропейским взглядом. Писатель любит свою Родину, своих героев и даже в очевидных недостатках российского мироустройства видит потенциал к лучшим изменениям при сохранении нашей уникальной самобытности.

Словом, книга удалась, и читатель, перевернув последнюю страницу, без сомнения будет ждать продолжения.

Сергей Зайцев,

писатель, журналист, популярный блогер.

Часть первая
Душегуб из Нескучного сада

I

В конце июля, довольно прохладного, но все же солнечного, средь бела дня, один почтмейстер вышел из своей конторы в Гагаринском переулке и быстрым шагом направился к Пречистенке. Можно даже сказать — побежал. Старался не терять достоинства и степенности, но двигался настолько торопливо, что дважды ронял форменную фуражку.

К груди он прижимал конверт с сургучными печатями. Рука закрывала адрес, но приметливый прохожий сумел бы разглядеть надпись красными чернилами, выползающую слева, из-под большого пальца: «Лично, в собственные…»

Из ворот особняка Холмогорова неожиданно выехала коляска. Ни скрип рессоры, ни ржание лошадей или гиканье извозчика, о ее появлении не предупредили. Почтмейстер шарахнулся в сторону, и в третий раз уронил фуражку, которая покатилась, подскакивая на брусчатке. Поминая лукавого со всей его рогатой родней, он бросился следом, точно юный гимназист. А ведь не мальчик, намедни стукнуло сорок лет. Усищи, вон какие, в половину лица, отращивать начал еще в молодости, когда служил в кавалерийском полку… Впрочем, как приговаривает его квартирная хозяйка, не в усах честь, они и у мыша есть. Поймал-таки беглянку, нахлобучил на голову плотно, аж козырек на глаза съехал.

Из-под фуражки выбивались кудри — не те разлетающиеся по ветру романтические завитушки, которые иные прекрасные дамы любят накручивать на тонкие пальчики, называя славного юношу Лелем или Адонисом. Нет, это был жесткий каракуль, своенравный и непокорный, подходящий к характеру главы почтовой конторы. Тот был упрям, как баран и при этом по-бычьи силен. Наверное, стоило бы прекратить высматривать в его образе черты, присущие обитателям скотного двора, но нельзя обойти вниманием ту удивительную стать породистого рысака, за которую в отставного гусара влюблялись встречные-поперечные женщины: дворянки, горничные и прочие модистки. Наличие в его прошлом неприятных страниц, — разжалование за дуэль и каторга по убийственной статье, — не отталкивало, а напротив, добавляло пикантности и авантюрного шарма.

— Убивец в Москве! — подросток со стопкой газет на плече, вынырнул из подворотни на другой стороне улицы. — Кровавая драма в Нескучном саду! Жестокий хищник не щадит никого! Подробности токмо в свежем выпуске «Известий».

Почтмейстер остановился, хотел подозвать разносчика свистом, но того успел перехватить дородный купчина.

— Почем торгуешь?

— Две копейки, дядя!

Малец пританцовывал от нетерпения.

— Ишь… Две копейки… Бумага дрянная, на самокрутки и то не сгодится. Краска не просохла. Только руки пачкать.

— По второму заходу тираж допечатывают. Весь город читает! Один ты жмотишься.

— Ишь, пащенок! Ну, твоя правда. Две копейки за кровавые подробности не жалко… Возьму, пожалуй.

Мальчишка бросил монету в нательную кису и побежал дальше, к бульварам, вереща: «Убивец в Москве! Не щадит никого!» Но почтмейстер уже не слушал. Дело столь важное, что и самые захватывающие новости подождут. Он выскочил на Пречистенку, перешел на шаг, озираясь в поисках нужного дома. Скользнул взглядом по фасадам аптеки и Политехнического музея, которые обычно игнорировал по причине отменного здоровья, а также отсутствия интереса к науке. Устремился к двухэтажному особняку серого камня. Дом генерала Орлова после смерти хозяина перестроили и сдавали квартиры внаем. Под номером три проживал искомый адресат.

Вошел без стука. Дверь не заперта, а форменный мундир и строгие слова «при исполнении» утихомирят всякого, кто позволит себе возмущаться. Но вторжение протеста не вызвало.

Щуплую комнату перегораживал письменный стол. Судя по созвездию чернильных пятен на его суконной поверхности, жилец часто хватался за перо впопыхах, писал быстро, стараясь изловить разлетающиеся мысли и поскорее заключить в бумажные листы. Кроме пресс-папье и чернильницы, здесь стояла хрустальная ваза с одиноким яблоком. Из-за стола выглядывала резная спинка немецкого полукресла, а в дальний угол втиснулась оттоманка, обитая черным жаккардом с золотой нитью. В обстановке сквозили достаток и некоторая спесь, а уюта не чувствовалось. Вошедшему гостю и присесть-то некуда, приходится топтаться в дверях. Хозяин на узком диване лежит словно в гробу, — тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, но право же: руки на груди сложены, веки прикрыты…

— Спишь? Так все и проспишь! — бросил почтмейстер от порога. — Сходил бы хоть прогулялся по Пречистенке. Благодатная улица. Такая красота вокруг!

— Красота? Я теперь нигде красоты не вижу.

Квартирант не спеша сел, оправил жилет и пригладил темно-русые вихры. Спал он одетым, не сняв щегольские, но уже стоптанные черные туфли. Сюртук же был презрительно брошен на пол. При этом жилец не выглядел неопрятно — лицо гладко выбрито, одежду давеча чистили. А вот настроение… Нет, не грусть, не тоска, и тем более, не черная меланхолия. Скорее, задумчивая отрешенность.

— Зря ты, братец! — усач вытирал испарину. — Красота она везде и когда-нибудь мир спасет. Это мне давеча один знакомый князь втолковывал.

— Наверняка молод твой князь, до безобразия, — огрызнулся собеседник, лениво потягиваясь и зевая. — В юности взор и мысль требуют простора, стремятся наружу. С годами начинаешь больше внутрь, в себя поглубже заглядывать, да в других людей. Тут красоте и конец.

— Врешь! Ты и сам далеко не старик, годами моложе меня будешь. Разве не замечаешь… Да вот хоть домов красивых вокруг? — почтмейстер кивнул в сторону окна с отдернутой занавеской. — Или вот, — он схватил из вазы на столе краснобокое яблоко, — смотри, какое! Наливное, с тонкой кожицей, тепло среднерусского солнца впитало, а пахнет — душа радуется. Опять, скажешь, не красота?!

— Лишь на первый взгляд! Как ты не поймешь… В красивых интерьерах подчас душные и унылые люди живут. Кавтарадзе в том белом особняке, — да-да, отсюда колонны видны, — жену и дочь голодом уморил. Месяца не прошло, перевез к себе актрису-француженку. Красота? Или, возьмем пример, отставной штабс-капитан Еропкин открыл картежный притон в доме возле церкви, без тени стыда. Вот, что я вижу вокруг. В любом могу разглядеть скрытый яд. И в яблоке твоем заранее предполагаю мерзкого червя, который красоту уничтожит. Не сегодня, так вскорости.

— А мне, может статься, вдвойне милее червивое, — упрямился почтмейстер. — В нем видится борьба и единство противоположностей. Философы те еще словоблуды, но это точно подметили. Чтобы победить зло, нужно признать: оно есть в каждом из нас. Борьба внутри проходит, поэтому красота и необходима, в противовес уродству. Два полюса, ад и рай, чтобы было понятно от чего бежать, к чему стремиться. И яблоко я тотчас же съем, а ежели найду червяка, то просто выплюну.

С этими словами откусил чуть не половину и захрустел.

— Стало быть, для тебя красота — нечто непременно доброе и близкое к Богу. Обещание вечного блаженства. Тогда поостерегись яблоки грызть, именно за такое, обычно, из райских кущ выгоняют. Ну, ну, не багровей лицом. Шучу, — постоялец говорил спокойно, но в его темных глазах сверкнула озорная искорка. — Ты ошибаешься. Человек готов бороться и страдать не во имя красоты, а ради покоя. Стабильности люди ищут. Скучной, серой, неказистой. Как у меня сейчас.

— По своей мерке судишь, — скривился почтмейстер. — Ты из тьмы идешь, значит, для тебя и серость — прогресс. Половина дороги к свету! Но есть люди по своей природе светлые. Они, сколь бы жизнь не испытывала, с доброго пути не сбиваются.

— А чего рожу морщишь? Яблоко кислое попалось?

— Не то слово! Вырви глаз…

— Бывает. Светлое, душистое, да незрелое… Но мы эдак пол дня проспорим о пустом, а ты не с пустыми руками пожаловал.

Почтмейстер хлопнул себя по лбу, причем тем самым кулаком, в котором сжимал письмо. Вышло комично, но не засмеялись. Чересчур грозно смотрелась депеша.

— С петербургским поездом, вишь ты, курьер прибыл. Из отделения по охранению общественного порядка, — скороговоркой произнес он. — Привез вот… Печатей казенных не меньше пяти. Внутри, готов спорить на любой заклад, бумага гербовая. Что подозрительно: адресовано на прежнюю фамилию. Ты-то в Москве называешься Мармеладовым, а по документам, с тех времен…

Слова подействовали, словно ушат ледяной воды, куда делись сонливость и медлительность. Обрывки конверта пали на сюртук, украшая его причудливыми эполетами.

— Курьер сам порывался идти, требовал адрес. Но я его приложил, парой слов… Оставил водку пить с нашими вахлаками в конторе, а сам к тебе бегом. Мало ли, какие тучи нависли. По крайности, предупредить… Чтоб успел… Того…

Мармеладов проглатывал письмо, страницу за страницей, шевеля губами.

— Нет, это не то. Не волнуйся… Да ты садись, Митя! Садись!

Вцепился в ярко-желтые лацканы мундира почтового ведомства и чуть ли не силой усадил гостя на жаккардовый диван. Потом перешел поближе к окошку, взобрался на подоконник.

— Угадал! Бумага гербовая, дорогущая, но совсем ее не жалеет. Пишет размашисто, витиеватым языком, на десять слов одно по существу.

— Кто не жалеет? Кто? — закудахтал бравый почтмейстер, не переставая удивляться столь разительной перемене в настроении друга.

— Порфирий. Я тебе о следственных методах этого гения рассказывал. Психология-с! Правда, в настоящее время он более известен, как г-н N. Ушел из уголовного сыска в политический. Выявляет инакомыслящих, сеет Петербург через мелкое сито.

— Гос-с-споди! А от нас ему что надобно?

Митя бессознательно произнес это «нас», но тут же обрадовался. Бросить друга в трудную минуту — последнее дело. Вместе отбывали сибирскую каторгу, пережили такое, что и вспоминать страшно. На свободу вышли в один день. Иные увидят в этом пустое совпадение, но он решил — это знак и уговорил приятеля ехать в Москву, где благодаря старым полковым связям нашел себе доходное место по почтовому ведомству. А Мармеладов подвизался на литературном поприще. стал критиком. Талантливым, заметим в скобках, хотя и не в меру язвительным.

— Представь себе, этот корифей сыска… Взывает о помощи! Слушай, — и, не реагируя на отвисшую челюсть почтмейстера, принялся зачитывать. — «Надо, непременно надо создать охранное отделение и в Москве, и в других городах, в ближайшее время, ибо предчувствую впереди годы грозные и безнравственные. Полиция не справится, она ловит, по большей части, не Наполеонов, которые позволяют себе через кровь переступить, отправить мораль в обморок с одного удара. Нет, их задача заприметить сотни и тысячи самых обыкновенных людей, переступивших через закон в мелком, в таком, что Наполеону, пожалуй, и в голову не придет, — украсть, оболгать, ребенка невинного в разврат втянуть. Не во имя высокой цели. Такие преступники не пытаются мир наново обустроить. На мораль даже не замахиваются, не то, чтоб ударить, а так, посмеиваются за ее спиной да корысть свою пестуют. Мы же в охранном отделении совсем с другими преступниками сталкиваемся — коварными, изощренными. Зло принимает удивительные формы и отличается чрезвычайной жестокостью, противостоять ему приходится с большим усердием и искусностью. А потому, милостивый государь, нуждаюсь в вашей помощи. Помните, в бытность оную вы измыслили теорию о том, как люди становятся преступниками? Сами ее и проверили, перешагнули через препятствие… Помните? Не сомневаюсь. Вы в ту пору чудовище внутри себя пригрели и выпестовали, признаюсь, сам был изрядно напуган ощущением той немыслимой жути, царившей в вашей голове. А после вам удалось пересилить себя и связать этого василиска. Сунули его в мешок, да и бросили в темные воды забвения. Вместе с тем, уверен: чутье на подобных чудищ у вас осталось. Это как после оспы, ежели удалось кому пережить, то зараза больше не пристанет, но, с другой стороны, спросят „болел ли?“ и не спрячешься, не соврешь, — лицо рябое самым навязчивым манером и выдаст…»

Мармеладов захлебнулся длинными предложениями, перевел дух.

— И подобным образом шесть, нет, семь страниц! — усмехнулся он. — Зато на начальственном месте без своих давнишних «так-с» и «вот-с» научился обходиться. Где самая суть? А, слушай: «Обстоятельства вынуждают меня открыть вам историю чрезвычайно деликатную, тоньше императорского фарфора…» Нет, вздор. Своими словами короче выйдет. В Москве убиты две фрейлины, не из свиты императрицы, а приставленные к Екатерине Михайловне…

— Долгоруковой? — Митя пришел было в себя и сумел перебороть отвисшую челюсть, но снова ахнул.

Про фаворитку Александра Второго не давали официальных сообщений, но историю их любви обсуждали не только на балах да светских приемах, об этом судачили мелкие чины в присутственных местах, приказчики в лавках, торговки на рынке, гимназисты, монахини и нищие на паперти. Вся империя знала: десять лет назад выпускница института благородных девиц очаровала августейшее сердце. Влюбленные тайно встречались во Франции, прижили двух деток, а с недавнего времени царь-батюшка поселил прекрасную княжну в Зимнем дворце, вместе с незаконнорожденными отпрысками. Официальная супруга, Мария Александровна, делала вид, что не замечает этих отношений.

— Император отправился с женой на воды, в Баден-Баден, об этом неделю назад в «Ведомостях» писали. Княжне неуютно без покровителя: при дворе ей рады немногие. Она заранее увезла детей в Москву, свиту, понятно, взяла с собой. Двух фрейлин зарезали, — Мармеладов сверился с письмом, — в Нескучном саду. Одну по прибытии, другую на третий день. Г-н N не имеет возможности сию минуту заняться расследованием, но уверен: моя консультация будет небесполезна. Посему и заклинает, — смотри-ка ты! — безотлагательно встретиться со следователем Хлоповым.

— А вдруг он тебя в этих убийствах подозревает? Готовит ловушку? — нервно заерзал почтмейстер. — Придешь, а этот Хлопов-то и прихлопнет…

— Возникни малейшее сомнение на мой счет, он пришлет не письмо, а взвод жандармов — дверь ломать и руки крутить. Порфирий дважды сложную игру затеять не отважится, тем более, речь об особах, приближенных к императору. Психология — заморочка долгая, муторная, а ему некогда рассусоливать, налицо спешка — курьер, депеша… Г-н N хочет добиться результата в самом скором времени. Вежливо просит встретиться секретным образом, чтобы газеты, — он это подчеркнул, гляди-ка, двумя линиями! — ничего не пронюхали.

— Может статься, уже пронюхали! По пути к тебе встретил мальчонку… Разносчика. Он горло надрывал, аккурат про убийство и Нескучный сад. А я не купил…

— И ты молчал? — Мармеладов поднял с пола сюртук, надел, даже не пытаясь отряхнуть. — Идем скорее.

— К следователю?

— Еще чего! Мы лучше отправимся в трактир. Там газеты сегодняшние отыщутся, да и обедать пора!

II

Обедали в трактире для извозчиков, притулившемся в проулке за Зубовским бульваром. Почтмейстер оглядел скромную залу, грубо сколоченные лавки, линялые скатерки… Брезгливо вздрогнул и заворчал в усы:

— Не понимаю, братец! Решительно не понимаю. Критикой ты зарабатываешь, положим, рублей сто в месяц. За переводы статей с немецкого и французского — полста. Доходы на уровне надворного советника! Но придет ли надворный советник откушать в такую дыру? Нет. Он отправится к Охотному ряду, будет там, у Тестова, уплетать жареных кукушек или молочного поросенка под бутылочку Лафита. А ты…

— А что я? — Мармеладов пробирался к свободному краю общего стола, но тут обернулся. — Я сроду не ведал ничего, кроме долгов. Помню хмурые дни, пару медяшек за подкладкой найдешь — и радость. Хватит на сухарь и пиво, дрянное, а при всем том угощение. Откуда мне знать, как правильно деньги тратить? Купил башмаки, не прежние порыжевшие обноски и с целыми каблуками. Сюртук пошил из голландского кастора, это тебе не драдедам какой, по четыре рубля за метр идет. Квартиру нанял удобную, без клопов. Хватит, пожалуй. Что еще выдумать? Зашел в Патрикеевский: зеркала, люстры, фарфоровые блюдечки. Вычурно, но невкусно. Не по мне эти галантные угощения — устрицы в меду, пармезанты, лепестки роз в сливках… Баловство. Несуразица. Среди кулинарских новшеств одобряю только котлеты из курицы по рецепту г-на Пожарского.

Усевшись на лавку, он щелкнул пальцами, подзывая полового, и продолжил:

— В одном с тобой согласен: советники в этот трактир не захаживают. Но с ними и тошно, со скуки помрешь — рассуждают про политику да скорую войну с турками. А тутошний народ грубоватый, но веселый — песню споют, байкой потешат. И пища тут простая, зато свежая.

— Трактирщику веришь? — вздохнул Митя, не спеша садиться. — Ох, а рожа у него хитрющая! Я гарантии этакой шельмы в грош не поставлю.

Мармеладов указал на дверь. За наличник, по левую руку от входа, были плотно втиснуты пять кнутов. Посетители, переступая порог, перво-наперво смотрели на них, а после уже крестились на красный угол и шумно приветствовали знакомцев. Кнуты эти, с обмотанными кожаными ремешками вокруг полированных рукояток, определяли качество здешней кухни.

— Означает пять месяцев без отравленных клиентов, — пояснил Мармеладов. — Извозчики народ суровый, но справедливый. Коль скоро один из них от трактирной стряпни занедужит, он работать не сможет. Деньги потеряет, деток без гостинцев оставит. Оклемается, придет сюда и переломит кнутовища пополам. Не со зла, а чтобы подать сигнал сотоварищам: в котелках опасность! Заодно это будет предупреждение трактирщику. Два года назад, в 1873-м, хозяин не внял, а какой-то возчик отравился досмерть. На следующую ночь трактир сожгли… Но покуда кнуты целые, обедай без боязни.

Съели приятели щи да няню. К чаю подали ржаные блины, плотные — не свернешь, чтобы макнуть в мед или сметану, ложкой черпать пришлось. Вслед за тем подоспел глиняный горшок с солодухой, и черничные леваши — любимое с детства лакомство.

— Не пора ли почитать про зарезанных барышень? — почтмейстер прошелся до пузатого самовара и обратно, стараясь не расплескать кипяток из щербатых стаканов, а попутно собирая обрывки разговоров.

Мармеладов отсутствующим взглядом скользил по латунным подстаканникам. Ему достался тульский, в виде бочки или, скорее, деревянной лохани, с округлой ухватистой ручкой. А Митя держал ажурный, с орнаментом из ромбов и овалов, судя по выбитому клейму — каширинской мануфактуры. Непарные подстаканники. Такие же разные, как сами приятели. Они и прежде, до каторги, жили несхоже, ныне у каждого был свой круг, где утоляли жажду общения. Но при этом в тревожные моменты полагались единственно друг на друга.

— Слышишь ли ты? Газеты принесли. А народ, вопреки ожиданиям, не сплетничает про убийства.

— Не проведали еще, — пожал плечами Мармеладов. — Это главный плюс Москвы в сравнении с Петербургом. Здесь никому до другого нет интереса. Не лезут к тебе с расспросами, не хватают за рукава на улице, соседи не заглядывают навязчиво. В трактире не подсядут пьяные с излияниями. Я потому и выбрал Москву, другая она. Тише, свободнее. Чистый воздух в самый разгар лета, а в столице не продохнуть от болотной гнили. Помнишь? Город стоит на болотах, на мертвой воде. Оттого у многих возникает безумие или болезни душевные.

— А это не одно и то же?

— Нет, конечно. Безумие крадет разум. Мысли путает, шельмует человека — миражи кругом, иллюзии. Не чуешь реальности. А когда душа болит, она рвется на части, трещит поперек шва, будто туго набитый мешок. Разум при этом свеж и востер, любое действие свое осознаешь, а боль утишить не умеешь. Вот это беда. В таком состоянии прескверных дел натворить можно — сам в аду сгоришь и близких в страдание затянешь. Жестокое убийство юных дев более вероятно в мрачном Петербурге, чем в Москве… Но сбылось у нас.

Прошуршали стопку газет. Митя листал медленно, вчитываясь в сообщения. Мармеладов же просматривал начало новости, а после перескакивал на следующую. Ни в «Вестнике», ни в «Листке» не было упоминаний. Изучили «Ведомости» — и те, и другие, — ни слова об убийствах.

— Наваждение! Померещился мне тот малец на улице, что ли… Ведь своими ушами.., — почтмейстер повернулся к половому. — А куда подевались «Современные известия»?

— Изучають, — прислужник, не выпуская из рук подноса, дернул головой в сторону дальнего стола.

Мужики сбились вокруг одного, самого грамотного. Кучер с окладистой бородой читал по слогам короткие строчки газетного столбца, с пыхтением продираясь сквозь ферты и яти.

— Давай уж мне, любезный! Быстрее получится, — предложил Мармеладов, усаживаясь на общую лавку. Чтец зыркнул из-под бровей обиженно, но вокруг одобрительно зашумели:

— Верно! Отдай, Ерошка, у барина складнее выйдет… По роже видно, образованный оне!

Критик мигом проглотил глазами небольшую заметку, покачал головой:

— Газетчики такими оборотами излагают, и грамотею заблудиться немудрено…

Бородач приосанился, подталкивая локтем соседей. Вот, видали? И барин вязнет в буквах.

«Третьего дня тому, в Нескучном саду, у охотничьего павильона графа Орлова, прислуга нашла окровавленную молодую женщину. О происхождении ее точных сведений нет. Очевидцы не сумели опознать убитую, но сообщили в редакцию, что на ней было золотое платье, испачканное кровью, и драгоценности. Это, без сомнения, не случайная трагедия — кровавый палач перерезал горло своей жертве, это и стало причиной смерти. Кровавый след тянулся по земле на две сажени из чего стало ясно: умерла несчастная не сразу, а пыталась ползти, убегая от своего губителя и тщетно взывая о помощи. Но спастись не удалось, она затихла, истекая кровью…»

— Газетчики явно перебарщивают со словами «кровь» и «смерть», — буркнул почтмейстер. — А рассказать им при этом особо и нечего.

— Многовато, да. Но надо же оправдывать цену в две копейки! Ты слушай. «Ходят толки, что это не первая жертва кровавого изувера, а прежде в саду была найдена еще одна убиенная барышня, вся в крови. Полицейские чины ссылаются на тайну следствия, не сообщая подробностей об сем кровавом преступлении…»

— Толки-кривотолки… На базаре подслушали?..

— Нет, Митя. Они достоверно знают и осведомитель надежный. Но раскрывать его нельзя, вот и прячут за размытыми словами.

— Дальше-то что написано, барин? — подергал за рукав осмелевший бородач. Остальные слушали, раскрыв рты.

— Ах, да… «Следствие по этому делу выглядит серой мышью, которая мечется в пустом сарае в поисках хотя бы одного ячменного зернышка. Это не удивляет, господа подписчики! Городовые в Москве умеют лишь выкручивать руки студентам, разгонять торговок, а также брать мзду с мелких жуликов и аферистов, отпуская их из-под стражи. Дознавателям проще выбить признание из невиновного, они успешно практикуют это в последние годы. А изловить дерзкого и кровавого преступника, убивающего в самом центре города, — неподъемная задача, с которой силы, призванные следить за поддержанием порядка, пока не справляются. Посему советуем юным девам избегать прогулок в парках без сопровождения…» Скучный фельетон, пошленький. Автор, некий Берендей, мусолит один известный ему факт, размазывая кус масла по блину. Но на деле-то блина никакого нет, да и масла тоже. Возит жирным пальцем по тарелке.

— «Известия» окончательно испортились. С тех пор, как их выкупил тот заезжий богатей, с Волги. Представляешь? Сапожником начинал, торговал обувью. А ныне газеты коллекционирует, влиятельной фигурой стать желает…

— А кто не желает? — хитро подмигнул Мармеладов. — Между тем три часа пробило, засиделись мы тут. Моцион! Немедля на моцион!

Из-за стола вставали слегка покряхтывая.

— Прогуляемся до реки, — предложил Митя.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 134
печатная A5
от 504