Бесплатный фрагмент - Пиковые дамы. Часть I

---

От автора

Мне кажется, что со временем вообще перестанут выдумывать художественные произведения. …Писатели… будут не сочинять, а только рассказывать то значительное или интересное, что им случилось наблюдать в жизни.

Слова Л. Н. Толстого из книги Александра Гольденвейзера «Вблизи Толстого»

Дорогой читатель, кто-то однажды сказал, что в своих произведениях я «без кожи». Если вас это не останавливает, если вам интересно читать такое и смотреть на литературного героя, который во многом, если не во всём, отражает внутренний мир человека «без кожи», то эта книга для вас. В произведениях этой книги всего один основной персонаж (не хочется называть его героем, даже лирическим), но и другие действующие лица, пусть нераскрытые, часто описаны в подобные же моменты их жизни или в схожем состоянии. Бо́льшая часть описанного происходит внутри и часто является тем, о чём мы не можем сказать и обычно не говорим другим. Я тоже многого произнести не мог, а смог лишь написать.

Зачем? Я уверен, что нечто непроизносимое есть в каждом человеке. Если кому-то трудно справиться с такой ситуацией, то, возможно, он или она найдёт здесь что-то созвучное или полезное для преодоления собственных проблем. Здесь нет и не может быть готовых решений. Я лишь пытался описать их поиски. Я их искал, когда писал эту книгу.

У Достоевского есть такие слова: «Перестать читать книги — значит перестать мыслить». Да простит меня Фёдор Михайлович, но мне представляется, что формулировать собственные мысли не менее важно, чем размышлять над чужими, а писать книги — в не меньшей степени, чем читать — означает продолжать мыслить. Для меня, по крайней мере, это так. Подозреваю, что я не один такой. Надеюсь, что эта книга подтолкнёт кого-то из вас подумать о своём наиболее для вас важном, а потом написать об этом, и сделать это лучше меня. Для них — для вас — она и написана.

К сожалению, наши слова или действия не всегда приводят к тому результату, на который мы рассчитываем. По просьбе некоторых из тех, благодаря кому эта книга родилась, она не могла быть опубликована, пока кому-то из них могла сделать больно. Если и вам в какой-то момент вдруг станет больно, то прошу поверить, что я хотел лишь помочь преодолеть эту боль.

Простите, если это у меня не получилось.

С благодарностью всем, кто подарил мне эту жизнь, сделал её такой, какой она была, кто был рядом и вместе со мной, кто будет после. С надеждой, что вы найдёте здесь что-то для себя полезное.

«Друг мой, настоящая правда всегда неправдоподобна, знаете ли вы это?»

Слова Степана Трофимовича Верховенского из романа Фёдора Михайловича Достоевского «Бесы»

«…Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Поймёт ли он, чем ты живёшь?

Мысль изречённая есть ложь…»

Из стихотворения «Silentium!» («Силенциум!» — «Молчи!», 1831) Фёдора Ивановича Тютчева

Часть I.
Женский утешитель

Промежуток

1

Давно надо было сделать дома генеральную уборку, но всё не получалось. Хотелось не просто убраться к весне, а вымыть и вычистить всю нашу малогабаритную однокомнатную квартиру, в которой я жила, сколько себя помню. Дочка уехала, подошли выходные, и мы с мужем взялись наводить идеальный порядок.

Настроение было отличное, под стать солнечной апрельской погоде за окном. С каждым днём света становилось всё больше, хотя было ещё холодно. Чувствовалось приближение весны. Её ещё не было явственно видно, разве что бросалось в глаза отсутствие пушистого белоснежного зимнего покрывала, но ощущения не обманывали, на душе было радостно. С самого утра работалось легко и споро. Хотя разве это работа — наводить чистоту у себя дома, особенно когда делаешь это не одна, а вместе со своим любимым мужчиной? Мы довольно быстро управились с мытьём окон, и в комнате сразу стало ещё светлее. Почти всё уже было расставлено по своим местам и блестело чистотой, поэтому, когда дело дошло до книжной полки, мне вдруг захотелось всё из неё вынуть и протереть каждую книжку. Там я наткнулась на старое чёрно-белое фото. Как давно я его не видела! С портрета школьницы-выпускницы на меня смотрели такие глаза, что я невольно чуть было не обернулась к зеркалу, но вовремя спохватилось. Мне не хотелось сейчас видеть там то, что могла увидеть, не хотелось сравнивать. Снова посмотрела на фото и утонула в тех глазах, открытых, светлых, чистых, бездонных — своих глазах. Машинально брала книгу за книгой и протирала тряпкой, а перед глазами всё стояла старая фотография. Неожиданно вместе с очередной книгой мне в руки попался аккуратно сложенный лист бумаги. Снаружи на нём ничего не было, даже каких-то моих собственных пометок или даты, но я почему-то сразу подумала, что это письмо, старое письмо. Я сняла с полки ещё несколько книг, стоявших рядом, даже потрясла их, раскрыв страницы, но никакого конверта не было. Почему-то снова перед глазами встала моя школьная фотография и подумалось про уже бесконечно далёкий десятый класс, выпускной вечер и первые «взрослые» послешкольные годы. Даже ещё не развернув найденный лист бумаги, я то ли почувствовала, то ли испугалась, как чего-то неприятного, что это письмо именно из того, уже далёкого и забытого, прошлого, что это «то» письмо. Тут же в памяти калейдоскопом замелькали совсем молодые, уже почти стёршиеся из памяти лица, бессвязные обрывки каких-то фраз, глаза, улыбки, школьная форма, одноклассники, а потом — Саня, Серёжа и… Марков.

Это вовсе не относилось к разряду каких-то тайн, которые лучше держать подальше от посторонних и даже от мужа. Какие у меня от него тайны?! Да и когда это было? Словно в другой жизни! Мне тогда было всего… шестнадцать, ну или семнадцать лет? При чём тут вообще тайны? Если это и было куда-то запрятано, то лишь для того, чтобы мне самой не попадалось на глаза.

Сейчас всё видится иначе, а тогда для меня всё это было очень и очень непросто. Случившееся так сильно на меня подействовало, что долго не отпускало. Слава богу, я сумела про всё забыть, но само это ощущение тяжести слишком долго оставалось во мне и вот теперь почему-то накатило снова. Даже врагу не пожелаю жить с тем страшным ощущением, будто приносишь беду всем, с кем соприкасаешься и о ком в какой-то момент в сердцах, на эмоциях просто нехорошо подумаешь, даже никаких конкретных бед не желая и не насылая. Просто плохо подумаешь и… Знал бы кто, чего мне это стоило! Это невозможно передать словами тому, кто этого не испытывал. В какой-то момент я была уже на грани и готова была на себя руки наложить, лишь бы только случайно о других плохо не подумать. Страшно. Мне и было страшно. Мне и сейчас страшно думать об этом. Не могу, не хочу вспоминать!

Я уже не верила, что смогу когда-то от этого избавиться. Не верила, пока не встретила… Тогда ведь и не думала ни о чём другом. Поэтому, наверное, это было одним из первых, о чём я поплакалась тогда ещё будущему мужу практически сразу после знакомства. Хотелось предупредить, предостеречь его. А он улыбнулся в ответ, и была в его улыбке такая уверенность, такая сила, что почти сразу же мне стало чуть легче. Так что никаких тайн тогда, да и не только тогда, но и потом, у меня от него не было.

Постепенно с ним я совсем забыла обо всех своих прежних страхах и была уверена, что всё уже отболело и навсегда прошло. Но вот какой-то старый листок бумаги оказался в руке, и внутри словно щёлкнул выключатель. И ведь знаю, что то дурацкое ощущение собственной вины за всего лишь мысли, даже не высказанные, — глупость и ерунда, что мне абсолютно не о чем сожалеть и тем более нечего стыдиться или бояться, но почему-то захотелось заново всё рассказать и объяснить, словно чего-то важного тогда ему недоговорила или он мог что-то не так понять. А может, просто захотелось снова почувствовать рядом его крепкое мужское плечо, настоящую поддержку, понимание, доверие и любовь, которых мне так не хватало до встречи с ним, увидеть в его глазах силу, уверенность, преданность и надёжность. Так, с письмом в руках, я и повернулась к мужу, который сам тихонько подошёл и уже стоял у меня за спиной. Я только посмотрела ему в глаза и сразу увидела в них всё, что хотела.

Он всё понял и почувствовал моё состояние. Крепко обнял и прижал меня к себе, заслонив от всего мира и делясь со мной своим нескончаемым теплом. От бескрайней благодарности у меня сжало горло, а когда слова уже готовы были сорваться с моих губ, он нежно поцеловал меня и не дал им вырваться наружу. В его глазах было столько чувств и одновременно столько уверенности, что я сразу поверила, что именно так будет лучше. Он ещё раз поцеловал меня, на этот раз уже в щёчку, улыбнулся и пошёл на кухню приготовить что-нибудь, а то мы, как начали утром убираться, так с тех пор ничего даже не перекусили.

Но стоило ему отойти, как меня будто снова обдало каким-то холодным ветром, вырвавшимся из расплывчатого чёрного пятна, в которое за столько лет слились все далёкие воспоминания.

Саня — как я пыталась всё забыть! Наверное, именно с его трагической и нелепой гибели всё тогда и началось. Потом… потом Серёжа. А Марков? Почему, зачем я о нём вдруг сейчас вспомнила? При чём тут он? Я совсем забыла о нём, ничего о нём не слышала, ничего не знаю, да и знать не хочу, и надо же! — его письмо. Наверное, последнее его поздравление с днём моего рождения, напоминание из ниоткуда. Я невольно улыбнулась из-за промелькнувшей мысли о существовании машины времени и о письме из прошлого, которого больше нет, а может, и не было.

Саня, Серёжа — это действительно было. И было больно. Нет, не то слово «больно»… Страшно? Не знаю, нет такого слова. Даже сейчас вспомнить об этом сил нет, словно барьер какой-то. Но какое отношение имеет к этому Марков? Письмо, его письмо? Это из-за него сейчас прошлое впилось занозой и не отпускает. Но сам-то он тут при чём? Зачем он это делает? Зачем он заставляет меня сейчас вспоминать обо всём? Я не помню уже ни его самого, ни его лица, ни его голоса, но его фамилия словно сама по себе пульсирует в голове и раздражает, бесит. Как он смеет?! А, может быть, я зря так? Может, это совсем не то письмо, да и не письмо вовсе?

С последней надеждой я развернула листок бумаги и мельком взглянула на него. Предчувствия не обманули — это было то письмо. Не было ни подписи, ни даты, но мне ли не знать, кто его написал? Но почему? Ну, за что мне это? Ну, прислал мне это дурацкое письмо с нескладными и наивными юношескими стихами, и что? Почему он? Почему его фамилия сейчас вытесняет из воспоминаний, заслоняет собой даже Саню и Серёжу? Или это вызываемое им раздражение вытесняет воспоминания о былой боли, а боязнь боли невольно ведётся на эту подмену? Ведь глупо же на самом деле было бы даже пытаться их сравнивать. Он же ни тому ни другому в подмётки не годился! Кто он такой?! Он всего лишь какой-то… случайный эпизод, какой-то… коротенький промежуток между… между двумя вспышками боли и бед. Почему уже только от одного его имени меня снова и снова разбирает нарастающая досада и злость? Из-за него?! Этого просто не должно быть! Почему? Что со мной?

Я почувствовала, что готова заорать на него, выплеснуть на него всю скопившуюся обиду и боль, как будто он сможет меня услышать, как будто он стоит напротив, и только теперь поняла, что так и продолжаю стоять с письмом в руке около книжной полки. Надо же! Глупо. И опять всё из-за него!

Надо было сбросить с себя это наваждение и успокоиться. Я села на диван и машинально зачем-то посмотрела на листок в руках.

Прелестная нимфа, Ваш голос и взор

Пленили меня. Пусть прошло много лет,

Мой сладостный плен мне дороже всего,

И я сожалею, что я не поэт,

Который воспел бы в прекрасных стихах

Дурманящий запах от Ваших волос,

Волшебную форму и цвет Ваших глаз,

Боготворил Вас, на небо вознёс.

Ваш женственный образ пером описав,

Он создал бы лучший на свете портрет —

В нём нежность и ум, пылких чувств глубина

И вечно цветущая молодость лет.

И в Ваш день рождения в шуме гостей,

В трескучий и лютый февральский мороз,

К ногам Вашим, не поднимая очей,

Робея, поднёс бы букет алых роз.

Склонившись пред Вами, вложил бы в букет

Он сердце своё… Жаль, я не поэт,

А пленник, и места пред Вами мне нет.

Надо же, оказалось, что я каким-то непонятным образом до сих пор помню его стихи! Я только прочла первые строки, а потом просто скользила невидящим взглядом по листку, а слова сами всплывали в голове. Как такое возможно? Вообще-то, мне тогда нравились его стихи. Они были не всегда складные, иногда даже с ошибками — он никогда не был отличником ни по русскому, ни по литературе. Но было в них что-то… Может, наивность? Или искренность? Не знаю… Он был совсем другой в своих стихах. Я думала, что эту свою сторону он показывал только мне. Читая его письма, я невольно отождествляла его одновременно и с автором, и с его лирическим героем. Он представлялся совсем иначе. Почему же он не был таким в жизни? Почему он не мог быть таким? Почему он не мог поступать так, как говорил? Нет, даже не говорил — он всегда стеснялся, тушевался и не умел говорить так, как писал мне в стихах и в письмах. Я-то думала, что в них он настоящий, но это… это был обман. Он всегда врал. Во всём.

Всё было у него не как у людей! Даже это письмо — что он хотел этим сказать, что хотел выразить своим стихотворением? Зачем его сочинил и для чего мне прислал? Какая нимфа? Кто нимфа? Я? Каким это, интересно, боком? Я сама, друзья, знакомые меня тогда «цыганкой» только и называли.

Я мысленно вспомнила только что найденную школьную фотографию. Как он мог во мне, пусть не во мне, а в той девчонке с её-то характером, увидеть нимфу? Почему вдруг нимфа? Откуда? Просто для рифмы? Снова обман? Просто ложь? Где он слово это откопал? Он хоть знал, хоть понимал, что пишет? Зачем вообще было писать это дурацкое письмо и посылать его по почте? Что, раньше ему потратить час на дорогу с окраины Москвы было ерундой, а потом вдруг это же расстояние превратилось в другой конец света? Или вдруг амнезия напала, адрес и дорогу забыл? Адрес-то не забыл, раз письмо пришло. Ну не глупость ли? Двадцатый век — метро, телефоны почти в каждой квартире. Зачем посылать по почте какое-то письмо, живя в том же городе и прекрасно зная мой адрес и дорогу сюда? Некоторые письма опаздывают и вообще не доходят до адресата. Зачем только «это» до меня дошло?! Неужели проще нельзя было? А может, он его и не посылал, а просто в почтовый ящик кинул? Может, поэтому и конверта не сохранилось? Не помню, уже не помню… Но другие-то он точно мне по почте присылал. Да и это, наверное, тоже. Конверт я, скорее всего, выкинула, чтобы его адреса у меня не оставалось. Вот память! Девичья, что ли? Даже смешно. Почти.

Ну вот, стоило сейчас об этом подумать, как с новой силой подступила давно забытая, поднимающаяся изнутри досада и раздражение. Встречаются же такие люди! Да, «в семье не без урода», «подлецов не сеют, не пашут — они сами рождаются», но почему они попадаются мне? За что? Этот Марков — во всём и всегда выделывался, хотя ничего из себя не представлял, ни-че-го! И ведь сколько раз я ему об этом говорила?! А толку?! Ему — говори, не говори — всё едино, как с гуся вода. «Горбатого…»

2

На выпускном школьном вечере даже не смотрел в мою сторону, близко ко мне не подошёл, зато потом, в самом конце лета, зачем-то вдруг как снег на голову приехал ко мне на работу. Школа закончилась. Всё закончилось, совсем всё. С ним ещё раньше закончилось. Зачем он тогда приехал? Кто его звал? Как нашёл? Наверняка адрес ему Серёжа дал, а кто ещё? Почему так получается: стоит кого-то попросить не говорить ни про меня, ни про мою работу, так обязательно скажет?! Просила же Серёжу не говорить Маркову ничего! Вот и верь им после этого! И ведь не раз приезжал. От скуки, что ли? Делать ему летом больше нечего было? Маменькин сынок! На всём готовеньком! Это мне сразу после выпускного пришлось устраиваться на первую попавшуюся работу, чтобы хоть как-то помочь маме, а он? Наверное, никогда не знал, как деньги зарабатываются, чтобы концы с концами сводить! И в армию его не забрали, как нормальных ребят из моего, да и из его класса, как до этого Саню. Тоже, наверное, откосил, или мамочка в специальный институт за ручку отвела. Экзамены сдал и не знал, чем после школы заняться? Ну нет, не понимаю, до сих пор не понимаю, зачем он вообще мог тогда приезжать? Объяснились же раз и навсегда, яснее некуда. Что ему непонятно было? Неужели он настолько глуп и совсем не чувствовал, что всё, давно уже всё, и обратной дороги нет? Времени после этого прошло немало: если в школе не понял, то мог бы и позже понять! Сам же всякие идиотские «демонстрации» тогда устраивал, публично от меня отворачиваясь в коридорах и обходя за версту. И на выпускном вёл себя, как не знаю кто. Пусть наивный был, но не совсем же тупой. Да и повзрослеть, поумнеть хоть чуточку, наверное, мог бы к выпускным экзаменам, тем более что с первой попытки сумел в престижный институт поступить. Значит, не дурак. Тогда что? Ложь, обман, притворство, чтобы чего-то своего добиться? Но чего он хотел-то, чего добивался? Не понимаю…

Как он не мог понять, что я не хотела и не могла его видеть? Неужели он не знал, не мог догадаться, как мне не хотелось ни слышать его голос, ни его идиотские подколки, ни видеть его лицо, глупую улыбку, его взгляд? Как он не мог понять, что у меня были совсем другие заботы, а его для меня больше просто не существовало? А как он мог о чём-то догадаться, если он никогда ни о ком, кроме себя, не думал, если он эгоист до мозга костей?

Не моя в том вина, что так всё получилось или, наоборот, ничего не получилось — он сам во всём виноват и только он. Но всё равно, как он вообще смел приезжать ко мне после всего того, что тогда наговорил и наделал?! Даже если мозгов нет, совесть-то должна быть, какая-то порядочность! Но с него всё как с гуся вода! Такое впечатление, что он всегда видел себя исключительно «во всём белом»! Как сейчас вижу: белый длинношеий гусь, мнящий себя лебедем. Гадкий утёнок наоборот. Нет, гадкий, но не белый — его всегда тянуло к чёрному цвету: чёрные ботинки, чёрные брюки, чёрная рубашка или водолазка, чёрный свитер с белой и красной полосой. Нет, в школу он, конечно, ходил в форме, сначала в серой, мышиной, а когда ввели новую, то в ней, тёмно-синей. Когда нужно — красный пионерский галстук, белая рубашка. Для него словно не существовало ни других цветов, ни клетчатых или полосатых рубах. Что за человек такой?

Он как будто не понимал, что между нами всё кончилось, так и не начавшись, что школьная жизнь тоже осталась позади и началась совершенно другая. Он как будто ничего не помнил, а просто приезжал снова и снова, как в школу на уроки, как люди ходят на работу, хотя это я работала, а не он. И ведь было такое ощущение, что он хотел и очень пытался своими приездами что-то доказать. Кому? Себе, наверное. Всё чего-то пыжился, старался казаться остроумным. Для него это было как прыгнуть выше собственной головы, а он даже на уроках физкультуры этого не мог. Что он хотел доказать или показать и кому? Мне? Себе? А чего он старался? Зачем? Неужели он и впрямь надеялся, что можно восстановить то, что лишь могло бы быть, но чего, может, и не было вовсе? Надеялся, что можно всё забыть, всё перечеркнуть и начать с чистого листа? Неужели он не понимал, что так не бывает?

Хотел показать, что любит? Мне показать или себя убедить? Или обмануть? Любовь? Ой, не смешите мои ботинки! Какая любовь?! Что этот мальчишка мог о ней знать? Что он мог понимать? Книжки, кино, учителя — всё только оттуда? Первая мальчишеская влюблённость? Да, он говорил, что любит меня. Господи, он столько слов говорил о своей любви! Хотя нет, это он в письмах писал, в стихах, а на словах… Трусил, что ли? Стеснялся? Самое смешное, что это, наверное, было единственное, что он сам упрощал, считая любовь всесильной, бессмертной и постоянной. Он считал её чудом, волшебством и не хотел видеть реальности. Или не мог? Не понимаю, не по-ни-ма-ю! Он что, жил с закрытыми глазами? Мало того что он слепо верил в эту сказку и жил в придуманном им мире, так он верил в неё столь сильно, что даже допустить не мог, что кто-то может думать и понимать иначе. Идеалист и романтик. Как вообще можно с таким упрямством верить в то, чего не знаешь и не понимаешь?! Все его представления о любви из кино, что ли? Он не мог понять, что любовь приходит и уходит и ничего с этим не поделаешь, не исправишь, не остановишь и не определишь даже, была она или нет. Она как аромат, как дуновение ветерка. Можно почувствовать её приближение, уловить, что она рядом, но ни поймать, ни задержать, ни сохранить её невозможно. Если что-то уже прошло, то этого как будто никогда и не было. Ну не получилось, не сложилось, даже если бы и могло. Как этого можно не понимать?

3

Он из той категории людей, которые любят не настоящее, а то, что они сами себе придумали, нафантазировали. Он и любовь-то себе тоже нафантазировал. Хотя что сейчас об этом говорить. Можно подумать, что тогда я сама всё понимала. Мне тогда только ещё предстояло всему научиться на собственных ошибках, боли и бедах.

А он? Он ведь тоже был всего лишь мальчишкой. Если послушать его, а особенно почитать его стихи и письма, так свет на мне клином сошёлся, жить без меня не может. Нужно ему, видишь ли, быть рядом со мной, постоянно видеть меня, слышать мой голос, дышать одним воздухом. А мне нужно? «Рядом» — это как? Просто «быть» — это как статуэтка или вазочка на полке, с которой ещё и пыль стирать надо? Зачем мне такое «счастье»? Ему надо! Ну да! Напишет такое или наговорит, когда я занята совсем другими делами и мыслями, а сам после этого пропадёт и на глаза не показывается. Каждый раз он как будто только и ждал, чтобы прицепиться к чему-нибудь, к какому-нибудь моему отдельному слову, только бы найти предлог, чтобы обидеть меня, обидеться и пропасть. Ишь, фифа какая! И что за натура бывает у людей такая дурная?! Ну да, даже если сказала я что-то обидное и колкое, и что с того? Для того и сказала, чтобы уколоть. Ну так ты ответь, покажи, что я не права, среагируй как-то. У него же на всё реакция была только одна — он уходил, причём почти всегда с каким-нибудь театральным эффектом. Вёл себя, как маленький капризный ребёнок. Цаца! Просто цаца! А чего он обижался? Чего выдумывал, чего сам себе фантазировал и себя накручивал? Дурак! Тьфу! Ну как так можно? Бесит! И сейчас бесит!

Сморозил тогда какую-то очередную едкую глупость. Не помню, к чему тогда прицепился, что сказал, но обидел. «Всё, — говорю. — Уходи!» Так он молча посмотрел на меня, выдержал театральную паузу, тихо встал с дивана и пошёл. Пошёл! Медленно, очень медленно, опустив голову, ссутулив плечи. И всё молча! Прям жалкий побитый птенчик. Молча вышел в коридор, молча взял джинсовую куртку, открыл замок на двери. Даже не обернулся! Не попрощался! Всё молча! Я не выдержала, пожалела. Тихо так говорю, сама не знаю почему: «Останься». Ну что бы сделал другой, нормальный? А этот захлопнул дверь и с такой злостью, с такой силой, размашисто и при этом так театрально швырнул куртку себе под ноги, что я моментально пожалела, что остановила его. А он уже стоял передо мной и так смотрел! Столько в этом взгляде было намешано злости, любви, обиды, радости и ещё бог знает чего, что он выглядел просто безумным. И тут же, буквально в следующее мгновение, сел рядом, как будто ничего не было, и превратился в того же блаженного мямлю, каким был. Ну для чего тогда весь этот театр? Для чего вся эта дикая сцена? Ну не нравится — уйди! Взбесился — рявкни! Любишь — скажи! Сделай что-нибудь! Зачем всё это устроил? Зачем вернулся? Артистишка! Фигляр! Дурак! Сволочь! Гад! Столько всего мне сделал! Это всё из-за него! Всё!

Всё, абсолютно всё он воспринимал как-то чересчур буквально, слишком серьёзно, из всего пытался делать какие-то… бесполезные и… совершенно глупые обобщения. И сам же в них верил, считая свои выводы абсолютно правильными и неоспоримыми. Когда мы только познакомились, эти его суждения мне казались признаком взрослости, вдумчивости, настоящей серьёзности. Но так было ровно до тех пор, пока его не узнала, пока не увидела, из чего, на чём и как он строит свои категоричные умозаключения. Это не самое точное слово, на этом он частенько меня и подлавливал, но даже и не знаю, как ещё это можно обозначить, если ума-то там как раз и не было. Всё это только на первый взгляд казалось логичным и серьёзным, даже привлекало и располагало к себе, особенно маму, других родителей, просто взрослых, учителей. Но это был его очередной обман, только «кажимость». Не знаю, не верю, но, возможно, он искренне пытался быть таким, только «пытаться» и «быть» совсем не одно и то же! Из-за этого иной раз с ним выходили совсем анекдотичные ситуации, над которыми и посмеяться-то было нельзя, чтобы его, такого всего из себя серьёзного, не обидеть.

Скажешь ему, что он милый, так он воспримет это не как поощрение, вежливый комплимент какому-то его слову или поступку, а как «медаль за заслуги» и признание ему в вечной любви. Скажешь, что он не прав, так он примет эти слова за «оскорбление» и «обвинение», как будто он не прав во всём и всегда. Скажешь ему уйти, так он не поймёт, что меня нужно именно сейчас на минутку или на день-два оставить одну или, наоборот, сказать или сделать что-то такое, что заставит меня передумать, а посчитает, что его действительно прогнали, прогнали навсегда. Его реакция на самые простые слова была неадекватной, её невозможно предугадать. Он мог обидеться совершенно на пустом месте. Он всё понимал не так, как есть. Он не понимал ни того, что действительно происходило, ни того, что ему говорили. Он был как ни к месту и ни ко времени оказавшийся тут чужой ребёнок. Нет, не просто ребёнок, а упрямый чужой ребёнок, который не только считал, что он знает всё и во всём прав, но при этом не хотел учиться у жизни и был просто не обучаем.

Избалованный обидчивый ребёнок! Ну ладно, обиделся на что-то, так скажи, что не так! Зачем замыкаться и уходить в себя? Сначала наиграется в молчанку, а потом и просто провалится куда-нибудь надолго с глаз долой. Зато потом, позже, по почте пришлёт что-нибудь вроде этого письма. Как это понимать? Как ещё одну театральную выходку? Мол, смотрите, вот я какой, весь из себя, могу и в рифму слова сложить о своих высоких и светлых «чуйвствах», а вы меня не цените? Вы мне от ворот поворот, а я — стихи про любовь. Так, что ли? И ведь пришлёт что-то подобное, и всё — опять пропал, неизвестно, на сколько времени, и даже непонятно, объявится ли снова. И каждый раз, когда потом объявляется, наивно полагает, что откуда он ушёл, туда же и вернулся, как будто в его отсутствие ничего не изменилось, как будто жизнь — это запись с музыкой: поставил на паузу, сходил в туалет, вернулся и слушай себе дальше. Да, жизнь можно записать, а потом заново перечитывать, переслушивать, пересматривать, но сама жизнь при этом не останавливается! Было впечатление, будто он считал, что я только тем и занята, что перечитываю его письма и раскаиваюсь, что что-то не то или не так ему сказала, как он бы того от меня в своих мечтах и фантазиях ждал. Делать мне больше нечего! Индюк, тоже мне, надутый! Гусь лапчатый! Гусак, ага, которого потом с яблоками только и можно что на стол подать, да и то, наверное, лишь для вида, а не для того, чтобы съели, а то отравятся.

4

Как-то, после долгого-долгого «небытия», когда у меня появились совсем уже другие проблемы, вытеснившие разом все школьные истории, я совершенно неожиданно получила от него ещё одно письмо. Оно и вовсе было чудное. Там впервые, к моему удивлению, не было ни признаний в любви, ни стихов. Это даже, скорее, была присланная по почте записка, а не письмо. Мог бы, кстати, просто приехать, зайти или хотя бы позвонить, раз такое дело. Даже не помню, сколько мы к тому времени уже не виделись. Я действительно о нём практически забыла, по крайней мере, как о том, с кем что-то когда-то могло бы получиться. Да и не могло ничего получиться, и вообще даже мысли об этом не возникло бы, если бы я всего один раз не проявила слабость. А он в письме просил меня о помощи, уверял, что я одна и только я могу ему помочь. Просил встретиться. Рассчитывал на женскую слабость? На жалость? Нарочно так всё написал?

Предложил, да нет, не предложил, а просил сходить с ним вечером на дискотеку в какое-то из его институтских общежитий и там о чём-то поговорить. Мне самой тогда нужна была помощь, выговориться необходимо было кому-то. Наверное, поэтому я не смогла не откликнуться. Да и заинтриговал он меня опять своим необычным письмом. Можно было предположить, что он изменился или у него действительно случилось что-то уж очень серьёзное. Впрочем, это было в его стиле — он всегда умел привлечь к себе внимание и заинтриговать. Вот именно — в этом весь он и есть! Главное — привлечь к себе внимание. А что потом? А потом все видят, что внутри пустышка! Весь он такой! Тьфу!

Я ведь поехала тогда, думала и впрямь чем-то ему помочь, раз уж он мне написал и первый раз после школы о чём-то просил. Он уже ждал на платформе метро и каким-то образом оказался напротив моего вагона. Помню, как радостно вспыхнули его глаза, когда он увидел меня. Но, как всегда, он тут же спрятал этот огонь внутрь и потупил глаза. Жаль, потому что в первый момент я тоже ему обрадовалась. Изображая галантного кавалера, он робко, спрашивая согласия одними глазами, взял меня под руку. Мы шли дворами между совершенно одинаковыми серыми кирпичными домами, а он зачем-то пытался мне объяснить, в каком из них общежитие для аспирантов, в каком — для преподавателей, а где общежития студентов разных факультетов. Войдя в одно из таких зданий, мы спустились в подвал. При входе он отдал половинку обычной почтовой открытки, на которой стояла какая-то печать, и мы оказались внутри.

Громко играла диско-музыка, в полутёмном и довольно тесном зале в мерцающих бликах крутящегося шара весело и радостно танцевали студенты и студентки. Для меня это всё было как-то необычно, почти из другой жизни. В какой-то момент чужие радость и веселье даже передались мне. Практически все здесь были чуть младше нас. Кто-то просто с улыбкой и шутками топтался под музыку рядом с ребятами из своей компании, какие-то девчата, для которых в этой толчее моментально освободили место, и в самом деле танцевали дуэтом, невольно привлекая к себе внимание и восхищённые взгляды парней. Одни мы сидели на стульях у стены. Он не смотрел ни на меня, ни на девчат, а куда-то перед собой, сжавшись в нервный и совершенно чуждый и неуместный здесь комок. Он всё никак не мог заговорить о своём деле. Пригласить меня потанцевать, раз на дискотеке встретились, он тоже не мог. Или не хотел. Меня просто раздирать уже изнутри стало: или давай серьёзно поговорим, если есть о чём, да я поеду — у самой есть дела и проблемы, или уж давай приятно проведём время, чтобы отвлечься от твоих и моих проблем.

Я наивно надеялась, что он хотя бы из вежливости поинтересуется, как у меня дела, как живу. Я думала, что смогу с ним поделиться как со старым другом, и он если и не подскажет, то поможет хотя бы тем, что выслушает меня. Но при его-то эгоизме это действительно было бы настоящим чудом. Тогда в моём положении мне самой нужно было чудо, поэтому, наверное, я на него и надеялась. А зря. Никогда не могла понять, как в нём столь глубокий, до постоянного самокопания, эгоизм и озабоченность лишь собственной персоной уживались с застенчивостью и какой-то гипертрофированной робостью? Время шло, а он просто молча сидел рядом. Иногда этот комок чуть начинал разжиматься, теплеть и мякнуть, взгляд приобретал некоторую осмысленность и начинал скользить по залу. Было видно, что он слышит музыку, смотрит, как танцуют под песни «Бони-Эм». Мне казалось, что он вот-вот переборет свою робость и наконец заговорит, но он вдруг снова уходил в себя. Я чувствовала себя обманутой. Он просто украл моё время! Если бы не его иногда загоравшиеся при взгляде на танцующих девчат глаза, я бы так и думала, что он просто робеет. Но это была не робость. Он просил помощи, хотел спросить у меня совета, но так ничего и не рассказывал, не спрашивал, не просил. И вообще, это было по-хамски: пригласить меня и молча тупо сидеть рядом! Я терпела сколько могла, но и у моего терпения тоже был предел.

Когда в очередной раз он вынырнул из погружения в себя, заскользил взглядом по залу, его глаза заблестели, и даже наметилась улыбка, я сама, чтобы как-то подтолкнуть его к разговору, спросила его… про Серёжу. Тогда ведь из-за его родителей я не смогла никуда поехать и даже проститься с ним. И тут его словно пыльным мешком по голове ударили. Кто бы видел его лицо! Он какое-то время просто не мог понять, что я спросила. Он словно уже и забыл о нём, совсем забыл. Он ничего не ответил, совсем ничего. А ведь сколько раньше говорил о нём и об их дружбе?!

Вечно мужики кичатся своей какой-то особенной, мужской дружбой, а где она, где? Что это за дружба такая, если её, как и человека, всего через два-три года можно забыть, полностью вычеркнуть из памяти? Не знаю. Не понимаю. Хотя, может, не стоит так говорить про всех мужиков? Да и какой Марков мужик? Никакой! Не был мужиком в школе, не стал им в институте, да никогда и не станет! Зря я, наверное, про всех это… Какие они тогда были мужики — мальчишки из десятого и тем более из восьмого класса! Они оба были меня младше. Ну да бог с ними и с этой пресловутой «мужской дружбой»!

5

Никогда раньше не задумывалась, надо же? Они же, вообще-то, тёзки. Странно. Совсем даже в голову не приходило. А ведь правда! Я их никогда одинаково не называла и даже не задумывалась почему. Лучшие друзья? И почему они сами называли себя лучшими друзьями? Почему оба охотно и увлечённо, даже с некоторой гордостью, рассказывали мне друг о друге? Чудно было слушать, как один про другого рассказывает. Может, это у мужчин с детства игра такая в друзей? Знают, что у человека должен быть друг, слышали где-то что-то про «мужскую», «настоящую» дружбу и просто изображают её для других? А другие их словам верят? Неужели они и сами верили, что это и есть дружба? И учителя про них так говорили, и их одноклассники. И всё с чужих слов? С их собственных слов? Странно. Да нет, ну глупо же! Они же были совсем разными! С чего взяли, что они друзья? Откуда вообще люди такое берут про других, про чужие отношения? Чисто внешнее, похожесть, подобие принимают за правду? Подбирают первое попавшееся удобное клише, чтобы не вникать, не думать? Неужели достаточно с детства жить в одном доме, в одном подъезде, играть во дворе в свой футбол или хоккей, просто быть друг с другом больше времени, чем с другими? Друг с другом? Даже здесь, в самих этих словах какой-то обман: как можно быть «друг с другом», если они не друзья? Ну хорошо, пусть даже так — не соседи, не приятели, а друзья. Пусть! А если они разъедутся — где тогда эту дружбу искать, в каком дворе, на каком футболе или хоккее? Или при этом конец дружбе? Да, что же это за дружба тогда такая? Одни глупости и выдумки.

Хотя… кто же их знает? Может, и не зря говорят, что чужая душа потёмки, ведь чужому в голову не залезешь? Может, они и были друзьями? Может, и были в чём-то, где-то, в своём дворе, в своих играх, в каком-то своём мире, где меня не было, без меня или до меня. Не знаю, только не очень в такое верится. Тогда не верилось, да и сейчас этого представить себе не могу. Ну, какой Марков может быть лучший друг? Я бы их не только лучшими, я бы их вообще друзьями не назвала.

Странно всё-таки. Если бы тогда, после всего, после школы мне кто-нибудь сказал, что спустя столько лет я всё ещё буду это помнить, и главное, вспоминать про Маркова… Нет, я бы засмеялась и ни за что не поверила! Да я и сейчас не верю, и сейчас бы сама ни за что не вспомнила.

А теперь вот вспомнилось. И не верится, что столько лет прошло, и не поймёшь, когда же всё это было — двадцать, десять лет назад или только вчера? Прошлое с такой силой нахлынуло, продолжая само, помимо моей воли, всплывать из памяти эпизод за эпизодом, что уже не остановиться, не уйти, а только плыть по нему дальше. Даже забыла, чем вообще занималась, что хотела сделать и с чего всё это началось.

6

Эх, Санька, Санька, что же ты наделал?! Сдался тебе этот дополнительный прыжок?! Ну зачем? Хотел, как всегда, во всём быть первым? Хотел лишнюю увольнительную заработать, домой съездить, со мной повидаться, объясниться? Хотел загладить тот дурацкий эпизод на твоих проводах, когда ты меня при других обидел? Или мне показалось, что обидел? А я тогда разозлилась и по глупости нехорошо подумала, очень нехорошо, а твой парашют… не раскрылся. Ведь как чувствовала что-то, когда тебя провожала. Поэтому, наверное, и была взвинченная, поэтому так тогда и реагировала. Ты же помнишь? Ты помнишь, как я плакала? Сколько мне тогда было? Пятнадцать? Четырнадцать? Какая теперь разница! Это была моя первая утрата. Я тогда в первый раз почувствовала в себе что-то такое. А ты… Ты для меня был взрослым, сильным. Ты был самым первым живым воплощением того, о чём в глубине души неосознанно мечтает каждая девчонка, когда взрослеет. Был. И не стало. Прости меня, Саня! Прости, пожалуйста, если сможешь. Невольно навернулись предательские слёзы, и время остановилось.

Даже не помню, что тогда со мной было, когда мне сказали про Саню, про парашют. Меня просто не было. Я даже и сейчас ничего не помню. Может, это моя память, какой-то подсознательный защитный рефлекс, закрывает всё пеленой и словно огораживает всё предупреждающей заградительной лентой: не заступай! Я тогда какое-то время словно и не жила вовсе. Да и жить тогда было незачем. Ничего, совсем ничего не помню! Если бы не мама, моя любимая и родная мама, моя мамочка… Как же мне тебя не хватает! Твоих бережных рук, твоих скупых, но всегда самых нужных слов. Опять глаза на мокром месте… Что же за день такой сегодня! Откуда такое слезливое настроение? Погода, что ли, такая?

Мама помогла мне как-то выкарабкаться и начать возвращаться к жизни. Её забота и нежность, её постоянные напоминания о серьёзности предстоящих выпускных экзаменов — всё это до сих пор со мной. Вот в таком состоянии я и встретилась тогда с Марковым. Помню, как мама была рада, что я с кем-то познакомилась, с кем-то снова начала дружить. Она же в первое время чуть не подталкивала меня к этим встречам. Почему именно с ним, не понимаю до сих пор. Как это получилось? Почему? Что мне в нём тогда могло понравиться? Понравиться? Да кто сказал, что мне вообще в нём когда-то что-то нравилось? Разве в нём хоть что-то такое есть? Ну хоть что-нибудь? Нет, нет и нет! Разве он вообще может нравиться? Неужели я была тогда совсем слепая? Или больная? Или плохая? Или я просто поначалу ни о чём таком и не думала? Но ведь что-то в нём всё-таки было, раз я с ним познакомилось? Что в нём могло быть? Нет, скорее, было лишь какое-то предчувствие, что что-то в нём может быть. Даже, наверное, не предчувствие, а желание и надежда, чтобы в нём что-то было. Вероятно, мне просто хотелось, чтобы во мне что-то проснулось, чтобы проснулось то, что я считала в себе уже умершим. Просто он оказался пресловутым «первым встречным», кого я увидела, только начиная возвращаться к жизни.

Это я сейчас так думаю, а кто знает, что я думала тогда? Почему? Почему Марков? Наверное, всё-таки потому, что он был не из моего двора и не из моего класса, действительно совсем посторонний, чужой, можно сказать, случайный попутчик — как человек с другой планеты, как комета — пришёл ниоткуда и улетел в никуда. Теперь, когда воспоминания наслоились одно на другое, перемешались с собственными более поздними оценками и суждениями, уже невозможно их разделить, уже и не вспомнить, что, почему и как. Наверное, это уже и неважно.

А тогда наступило самое последнее школьное лето, самые последние большие школьные каникулы, самые последние в жизни, самые последние перед «взрослой жизнью». Сейчас я уже не могу ощутить того, что было тогда, но помню, что это уже само по себе было что-то неповторимое, радостное, светлое и многообещающее.

7

В тот год оба будущих выпускных класса на летнюю практику вывезли в совхоз. Это было где-то под Зарайском. Чулки-Соколово? Надо же, даже название всплыло откуда-то из закоулков памяти! По-моему, я первый раз вспомнила это название после школы! Вот так память!

Там и появился Марков. Не то чтобы я раньше, до того лета, совсем ничего о нём не знала. Каждое утро я могла видеть его фотографию на школьной доске почёта около раздевалки. Иногда мы с подружками рассматривали и комментировали «повешенных». Несколько раз и моё фото там появлялось, и это было приятно. Иногда его фамилию называли учителя, завуч, директор, особенно когда торжественно подводили какие-то школьные итоги. Наверное, даже наверняка я видела его, когда наши мальчишки играли с их классом в футбол, но, если честно, я этого не помню, видимо, потому что он абсолютно ничем среди своих одноклассников не выделялся. Сталкиваться с ним лицом к лицу до этого лета уж точно не приходилось. Впрочем, даже столкнувшись случайно, я могла об этом сразу же и забыть, потому что запоминать было нечего.

Не знаю, может, правы те, кто считает, что неизвестное притягивает? Свои мальчишки, что в классе, что во дворе, они же свои, а тут — парень из другого класса, с доски почёта… Бред! Что я сейчас пытаюсь найти, что-то объяснить, придумать, наврать, да и кому? Кого я пытаюсь обмануть или оправдать и зачем? Себя? Бред! Бред, бред, бред! Просто так получилось. Было лето, последнее лето неповторимой и незабываемой школьной жизни. Город, дом, двор, с их постоянным напоминанием о прошлом — так хотелось оставить их за горизонтом, в другом мире. Было предчувствие перемен, какое-то внутреннее ощущение реальной возможности и надежда сбросить всё и снова почувствовать вкус жизни.

Не знаю, наверное, мне тогда действительно польстило, когда одноклассницы подсказали, а позже и я сама заметила, как Марков на меня заглядывается, пряча взгляд и стараясь всё время держаться где-то в стороне. Первый раз я это заметила вечером, когда мы танцевали на лужайке перед домом. Это был не то чтобы дом, а совершенно пустая сельская больница. В одной палате мальчишки одного класса, в другой — девчонки, и с другим классом так же. Целый ряд рукомойников перед домом, а за рукомойниками та лужайка, которую мы и облюбовали для ежедневных вечерних танцев и довольно быстро вытоптали полностью. Это было наше единственное развлечение. Вот там я и заметила первый раз, как он на меня украдкой поглядывает. Потом я ловила на себе его взгляд, тоже украдкой, уже везде. При этом сам он всегда старался держаться от меня подальше и каждый раз прятал глаза, как только я оборачивалась. Мне казалось, что я уже стала чувствовать, когда он на меня смотрит. С каждым днём его глаза разгорались всё ярче и ярче, а он всё не мог решиться подойти ко мне, заговорить, пригласить меня потанцевать или просто сам выйти в круг и, как нормальный парень, танцевать вместе с нами.

Во время школьной практики нас уже не делили на классы, и мы везде — на зарядке, на уборке и на уроках по автоделу — были вместе. В его классе тоже оказались вполне нормальные ребята, неплохо танцевали, с ними было весело. Вообще, там было здорово. Марков вроде не был каким-то нелюдимым или отшельником-одиночкой, тоже куда-то ходил в свободное время со своими друзьями, нормально общался, не тушевался и не выпадал, когда все были вместе, но как только вечером начинались танцы, прятался куда-то в тень, никогда не танцевал, а только украдкой смотрел оттуда, смотрел только на меня. И было в этом его взгляде что-то такое, какое-то неподдельное восхищение и глубина, что не могло меня не задеть. Это казалось забавным, необычным, непонятным, словно он из какого-то другого времени. Мне даже не верилось, что такие стеснительные до сих пор ещё есть. Стеснительный выпускник — разве это звучит не абсурдно? Откуда только такие берутся? Непонятно. Его ненавязчивое внимание казалось искренним, было приятно, чем-то заинтриговывало.

А потом, уже почти в самом конце нашей летней практики, у нас был общий поход с палатками и ночёвкой на берегу реки. Там он помог мне, нам с девчатами поставить палатку и впервые осмелился заговорить со мной. А затем, накануне отъезда, я ему в шутку подкинула записку, чтобы он пришёл на школьное собрание после практики, а он шутки не понял и сразу вообразил себе неизвестно что.

Странно, но того собрания в школе я уже совсем не помню. Помню, как тем же летом, но уже позже, мы оказались в парке Горького. Как мы там оказались? Помню красивый тёплый летний дождь, мокрые усыпанные мелкими камешками дорожки. Помню, как мы, радостные и довольные, бежим по ним от дождя, держась за руки, смеёмся. Как же было хорошо! Мы? Неужели тогда были какие-то «мы»? Как только я могла сейчас такое подумать? Это просто машинально, оговорилась!

Или, может, зря я на него наговариваю? Ведь был же он иногда нормальным, простым и внимательным. Или не был? Так и вертится на языке, что он никогда и ни в чём не был нормальным. Или всё-таки был? Есть ли хоть что-то, что можно вспомнить о нём нормального, хорошего, приятного? Что-то иногда мало, очень мало, но всё-таки было, от чего даже сейчас на мгновение на душе почему-то стало тепло и уютно, как от того летнего дождя. Было ведь и что-то забавное, и даже интересное. Помню, что было, хотя и не вспомню, что именно. Даже тогда, когда он переставал быть простым, что-то в нём было, хотя я так и не знаю что. Или могло быть? Или мне это казалось? Или мне этого хотелось?

Несколько раз он дарил мне цветы, и это в десятом-то классе, когда у других мальчишек и на уме подобного не было. Другие тогда ныкали деньги со школьных завтраков и обедов на сигареты или даже на выпивку, а он… А как смешно он пытался говорить комплименты? Да, это было чудно и даже забавно, но ведь он пытался! Делал это как-то излишне торжественно, подчёркнуто красиво, и сам себя при этом вечно стеснялся. Видела, что влюбился в меня, а он всё не мог решиться сказать мне об этом. Конечно, я знала, что рано или поздно он отважится, раз почти каждый день приезжает со своего конца света, и была твёрдо уверена, что отвечу ему «нет». А когда он наконец решился…

8

Наверное, никогда нельзя быть заранее полностью уверенной ни в чём, особенно в себе! Я почему-то тогда рассмеялась в ответ, как давно ожидаемым, уже просроченным и потому потерявшим всякий смысл словам, но оттолкнуть его не смогла. Не знаю, что тогда со мной случилось. Слушала его одним ухом, одним глазом в окно смотрела, а внутри само по себе, независимо от моей воли, происходило что-то необъяснимое и непонятное. Сразу вспомнилось всё. Слёзы сами навернулись на глаза, и я, чтобы не показать их ему, вышла на кухню. Я ведь тогда, когда Саня погиб, белугой ревела, места себе не находила, всё считала себя виноватой. Не клялась, конечно, но были мысли, что больше никого не обижу, не оттолкну, не подумаю плохо. Глупо всё было, да и забылось уже, а тут неожиданно вспомнилось. Наверное, мозги совсем отключились, потому что на мгновение показалось, что можно вернуть то, что у меня было, что казалось навсегда потерянным.

Когда вернулась в комнату, Марков всё так же сидел на диване, только глаза у него тоже стали влажными. Я шла в комнату, уже настроившись на ответ, но, увидев эти на мокром месте влюблённые в меня глаза, взъерошила ему волосы, и он сразу превратился из застенчивого мальчика в какого-то своего, домашнего. Я собралась с духом и честно сказала, прямо глядя ему в глаза, что не могу ответить «нет», хотя и собиралась. Думала, надеялась, что он поймёт, а он ни тогда, ни потом так до конца ничего и не понял. Глупый. Бедный глупый гадкий утёнок.

Не знаю, на что я надеялась, но ничего не могла с собой сделать.

Первого сентября начался последний учебный год. Радость встречи с подругами, одноклассниками как-то отодвинули всё на второй план. Но только до конца уроков. С этого дня без предупреждения Марков стал каждый день после школы заходить ко мне, благо дорогу разведал ещё летом. Сначала мне это казалось проявлением его внимания и было даже немного приятно, хоть и приходилось иной раз на ходу менять собственные планы. Но очень быстро появилось ощущение, что он приходит не ко мне, а к себе домой, и это я при нём чувствую себя, как в гостях. Я даже не могу сказать, в какой момент и из-за чего это почувствовала. Что-то было в его поведении. Как он смел так себя вести? Он полностью узурпировал всё моё свободное время! И всё это лишь потому, что я не сказала ему «нет»? У меня же и подружки есть, и свои планы, и мама, наконец. Ведь, кроме меня, у неё других помощниц не было. Как он мог этого не понимать?! А он, похоже, о себе только и думал, и ничего больше замечать не хотел. Да и чего приходил? Зачем? Придёт, усядется и смотрит на меня. Начну домашними делами заниматься, мол, пора бы уже тебе и того, к себе обратно на свою окраину добираться, тем более что путь не близкий. А он всё смотрит и улыбается. Смотрит и словно пьянеет от собственного созерцания. Спросишь что-нибудь, не заснул ли, так он долго приходит в себя, а потом невпопад что-то ответит.

Он по-прежнему говорил или, точнее, пытался говорить разные красивые слова. Он их слишком часто говорил, только и делал, что говорил. И слова-то сами по себе вроде бы были красивыми и правильными, но выходило всё у него как-то не так, неестественно, фальшиво. Наверное, для него такое созерцательное присутствие и было проявлением его чувств. Он что, считал, что именно так и нужно выражать и проявлять свою любовь? Вместо того чтобы как-то на деле позаботиться, чем-то помочь, ну хотя бы по дому, что ли, или, если такой недогадливый, уж просто спросил бы меня прямо, а он приходил и просто сидел, смотрел на меня и улыбался. Я практически ничего не успевала сделать до маминого прихода с работы. Если поначалу его хоть и несуразные, но ласковые и нежные слова как-то воспринимались, то потом в сотый раз слушать одно и то же становилось невыносимо. Это были всего лишь слова, пустые слова, которыми не накормишь ни себя, ни маму, не наденешь вместо старенького пальто или сапожек, и это раздражало. Где я, по его мнению, должна была на всё это искать время? Ему мама с папой сходят в магазин, купят продуктов, приготовят еду, накормят, когда их «сы́ночка» соизволит домой вернуться, а нам с мамой кто поможет? По мере того как накапливались несделанные или недоделанные домашние дела, вычурность его слов и театральность поведения стали раздражать ещё больше. Они словно подчёркивали разницу между его пустыми словами и реальной жизнью.

Сколько раз ему повторяла, как формулу-заклинание: «Будь проще — сядь на пол». Хотелось как-то его отрезвить, разбудить, что ли. Ну как обычно будят, приводят в чувство, если слова не помогают? Плеснуть в лицо водой или вылить ушат на голову! Появилось естественное желание как-то насолить, разозлить, сделать ему больно. Иногда так хотелось, чтобы он действительно упал, шлёпнулся при всех в лужу… и рассмеялся — искренне, легко и беззаботно — рассмеялся над ситуацией, рассмеялся над собой. Но он молча проглатывал все мои слова. Не сказать, чтобы он их не замечал. Терпел? Наверное. Обижался? Может быть, но всё молчал. Как-то встряхнуть его, вывести из этого сонно-благодушного состояния было просто невозможно. Он словно игнорировал всё, что я ему говорила! Если на самом деле любят, то слушают, слышат и понимают без слов, а не игнорируют, как будто это не я, как будто меня нет. Кому такое понравится? Стоило раз об этом подумать, как всё это стало копиться во мне, неуклонно приближаясь к критической черте. К кому он тогда приходил? Зачем он приходил? Я уже просто не могла видеть его постоянную пустую и ничего не значащую улыбку. Он как-то рассказывал, что раньше никогда не улыбался, когда танцевал. Так во Дворце пионеров один из педагогов стал на репетиции ему показывать палец, чтобы вызвать улыбку. Вот, похоже, подобная улыбка у него стала маской. Фальшивой маской. Ничего не значащей маской. Я даже иной раз оглядывалась по сторонам, не стоит ли у меня кто за спиной и не показывает ли ему пальчик? Я не понимала и сейчас не понимаю, что произошло, что с ним стало. Куда делся тот Марков, что был летом, в парке Горького, что был до его признания и моего ответа? Стало грустно и безнадёжно тоскливо. Что же он за человек такой, который только и может, что всё испортить?

9

На всех, и поначалу на меня, он производил впечатление воспитанного, культурного, порядочного и в чём-то даже очень застенчивого человека. Чистоплюй! Он так оберегал своё «Я», что, как бы ему чего-то ни хотелось, избегал всего, что учителя или родители могли бы поставить ему на вид. В его присутствии всегда возникало и висело в воздухе какое-то напряжение между можно и нельзя. Да и в его кажущейся, лишь показной «порядочности» я тоже потом смогла убедиться на собственном опыте.

Что-то в нём всё-таки было, что-то сначала притягивало к нему, хотя с самого начала мы были совершенно разные! Тяжело было с ним. Всё у него было сложно. О, я поняла! Ведь это ощущение, что всё сложно, что с ним тяжело, исходило именно от него! Потому так и было, что ему всё было сложно, абсолютно всё — понять другого человека, подобрать не столько «правильные», сколько «нужные» слова, принять решение, сделать что-нибудь — всё было для него сложно, потому что… потому что он слабак! Не просто слабак, а слабак, который боится в этом признаться даже самому себе. Слабак, который не хочет выглядеть и пытается не выглядеть слабаком в глазах других. Слабак, который постоянно от перенапряжения морщит лоб и делает умный вид, берётся за непосильные задачи только ради желания доказать другим и себе, что он не слабак. Слабак, который ещё и становится неудачником, потому что берётся за неподъёмное, пыжится и каждый раз у него ничего не получается. Это его постоянное напряжение, глупое и бессмысленное по сути, словно пронизывает всё вокруг него, действует на всех, кто рядом. Поэтому с ним всегда тяжело и сложно. И он всё время поглощён этой своей «борьбой», в которой есть только он сам и все остальные, но не было и нет места ни мне, ни другу, ни кому-то ещё. Именно поэтому всё, что он пытался делать или говорить, казалось, было не между ним и мной, а словно рассчитано на публику, на всех остальных, а это не могло не выводить из себя.

Говорил, что четыре года танцами занимался во Дворце пионеров, а танцевать не умел совсем. Может, и обманывал, конечно, но говорил, что впервые в жизни танцевал со мной медленный танец. Это было ещё летом, у него дома, под пластинку «Эстрадная планета». У него? Зачем я тогда туда поехала? Наверное, да нет, не «наверное», а совершенно точно, это был единственный раз, когда я там была. Ой, как же он тогда испугался! Хотел меня удивить, повёл на крышу показать вид на окрестности. А я тогда подошла к самому краю и предложила ему спрыгнуть на козырёк лоджии последнего этажа. Как же он, бедненький, тогда побледнел! Он просто оцепенел и потерял дар речи. Он, похоже, вообще боялся высоты. Это было забавно. А танцевать он и правда не умел. Занимался хореографией, а тому, что партнёршу вести надо, его там не учили? Врал, наверное. Ну, или привирал. А чего мне стоило отучить его танцевать на «пионерской дистанции»! Он дыхнуть лишний раз на меня боялся, не то что дотронуться. Поцеловать — разрешения спрашивал! Как вообще можно об этом девушку спрашивать? Разве мужчины, ну, будущие мужчины так себя должны вести? Сначала меня эта его стеснительность даже умиляла, но потом стала просто бесить. Говорил-то вроде бы правильно и красиво, а на деле всё было не так.

Постоянно уверял, что я нужна ему, но я так никогда и не смогла понять зачем? Чтобы тупо пассивно сидеть рядом и смотреть на меня? Ну, взял бы тогда фотографию да смотрел. Нельзя же только молча смотреть или только говорить, что любишь, совершенно при этом меня саму не слушая и упиваясь лишь своими же словами. Как роль какая-то. При чём здесь любовь? Это же не глазелки да не пустые слова. А он и способен был только на красивые слова и жесты, да и то, только сначала. Какой-то… опереточный герой! Где он только этого набрался? Из книжек, что ли? Так он и книг почти не читал, а сочинения по школьной классике писал по фильмам. Набрался оттуда разных пустых слов! Подумала бы, что он мичмана Цветкова играет, так он наверняка и понятия не имеет, кто это. Опять врал? Ну, как так можно?! Не понимаю! Неужели у него перед глазами родители тоже так разговаривали, как литературные герои прошлого века? Ну почему?! Как? Как можно жить, не понимая разницы между реальной жизнью и литературными героями или антигероями? Такое впечатление, что он не только книжек не дочитал, но и фильма ни одного до конца не досмотрел. Что-то ухватил оттуда, повторяет, как попка-дурак, а как дальше себя вести и что делать, не знает. Ну, если не знаешь — учись! Я же пыталась ему что-то сказать, объяснить как-то. Так он даже не хотел меня услышать! Ну надо же быть таким упёртым?! Мало того что сам ничего не понимал, не пытался и не хотел видеть и понять, так он же считал, что и другие должны вести себя так же, как он, и ценить то, что он ценит! Нет, это просто невозможно! Ну почему мне такое, за что?! Почему даже воспоминание о нём так выводит из себя?!

10

Вот же устроил мне «оперетту», целый театр! В какой-то из сентябрьских дней он снова после школы пришёл, но задержался дольше обычного, даже мама с работы успела прийти. После его ухода мама сразу начала готовить борщ, а я достала убранные с глаз долой вещи и пошла их стирать, думая только о том, когда только они теперь успеют высохнуть. Уже стемнело, был десятый час, когда неожиданно раздался звонок в дверь. На лестничной площадке стоял Марков со своими родителями. Они приехали обсуждать, чем мы тут с ним занимаемся, когда никого, кроме нас, нет дома! Они стали объяснять моей (!) маме, о чём он (!) должен думать в выпускном десятом классе! Не знаю, как только у неё хватило выдержки слушать всё это и ещё что-то отвечать.

После этого безобразного спектакля я полночи успокоиться не могла. Вообще думала, что больше не смогу его видеть ни в школе, ни на улице. Тогда я ещё не знала, даже подумать не могла, что его мама будет ездить к директрисе и наговаривать на меня, чтобы только своего сынулю вернуть «на путь истинный». Тогда я просто первый раз увидела его родителей и ещё не знала, что они из себя представляют.

И ведь что смешно, тогда, немного успокоившись, я ещё почему-то на что-то надеялась. Мне даже казалось, что теперь-то он сможет проснуться и как-то проявить себя, перешагнуть через всё, сделать правильный выбор, стать настоящим. У него был шанс. Почему я думала, что такое возможно?

Он пригласил меня в театр, в оперетту. Опять эта оперетта! Никогда там раньше не была. Да, так вот получилось — дожила в Москве до десятого класса, а в Театре оперетты бывать не приходилось. Вообще, чтобы вот так, вдвоём с парнем, в театр. Первый раз. Даже обрадовалась. Собиралась, готовилась. Обсуждала с мамой предстоящий поход как «выход в свет». И надо же было… за день до спектакля, опять после школы, пришёл и… попросил деньги за билет! Это был не стакан, не ушат воды — это было как ведро помоев. Ладно бы ещё просто попросил, а то ведь сказал: «Мама велела взять с тебя деньги за твой билет…» Его мама! А сам-то? Неужели не мог сам заплатить? Неужели не мог у кого-то из друзей денег попросить и ей отдать. Неужели не мог просто не говорить мне этих слов?! В этом он весь и был — маменькин сынок! И ведь, наверное, этим передо мной оправдаться хотел, как нашкодивший мелкий пакостник, мол, это не я, мне так мама велела. Эгоист! Всё о себе, только о себе! Н-н-не могу! Зла не хватает!

«Моя мама, моя мама. Мама сказала, мама велела…» Мямля! Урод! А ведь стоит хоть один раз о человеке подумать плохо, только на самом деле подумать, и ни о его поступке или слове, а именно о нём самом, и никакие близкие отношения с ним станут просто невозможными. Даже не обязательно подумать что-то конкретное… Просто… А тогда словно что-то щёлкнуло внутри — и сразу всё исчезло. Было ожидание праздника, ожидание радости, раз — и нет! Я отдала ему деньги, молча закрыла перед ним дверь и поняла, что всё кончилось. Теперь уже окончательно, совсем. Какой же он был дурак!

11

Да, на этом всё и закончилось. Но какой же всё-таки он был дурак! Ещё вечно эти его идиотские придирки! То какими-то комплиментами сыпет, а то прицепится к какому-то одному-единственному моему слову, может, и сказанному невпопад, и давай вокруг него свою эрудицию и остроумие показывать. К разным бессмысленным мелочам постоянно приглядывался, прикапывался, цеплялся, хоть вообще при нём ничего не говори, а главного-то не видел. Шутки у него получались какие-то не смешные, а жестокие, неуместные, словно нарочно посильнее обидеть хотел. Это так он пытался умным казаться? Какое-то постоянное ёрничество над самим собой и другими, как будто просто и нормально говорить умеет, только отвечая у доски. Сколько такое можно терпеть? И ведь как-то терпела. Зачем? Почему? Откуда только такие люди берутся? И почему всё это выпало мне, за что? Сколько же он мне всего наговорил! Как он мог?! Если бы любил, не говорил бы такого, не цеплялся бы, а понимал! Даже если оговорилась, не то или не так сказала, то тот, кто любит, тот поймёт, сделает вид, что не заметил. Но не он! Что он вообще может? Кому он нужен? Зачем только такие люди появляются? От них — одни беды и боль! За что, зачем я только его встретила?! Если бы не он, то не было бы ничего того, что случилось с Серёжей, а позже и со мной из-за этого…

Именно Марков познакомил меня с Серёжей — стройным мальчишечкой, светловолосым, голубоглазым, улыбающимся, открытым, без комплексов. Где-то в начале сентября Марков привёл его ко мне домой безо всякого предупреждения после уроков, назвал лучшим другом и попросил познакомить с моей одноклассницей и лучшей подругой Леной. Нет, всё-таки он совсем ненормальный, этот Марков! Разве так можно? Ну кто так делает? Не мог сначала со мной поговорить, просто спросить, есть у Лены какой парень или нет, хочет она с кем-то познакомиться или нет? Чудик! Ей-богу, чудик!

Вообще-то, Марков был младше меня на девять месяцев. Я даже как-то раз пошутила, что его ещё только планировали, когда я родилась. А Серёжа был ещё почти на год младше Маркова, чуть больше, на несколько дней. Был…

И вот опять, почему-то говорят, что у женщин возраст — понятие относительное. Врут! При чём тут женщины? Можно подумать, что у мужчин иначе! Из них двоих явно взрослее был младший! Серёжа был простой и добрый парень, без излишней скромности и безо всякой нарочитой манерности. Он всегда и везде был самим собой, никогда ни перед кем не лебезил, не сюсюкал, не расстилался в любезностях и комплиментах, не пытался кем-то казаться, а просто был. В нём не было ничего искусственного и опереточного. С ним было всё запросто: да так да, нет так нет. Никаких обид или упрёков. Всё просто и понятно. Он словно спешил жить и жил открыто и просто, чтобы не размениваться, не тратить жизнь на игры, интриги и прочую шелуху. Чувствовалось, конечно, что он ещё ребёнок, но он жадно и быстро учился жизни. Да он и знал её лучше, и не какую-то там, не выдуманную или приукрашенную кем-то, не книжную или киношную, а настоящую, живую. Он был надёжен, и если с тобой, значит, с тобой. Была абсолютная уверенность, что если понадобится, то не остолбенеет, а полезет в драку, не глядя, кто перед ним и сколько их, лишь бы тебя защитить. Он не витал в облаках, как романтик Марков, только мечтавший о будущем и в умилении закрывающий глаза, вместо того чтобы просто уверенно обнять ту, о ком мечтает, которая рядом, была рядом.

Я тоже поначалу смотрела на Серёжу как на лучшего друга Маркова или, скорее, его младшего брата. Не то, что у Серёжи совсем не было недостатков, но он же тогда был совсем мальчишкой! Только… Даже не знаю, когда и почему, но в какой-то момент я почувствовала, что его понесло куда-то не туда. Он как будто торопился жить. Не просто спешил, а пытался жить быстрее, чем нужно, чем мог. Сначала мне показалось, что он просто хочет догнать и перегнать Маркова, соревнуется с ним во взрослости что ли. Мне это даже показалось забавным. Только всё было куда глубже…

Пригласил меня однажды в «Метелицу» на Калининском. Тогда это было не́что! Мы только слышали про это самое модное кафе, но никто из нас там не был: дорого! А тут, мальчишка из восьмого класса позвал меня в «Метелицу»! Спросила его про деньги. Несколько раз спрашивала. Школьник же ещё! Уверял, что есть. Такие искренние и убедительные глаза. А глаза у него действительно были большие и красивые! Нельзя было не поверить. Всё было нормально, не шиковали, но очень приятно сидели. Потом он сходил в туалет, вернулся какой-то… не такой, а через пару минут предложил целый план, как уйти порознь и сбежать, не заплатив. Я опять про деньги спросила. Меня дико возмутило, что он мог меня обмануть, хотя я несколько раз спросила, а он качает головой, уверяет, что так интереснее, что он нашёл, как можно выйти через служебный выход, что это будет приключением. Нашим приключением.

Да уж, устроил приключение! Мне такого стыда, когда нас поймали, на всю жизнь хватило! И, ясное дело, швейцар не столько с ним разговаривал, с пацаном, сколько на меня с укором смотрел. Я такого стыда никогда раньше не испытывала. И ведь, мало того, когда нас поймали, у Серёжи всё-таки не оказалось денег. Совсем! Пять копеек на метро! Ох, как же я тогда разозлилась! Как я была зла, и на него, и на себя! Как я могла поверить?! Знала же, что его мама против любого его общения со мной, что не была бы рада, если бы узнала, что он на меня хоть копейку потратил, да и откуда у него вообще могли быть деньги на «Метелицу»? Но он хоть что-то пытался придумать, сделать, хоть «мама не велела», не то, что этот опереточный размазня Марков!

После того случая я пересилила себя, сама подошла в школе к Маркову, предупредила, что Серёжу спасать надо, если он действительно дорог ему как друг. Но тот то ли опять меня не понял, то ли не захотел мне помочь, то ли посчитал, что я в их дружбе лишняя. Похоже, он тогда даже ревновать начал. А после того, как я окончила школу, а Серёжа переехал к родителям и там стал учиться, мы с ним видеться стали реже, да и они видеться практически перестали. Можно сказать, что Серёжа тогда остался один. Мне жалко было его. Я чувствовала, что без меня он пропадёт, что я нужна ему, но что у меня, у нас с мамой, своих забот не было?

Встречаясь с Серёжей, пыталась иногда его как-то вразумить. Но что я могла? Его родители тоже были не подарок и запрещали ему со мной встречаться и даже звонить мне. Не удивлюсь, если это их так мамаша Маркова настроила. Они же, ещё когда я в школе была, вместе приезжали к директрисе и расписывали, как я «малолетних совращаю». Это просто уму непостижимо! Как такое вообще возможно?! Это какую больную фантазию надо иметь? А главное, как вообще подобное можно про других говорить?! Наслушалась тогда и моя мама, да и я потом от неё предостаточно! Не забуду, наверное, никогда. Про тебя лгут, обвиняют, а ты ничего не можешь сделать, ни-че-го!

А на выпускном? Такой день был! Это же единственный и неповторимый день в жизни! И бог бы с ними со всеми, и с Марковым в том числе, ведь это выпускной, окончание школы, начало взрослой жизни! Так нет же, она, мама Маркова, перед самым началом выпускного вечера мне всё настроение испортила! Как же они, все эти мамаши, мне тогда надоели! Как же мне тогда захотелось, чтобы Марков всё-таки подошёл ко мне и пригласил на прощальный школьный вальс, а я его послала к его же мамочке! Он ведь так много говорил об этом, столько «мечтал» станцевать со мной на выпускном при всех! Слова! Одни слова! Даже подойти побоялся. Трус! Хорошо, что Серёжа его на выпускном не видел. Он ведь Маркова старшим другом считал, с которого можно брать пример, за кем тянуться. Что ж, оба они оказались в итоге «маменькиными сынками»! Серёжа тоже постоянно на маму оглядывался. Но так и спрос-то с него другой — он же почти на два года младше меня был.

В какой-то момент Серёжа перестал быть открытым, стал что-то делать украдкой, начал хитрить и обманывать по мелочам. Там, куда он переехал, у него появились какие-то новые, более старшие друзья-приятели. Он старался не говорить, кто они, что они, чем они занимаются, что они вместе делают. Вообще, как правило, старался что-то выдумать, когда встречался с ними. Это было сразу видно, потому что врать он ещё не научился. Всё это настораживало и даже немножко пугало, но это было его дело.

Я знала Серёжину гордость и иногда при встрече нарочно ставила Маркова ему в пример, хотя говорила, конечно, не о самом Маркове, всамделишном, реальном, а о том, каким бы он мог быть. Какое-то время это, казалось, действовало. Но, видимо, я то ли где-то ошиблась, то ли перестаралась. Последний раз, когда я упомянула про Маркова, Серёжа просто взорвался: «Что ты всё Марков, Марков?! Надоело уже! В школу приходишь — Марков, хотя он уже и не учится. В старый двор заглянешь, так и там первым делом все про Маркова спрашивают, словно я его тень и всё время должен быть с ним. Даже дома словно свихнулись все: чуть что — Марков, Марков! Хватит! Прирежу я этого гуся лапчатого. Вот и будет вам тогда Марков!» Конечно, я не восприняла это серьёзно. Прирежу? Серёжа? Решила, что теперь не только Марков ревнует к Серёже, но и Серёжа к Маркову, ещё посмеялась тогда, да и он вроде бы сразу перевёл всё в шутку и снова заулыбался.

12

К тому времени Маркова я не видела, наверное, уже больше года. Да лучше бы он тогда совсем пропал, исчез, уехал куда-нибудь далеко-далеко и насовсем. Я сменила место работы, практически забыла о нём, но он неожиданно приехал ко мне и туда. Зачем? Тоже ведь догадался! Где он мог узнать про новую работу и новый адрес? Только у Серёжи! А ведь я очень просила не проговориться! Вот она, цена «настоящему» мужскому слову! Или они считают, что «мужское слово» имеет вес только между ними, а на женщин не распространяется? Оба, конечно, всё отрицали, а Марков даже пытался представить дело так, будто это он сам меня нашёл по обрывкам Серёжиных фраз. Наврал, конечно! Плёл при этом что-то про какую-то свою бабушку, которая якобы раньше жила неподалёку в каком-то рабочем посёлке (какой посёлок в Москве?), да и мама его как будто здесь родилась, сам он здесь в детстве часто бывал, поэтому, мол, по отдельным намёкам сообразил, что это здесь. Как же, поверила я! Надо же было столько всего понапридумывать! Зачем? Зачем надо было мне всё это врать? Опять хотел показать мне свою необычность? Выпендриться хотел? Это было вполне в его стиле — напустить вокруг себя пыли, чтобы показать, как он смог во всём этом разобраться. Ну бред же! Если ему действительно так хотелось или нужно было со мной встретиться, почему не мог просто домой приехать? Зачем, кому нужно было всё это враньё, весь этот спектакль с розысками? Ради того, чтобы «произвести впечатление», передо мной покрасоваться и мне мозги запудрить? Не я ему была нужна, а этот театр! Ведь прекрасно знал, где я живу, столько раз мимо моего дома в школу ходил. Не мог просто подняться на этаж и позвонить в дверь? Или стыдно было? А здесь не стыдно?

Приезжал потом ещё раза два или три. В глубине души я всё надеялась, что он поинтересуется моей жизнью. Только в его планы это не входило. Как я потом поняла, он считал, что моя работа продавщицей, и то, что я якобы встречаюсь с Серёжей и влюблена в него, это единственное, что ему следовало знать обо мне. Мои проблемы, мои мечты, мои желания ему были не интересны. И он ещё что-то пищал о какой-то там «любви»?! Уже не говорю о том, что мог бы, конечно, и про маму спросить. Знал ведь, что, кроме неё, у меня никого нет, что мы живём вдвоём. Она очень приветливо к нему относилась и даже потом ни одного плохого слова ему не сказала, в отличие от его матери. Но что с него взять? Приедет и болтает ни о чём или просто, когда заранее заготовленные байки кончатся, а фантазия иссякнет, стоит рядом и молча смотрит на меня через прилавок, как раньше. Опять в глазелки играет. И сам при этом всё так же улыбается.

Никогда не понимала, чему он улыбается? Его всё устраивает, он счастлив? Он доволен тем, что прогуливает занятия в институте? А ради чего, кстати? Чтобы стоять здесь и улыбаться? Или он доволен и горд своим цеплянием к моим словам, которое почему-то считает остроумием? Или он улыбается придуманной им лжи про то, как искал и нашёл меня, наивно рассчитывая, что я в это поверю, что это «произведёт впечатление» на меня, что-то докажет? Или он улыбается тому, что, находясь на работе, я не могу выставить его вон, хоть очень этого и хочу? Мне было неприятно. Я и сейчас не понимаю.

Как-то раз пересилила себя и начала было ему рассказать про себя, про его друга, но он сразу начал цеплялся к каждому слову, подкалывая и не дослушивая до конца. Горько было и обидно. Последнее желание с ним разговаривать пропало совсем. Он его окончательно отбил! Он как будто совсем не изменился, хоть и был уже студентом, а не школьником. Наверное, считал, что и у других жизнь застыла и не меняется. Так ни о чём меня и не спрашивал, да и о себе, по сути, ничего не рассказывал. А чего тогда приезжал? Всё знал? Спрашиваю: «Зачем приехал», он молчит в ответ. Говорю: «Перестань ко мне ездить», а он опять ёрничает: «А почему ты решила, что я к тебе езжу? Ты не одна здесь работаешь. Смотри, какая симпатичная девушка за соседним прилавком стоит». Хам! Как только язык у него повернулся! «Вот и иди, — говорю, — к соседнему прилавку!» Отвернулась и ушла сама в подсобку. Ну не дурак ли? Уж не знала, как от него избавиться. Тем более что и ко мне уже приставать начали, то с вопросами, мол, кто это и зачем приезжает, то с замечаниями, что отвлекает меня и других от работы. Специально попросила девчат меня отзывать, вроде как по делу, или просить кассира подменить, когда Марков появляется. Они и ему замечания делали, чтобы не отвлекал меня и не мешал работать, но с него всё как с гуся вода. А потом…

13

Это у них, наверное, всё-таки семейное. Звонит вдруг как-то в конце дня мне на работу его мама. И откуда только она телефон мой взяла? Плачет (его мама и плачет!) в телефонную трубку, ругается и… просит вернуть ей сына! Я аж дар речи потеряла, когда услышала такое. Говорит, что ушёл из дома, что любит меня, читает мне по телефону какие-то его дневниковые записи… А я в ответ ничего произнести не могу, просто дар речи потеряла и готова была сама ему шею свернуть. Тоже мне, романтик!

Ехала с работы домой — думала, прибью, если заявится. Меня всю трясло. Ведь если то, что читала его мама, правда, если он ушёл из дома из-за меня, то куда ему идти, как не ко мне. Но когда я приехала, кроме мамы, естественно, никого дома не было. Никто нам домой не звонил и не приходил. Мне сразу как-то легче стало, словно и не было никакого звонка, словно всё это неправда, очередной театральный фокус. Я успокоилась, обо всём рассказала своей маме, вместе с ней посмеялись даже. А потом… Потом почему-то вспомнилось, как мы последний раз с ним виделись. Он тогда всё-таки приехал к моему дому, хоть и не зашёл в подъезд, не поднялся на этаж, а дождался внизу на улице. Проводил меня до электрички, но со мной не поехал. И почему-то сказал тогда: «Прощай…» Именно: «Прощай», а не обычное: «До свидания». У меня тогда мелькнуло ещё, что, может, он наконец понял, что лучше ко мне не ездить? А если нет? Почему «прощай»? Он ведь ненормальный, на самом деле ради театрального эффекта мог выкинуть какой-нибудь «опереточный» номер. Я знала, что мог. Даже испугалась тогда на мгновение, когда подумала об этом. Не за него испугалась — за себя. Стало вдруг казаться, что стоит мне о ком-то подумать плохо, так с ним обязательно что-нибудь случится. Не зря же во мне и в самом деле течёт цыганская кровь! Стало вдруг по-настоящему страшно. Да тут ещё вспомнился Серёжа с его в обиде сказанными словами про Маркова. А если Марков к нему поехал?

Сама не знаю, с чего это на меня нашло, но я обзвонила всех знакомых, оставила дома маму сторожить и обошла с подругами всё вокруг. С Леной объездили все вокзалы, заглядывая каждому в лица. Всю ночь не спали. На следующий день все сначала, благо был выходной. Казалось, всё объехали, что только можно, устали — сил нет, и всё безрезультатно. Около одиннадцати вечера забежали ко мне просто на минутку передохнуть.

И все-таки это было неожиданно. Не успела отдышаться после лестницы, но по одному маминому виду поняла, что он тут.

Как ни в чём не бывало, как в то лето, когда мы с ним познакомились, он сидел верхом на табурете посередине нашей крохотной кухни! Сидел так, словно он у себя дома. Я просто захлебнулась от возмущения, а он — он отвернулся от меня и уставился в окно! Помню, как, указывая на него рукой и с трудом от гнева выговаривая слова, обратилась к маме, словно это она, а не я только что пришла: «Нет, ты видишь Э-ТО-ГО! Ты видишь? Я бегаю кругом, как ненормальная, ищу его, чтобы только доказать, что его у меня нет, а он — расселся!» И только тут я заметила, что он — хихикает. Смотрит на моё отражение в ночном чёрном стекле и хихикает! Внутри у меня всё закипело. Я попросила маму выйти и… Не помню, что именно я тогда наговорила, но я выплеснула всё, что накопилось внутри со времени нашего знакомства. Было бы чем, убила бы! По-моему, он меня совсем не слушал, потому что, когда он соизволил повернуться, я увидела, что он опять (!) улыбается и еле-еле сдерживает смех. Он ещё смел смеяться! Мне в лицо! У меня дома! После всего, что натворил!!!

Это уже потом мама мне сказала, что чуть не силой затащила его за руку в квартиру с лестницы и «арестовала» на кухне, устроившись у входной двери, чтобы не сбежал. Но тогда я этого не знала, да и какая разница! Выпроводили его тогда на ночь, проводили к его школьному другу, это на нашей же улице. Довели до самого подъезда, чтобы убедиться, что он опять не «потеряется». Уговорили, как могли, одуматься и вернуться домой. Сразу же позвонили его родителям, мама им всё рассказала и дала номер телефона, где его найти. Спасибо маме. Сама я не хотела, да и просто не могла общаться с его родителями.

Случилось всё это в выходные. А в понедельник, только было я посчитала, что и этот устроенный Марковым кошмар позади, хотела отоспаться и всё забыть, как дурацкий сон, как утром раздался звонок в дверь. На пороге стоял… Марков! Спросонья я едва успела удивиться, пытаясь понять, зачем он теперь-то приехал, как он вообще посмел ко мне после всего приехать, а он… Он начал что-то тихо-тихо бормотать, опустив голову вниз, уставившись в пол и даже не пытаясь войти. Он через слово извинялся. Я со сна почти ничего не слышала и ничего не могла понять из его бормотания, кроме того, что он ждал у подъезда, пока я выйду, долго ждал и только теперь решил зайти, чтобы… А потом вдруг до меня дошло, что Серёжу… убили.

Это был какой-то кошмар. Снова смерть! За такой короткий промежуток. Чуть больше двух лет. И почему? Почему никого другого до сих пор не могу представить в роли этого «чёрного вестника»? Только Марков! Это мог быть, должен был сделать именно он, потому что в этом его чёрная, пустая, никчёмная суть, потому что всё это из-за него, всё! Я ведь тогда чуть с ума не сошла, чуть в психушку не попала. Мы с детства подшучивали над тем, что во мне течёт доля цыганской крови, но когда сначала погиб Саня, а потом убили Серёжу, я испугалась, что это именно я приношу смерть. Стоило мне в сердцах плохо подумать об одном, как он погиб, разозлилась на другого — его убили. У меня началась истерика, меня всю трясло и колотило так, что я не могла остановиться. Я запаниковала. Не передать словами, не объяснить, что именно чувствует человек, когда осознаёт, что он приносит смерть! Этого не поймёт никто, если сам этого не испытывал. И всё он — Марков! Всё из-за него! Это он появился после Сани. Это он познакомил меня с Серёжей. Это он принёс весть о смерти! Это всё он! Всё из-за него! Если бы не он, то ничего подобного со мной бы не случилось! Если бы… Если бы… Если бы не Саня с Серёжей, то не только тогда, но и сейчас я бы такого в адрес Маркова наговорила! Пусть им спасибо скажет! Только память о них и удерживала, чтобы не проклясть его до седьмого колена.

И в этом весь он. Ему судьба дарила столько шансов, чтобы он всего лишь сделал выбор: кто ему дороже и ближе, чтобы смог понять, что надо сделать и каким быть, чтобы помочь тем, кому ты нужнее, кто тебе роднее. Он свой выбор сделал. Меня предал, друга бросил. А ради чего? Ради мамы? Потому что она «так велела»? Ради себя? Из трусости? Из слабости? Слабак! Ну ладно, один раз промахнулся, сделал неверный выбор, но второй-то раз на те же грабли зачем? Разве так он должен был поступить? Я, может быть, смогла бы как-то понять, что ещё не стоящий на ногах и полностью зависящий от родителей девяти- или десятиклассник выбирает маму и бросает меня, но друга-то? Как так можно? Как такое вообще возможно? Мужская, мальчишеская дружба? Это она и есть? Слабак! Подлец! Предатель! Гад!

Второго такого человека я не встречала. Почему? Откуда в жизни такая несправедливость? Почему ушёл сначала Саня, потом Серёжа? Они были лучше, они были нужнее, они могли и стали бы ещё лучше! Сколько бы они могли хорошего сделать! Почему ушли они, а не Марков? Кому он такой нужен? Зачем? Где справедливость? Они должны были жить, а жив почему-то он. Жив ведь! Чувствую, что всё ещё жив. Приспосабливается, выкручивается, предаёт и бросает, но живёт. И ведь живёт вместо них. Тот, кто живёт вместо других, за счёт других, — паразит! Он и есть паразит. И ведь будет жить. Паразиты живучие. Почему, зачем? Чтобы опять кого-то другого предать, испортить кому-то жизнь? Это несправедливо! Мне этого никогда не понять. И не хочу это понимать! Так не должно быть! За что мне выпало такое? Зачем мне было нужно встретить его? А может, потому, для того он и встретился мне, чтобы впредь уметь вовремя распознавать его черты в других людях и сторониться их, как чумы? Нет, лучше бы он вообще мне никогда не повстречался, лучше бы мне тем летом не сказали, что он на меня заглядывается.

14

Почему-то вспомнилось, как он уходил, как тогда стоял на лестничной площадке и молча смотрел на меня. Я тогда сказала, что нам надо расстаться, сказала ему про Саню, просто сказала, что был Саня, был, что мне надо было его забыть и для этого я с ним встречалась. Не смогла сказать, что Сани нет. Больно было. Думала, что он поймёт. Он должен был понять. Попросила его никогда больше не приходить. А он всё стоял и молча смотрел. Уже закрывая перед ним дверь, я зачем-то сказала, что когда я во всём разберусь, я, может быть, приду сама. Зачем я такое сказала? Чтобы лишь ждал, но только бы не приходил? Опять пожалела? Всё ещё верила, что было в нём, в глубине, что-то, что могло бы… Почему же оно не проснулось, не проявилось? Почему он такой? Почему у него на один хороший, но так и не проснувшийся задаток пять или двадцать дурных, отрицательных, которые моментально перечёркивают всё остальное? Почему, услышав от него что-то приятное, надо готовиться услышать вслед вдесятеро больше едкого, обидного и оскорбительного? Он что, этого сам не видел? Он не хотел стать лучше? Всё слушал, что мама ему скажет?

Да какая теперь разница? И какое мне до него дело? Обидно! Верилось же всё-таки какое-то время. Ведь мог бы он быть другим. Почему-то я даже сейчас знаю, что он мог. Но не стал. А если бы стал, может, и сложилось бы… Может, и у меня тогда жизнь по-другому бы пошла. Не пришлось бы с ребёнком от первого мужа уходить обратно к маме, дочку одной тянуть, да потом и больную маму тоже. В трёх местах до одури работать, дочке на еду, а маме — на лекарства. Приходить без сил домой и объяснять им, что сама есть не хочу, что не люблю мясо, а конфеты вообще не ем, нельзя. Только бы им досталось! Может, и мама бы подольше прожила.

И всё-таки нет, не мог! Не мог Марков сделать другой выбор. Один выбор, второй, третий — и всё! Это жизнь, а не театр. Свою жизнь заново не сыграешь и финал не перепишешь, не переснимешь, как новый дубль в кино. Не мог он поступить по-другому, не мог. Ну какой из него муж?! Я даже представить себе этого не могу. Это был бы просто кошмар! Какой из него глава семьи? Разве он может быть кому-то надёжной опорой, добытчиком, защитником? Ему бы, действительно, в своих оперетках героев-любовников играть, если бы хоть к этому какой-то талант у него был. Нет, с ним, наверное, да нет, наверняка (!) было бы ещё хуже, чем с первым мужем. Это ведь по сравнению с ним, с Марковым, тот казался настоящим и надёжным. Какая же он всё-таки сволочь этот Марков! Если бы не он, разве бы я так попала! Разве выпало бы мне такое! Всё из-за него! Слов нет, аж трясёт от злости! И что он за человек такой! Хорошо, что это был лишь маленький промежуток, и он давно, очень давно закончился.

Всё это было словно и не со мной. Сейчас у меня чудесная семья: самый лучший на свете муж и дочка-умница. Может, они мне награда за всё, что я пережила? Наверное, так и есть. Почему только он не встретился мне раньше? Всё бы заново отдала и перетерпела, чтобы только такого человека встретить. Нет, не такого — его, только его, именно его! Он моя награда, моя радость, моё счастье. От одной этой мысли на душе тепло и спокойно.

Неужели столько времени всё это могло храниться в моей памяти? Как? Зачем? Разве это не мусор? Я вспомнила, что как раз и занимаюсь уборкой, генеральной. Снова посмотрела на письмо. Нет, никакого письма не было. Я смотрела на то, что было у меня в руках. Не видела ни строчек, ни слов, ни букв. И даже в памяти ничего в этот раз уже не шевельнулось. Вспомнилось другое — его поздравление с Новым годом. Не помню, что это был за год, но, кажется, это было его последнее поздравление. Почему-то тогда я ему очень радовалась. Всего уже не помню, но в самом конце были такие строчки:

…Он уже настаёт, Новый год,

всё сильнее стучится в двери.

Вот бы знать, что он нам принесёт,

сколько счастья и горя отмерит.

Я у бога прошу, чтоб принёс

он тебе всех загадок решенья,

Чтобы новых друзей целый воз

прикатил к тебе в день рожденья,

Чтобы не было горя нигде,

Чтобы счастье искрилось повсюду.

Ну, а я… благодарен судьбе

и тебя никогда не забуду.

Бумага непроизвольно натянулась, готовая вот-вот лопнуть. На мгновение где-то глубоко-глубоко внутри что-то предательски запротестовало. Всё-таки это были последние сохранившиеся стихи, написанные для меня. Не так уж много стихов мне посвящали в жизни, и это всё, что от них осталось. Оставить? Зачем? Кому? Мне они всегда будут напоминать о боли. Нельзя отделить одно от другого. А для других? Для других эти слова ничего не значат, потому что были слишком личными. Словно освещённые молнией на мгновение вспыхнули в памяти лица Сани, Серёжи и… Маркова, и всё погасло.

Бумага лопнула сама. Я лишь обрадовалась этому и с облегчением дорвала её половинки, когда не услышала, но почувствовала, как подошёл муж. Он мог бы просто позвать меня с кухни, но он подошёл, взял меня за руку. Его рука была такой приятной, тёплой, надёжной, что я не могла не улыбнуться. Он повёл меня за собой, как маленькую девочку. Как же хорошо! На кухне я выбросила оставшиеся клочки бумаги в мусорное ведро. Так будет лучше. Я знаю. Так правильно. Есть что-то гораздо более важное и ценное, что нужно хранить и беречь.

Наверное, даже хорошо, что я наткнулась сегодня на эту бумажку. Видимо, мне надо было вспомнить этот промежуток жизни, чтобы избавиться от былой боли и от самого воспоминания о ней. И почему-то появилась надежда, даже уверенность, что наконец-то всё это удалось окончательно убрать из памяти.

Пиковые дамы

Про «Сарабанду» от автора

Сколько людей, столько и вкусов. Банально, но факт. Факт? А факт ли? Абсолютный? Нет, тему абсолютного лучше не развивать. Во всяком случае, пока. Лучше просто подумать. Вообще, иногда полезно подумать. Попробуйте прямо сейчас, пока будете читать. Даже лучше, если будете думать не о том, что читаете, а о чём-то другом, своём. А ещё лучше было бы включить сейчас магнитофонную запись или поставить пластинку Джона Лорда «Сарабанда».

И неважно, что вам больше нравится — классика или рок-музыка, «Дип Пёпл», симфонический оркестр, электрогитара или орган. Если вы неравнодушны к жизни и музыка всё ещё способна вызывать какие-то движения вашей души, поставьте «Сарабанду», читайте, думайте, вспоминайте о своём, и не столько умом, сколько сердцем. Слушайте «Сарабанду»!

Как много уже было сказано и написано о лечебной силе музыки! Говорят, правда, что в древнем Китае существовала пытка и даже казнь музыкой, причём этот способ казни считался одним из самых мучительных. Но пусть это останется на их китайской совести. Для большинства людей музыка представляет собой целый мир — мир звуков, ритмов, способных по своим законам воздействовать не только на наши эмоции, но и на всё живое. И в то же время музыка — это лишь малая часть нашего мира, того общего мира, в котором все мы живём, пусть даже временно.

Музыка обладает поистине огромной силой, причём не только духовной. Вспомните хотя бы стены Иерихона! Но не мне об этом рассуждать, и вовсе не об этом я хотел рассказать, когда начал писать эту историю. Такое случается со многими увлекающимися натурами, и я здесь не исключение.

И тем не менее, если по какой-то причине вам всё же хочется читать дальше и понять это так, как задумал автор, послушайте «Сарабанду».

Если вы хотите понять, почему я решил всё это написать, послушайте «Сарабанду».

Если вам важно ощутить мысли и чувства героя моего повествования, то нет ничего проще — нужно лишь постараться получить удовольствие от волшебных звуков «Сарабанды» Джона Лорда, и тогда вы всё поймёте, точнее — почувствуете. Это почти то же самое, как оставленные незнакомцем подчёркивания и пометки на полях в хорошо известной вам книги. Ведь они куда больше расскажут об этом человеке, чем краткая встреча с ним или описание общим знакомым.

Только не надо сравнивать это с «Сарабандой» и наоборот. Дело совсем не в каких-то воображаемых параллелях, аналогиях или противопоставлении. Если можете, не судите меня строго и за название. «Всё уже было когда-то, и нет таких слов, которые не были бы уже кем-то когда-то сказаны или написаны». И даже это придумано не мной, а было написано в глубине веков задолго до моего рождения. Так что если кто-то посчитает всё это плагиатом, то заранее прошу меня извинить. Но что делать, если нет других слов, чтобы точнее или лучше выразить собственную мысль? Где гарантия, что другие слова или иное название не вызовут впечатления, что и это наверняка уже было?

И уж тем более не стоит сравнивать моих «Пиковых дам» с той самой, знаменитой — это же абсолютно разные и несопоставимые категории! Оригинальная повесть, её бесчисленные экранизации и опера на тот легендарный сюжет настолько хороши и общеизвестны, что пытаться примазаться к славе шедевров мировой классики было бы попросту бессмысленно.

Честно говоря, не карточная масть, а совсем другой смысл этого слова играет важную роль в моём повествовании. Да и дама в данном случае несколько иная, помоложе, без усов и даже… не одна. Так что вспоминать сейчас пушкинскую «Пиковую даму», наверное, тоже ни к чему. Может быть, некоторые весьма и весьма отдалённые и условные ассоциации с ней на мгновение мелькнут несколько позже, но уж точно не сейчас.

А пока, если не возражаете, можно слегка и ненавязчиво затронуть свойства музыки и человеческой памяти, точнее, просто обозначить тему как вариант для ваших дальнейших самостоятельных размышлений.

Ведь наверняка, когда звучит знакомая мелодия, вы иной раз невольно вспоминаете обстоятельства, при которых впервые её услышали. И разве у вас нет «музыки вашей молодости», «музыки первой любви»? А какие ассоциации возникли у вас именно в этот момент? Какая музыка подошла бы фрагменту, который вы только что прочли? Увертюра? Настройка инструментов оркестра перед ней?

Вы правы, сейчас звучит совсем не «Сарабанда», но всё-таки найдите время, чтобы её послушать. Пусть и не целиком, хотя бы вторую сторону этого замечательного альбома, и можете начать с восхитительного и бесподобного «Бурэ». Потом. Обязательно. Ладно?

А вот и ещё пара фраз вокруг названия. Разве не интересно, особенно мужчинам, подумать, а женщинам посудачить о дамах? А «дамы и господа» — ведь как звучит! Нет? А ведь, если оставить за скобками родственников, есть ещё коллеги, товарищи, подруги и друзья — столько разных социальных ролей!

У вас есть друзья: «друзья по дому», «друзья по работе», «друзья детства»? А просто друзья есть? Настоящие друзья?

Помогают или мешают общению с ними «чудеса цивилизации», такие как, например, телефон или интернет? Конечно, телефон — вещь полезная и удобная: соединяет когда угодно, кого угодно, с кем угодно. Что уж говорить об интернете и электронной почте! А не разъединяет ли? Да, это очень удобно и практично, но не теряем ли мы при этом нечто важное? Разве не стали мы писать меньше обычных писем, выбирать и старательно подписывать праздничные открытки, тщательно обдумывая и подбирая каждое слово и стараясь, чтобы почерк был если и не каллиграфическим, то уж, по крайней мере, разборчивым, отправляя своим близким вместе с написанным текстом или картинкой и своё личное внимание, своё старание, частичку себя? Помните, насколько популярной в своё время была наука, рассказывающая о человеке по его почерку? А как у Окуджавы: «как мы дышим, так и пишем»? Мы никогда не рассматривали рукописный текст как почерковеды, криминалисты, но мы просто чувствовали за знакомым почерком «что-то»: иногда настроение, которое менялось в процессе написания, иногда какой-то скрытый смысл или что-то другое, разве нет? А разве не стали мы реже ходить к друзьям в гости, общаться непосредственно друг с другом, а не с телефонной трубкой, обмениваясь не только словами и интонациями, но и мимикой, жестами, рукопожатиями? Ведь они, наряду с темпом речи, позой или взглядом, подчас говорят куда больше слов! Некоторые вообще утверждают, что из слов собеседника мы черпаем лишь восемь — десять процентов информации. Хотя и то верно — не в телефоне или интернете дело, а в тех, кто, зачем и как ими пользуется!

Незваный гость

Резкий звонок в дверь вернул Сергея в реальность из воспоминаний, нахлынувших под звуки «Дома восходящего солнца». Он с удивлением осознал, что уже какое-то время просто сидит за письменным столом напротив окна и смотрит в никуда, точнее, в своё ожившее прошлое. Перед ним стояла взятая напрокат печатная машинка с заправленным листом, на треть заполненным текстом, в конце которого значилась дата. Финальная точка поставлена… На углу стола примостилась тоненькая стопка полностью отпечатанных листов. Исписанная его неровным почерком тетрадь в линейку была раскрыта на последней странице. Сергей прокрутил каретку, извлекая последний лист. Пробежав по нему взглядом, он вложил его в тетрадь вместе со стопкой. На розовой обложке школьной тетрадки было написано: «9 декабря». Звонок прозвучал ещё раз. Нехотя возвращаясь в настоящее, Сергей вздохнул и пошёл открывать дверь.

Негатив сняло как рукой, когда оказалось, что в гости пришёл Тимка. Тимке было двадцать два. Он был без малого на год младше Сергея, но гораздо выше ростом, шире в плечах и казался бы старше, если бы не его постоянные шутки и задорный молодецкий огонёк в глазах.

— Привет! Гостей принимаешь?

— Привет, Тимка! Здо́рово, что пришёл. А я музыку слушаю.

Не могу сказать, что Сергей предпочитал какую-то определённую музыку. Да, он любил музыку «Дип Пёпл», «Юрай Хип» «Пинк Флойд» и «Джорджии», ему нравилось думать под эту музыку. Сергею казалось, что она, словно какая-то приятная тяжесть, наваливалась и подминала его под себя, заглушая и заслоняя собой весь остальной мир, сначала неся по своему течению, а потом освобождая и давая всё новые направления и импульсы для размышлений. Но он с удовольствием иногда слушал «Назарет», Гарри Глиттера, «Слэйд», «Мад» — эта музыка словно подпитывала его энергией. И всё-таки ничто не дарило Сергею столь беззаботного радостного настроения, как несколько осовремененный рок-н-ролл в исполнении «Пиратов», особенно если при этом у него была возможность потанцевать, и желательно без посторонних глаз. Женский вокал задевал в нём совсем другие струны, поэтому к Сьюзи Кватро и «Шакин Блю» он испытывал почти священный пиетет. Благодаря Эмерсону, Лейку и Палмеру он неожиданно для себя смог перебороть отторжение классической музыки, вызванное её постоянным звучанием из репродукторов городской радиосети на протяжении всего его детства. Вновь заинтересовавшись классикой, Сергей с не меньшим удовольствием слушал теперь «Картинки с выставки» в исполнении симфонического оркестра. А уж коли речь зашла о классике, то здесь чаще всего прочего он любил слушать музыку Грига к драме Ибсена «Пер Гюнт». Хоть и реже, но с удовольствием также слушал средневековую лютневую музыку, органные произведения Баха, Регера и Видора. Сам Сергей обычно говорил, что плохой музыки, как и плохих книг, вообще не бывает, просто всему нужны своё время и настроение. И тем не менее «Сарабанда» Джона Лорда для него была единственной в своём роде. Она действовала на Сергея мистически, завораживала и полностью поглощала. Он ничего не видел и не слышал, кроме этой музыки, растворяясь в ней без остатка с первой и до самой последней, завершающей ноты. Сергей сам становился этой музыкой. Каждый раз он будто заново сочинял её, рождая из самых сокровенных уголков своей души, и с последним аккордом испытывал внутри полное опустошение и несравненное блаженство. Эта музыка, словно высасывала из него всю кровь, а вместе с ней и весь негатив. Она оставляла Сергея почти без сил, но очищала его душу. Ощущая почти физически, как постепенно слабеют его руки и тело, он забывал обо всём на свете и мог лишь жить этой музыкой и слушать, слушать, слушать.

— Ну заходи, раздевайся. Как ты? Как дела?

— Да вот, завтра вступительный в аспирантуру, а заниматься не хочется. Дай, думаю, заеду. — Тимка расплылся в улыбке.

— Ну ты даёшь! А готовиться? — Сергей искренне удивился.

— Да я уже всё просмотрел, подготовился. Сколько можно! Надоело. Повторять — только время тратить, да и нервы себе накручивать.

— Тогда как знаешь.

Они прошли в комнату.

— Это чё? — спросил Тимка, кивнув на печатную машинку.

— Да вот, взял напрокат. Хочу, пока время есть, хоть что-то из записей привести в порядок. Знаешь, в напечатанном виде всё совсем иначе смотрится.

— Дашь посмотреть?

— Потом как-нибудь, если захочешь.

— Ну потом, так потом.

Они уселись рядом на старенький диван, помолчали. Настроение у Серёжки изменилось, как и ситуация, пора было и музыку менять. Сергей поставил кассету с Тимкиными любимыми «Смоками».

— О! Другое дело. А то слушаешь всякую фигню. — Тимка не любил тяжёлую музыку, предпочитая мягкую, мелодичную, как у тех же «Смоки» и «Электрик-лайт-окестра». Он взгромоздил на колени чёрный дипломат и вынул из него бутылку ликёра. — Ну, что, Серёга, посидим?

Этого Сергей никак не ожидал, тем не менее, не выказав ни удивления, ни радости, постарался ответить как ни в чём не бывало:

— Сейчас, только чайку организую. Будешь?

— Само собой. К тебе зайти и чаю не попить? Не жалко, надеюсь?

— Ты что?

— Давай-давай своего фирменного, с буржуйскими заморочками. С чем будешь заваривать?

Сергей польщённо улыбнулся:

— Секрет! — и пошёл колдовать на кухню.

Знакомство

Обоим казалось, что они только вчера окончили институт, хотя прошло уже два месяца. Они всё ещё считали себя студентами и оставались самыми близкими друзьями в их группе. Хотя подружились они не сразу.

Тимка с первого курса был старостой и, пожалуй, самым видным парнем в группе. Рослый, сильный, лучше других успевающий практически по всем предметам, он стал центром студенческой компании, вокруг которого крутилась жизнь всей группы. Одарённый прекрасным голосом Тимофей прежде пел в хоре, играл на баяне, но в обязательном после первого курса стройотряде выучился играть на гитаре, и без его песен не обходилась потом уже ни одна встреча или вечеринка. Собственно, именно тогда, в стройотряде, он и начал тесно общаться с Сергеем, который пришёл в их группу из академического отпуска после первого семестра.

В отличие от Тимки, Сергей совсем не блистал в учёбе, да и вообще в институте держался особняком. Почти целый семестр он оставался для всех белой вороной. Нет, белой вороной он, конечно, быть не мог, потому что ничем особенно не выделялся. Он был почти на год старше большинства студентов, хотя в семнадцать — восемнадцать лет эта разница практически незаметна, но вёл себя словно робкий школьник, попавший по ошибке на урок старшего класса. Сергей ни в чём не проявлял инициативы и избегал привлекать внимание к себе. Он вроде присутствовал на всех занятиях, но его как будто и не было. А тут, проработав вместе целый месяц на строительстве онкологического центра, ребята вдруг увидели, что он парень как парень, узнали, что он любит очень крепкий чай, острую пищу, неплохо бегает на короткие дистанции и стоит на воротах, сочиняет стихи, пишет какие-то не то записки, не то дневник, и вообще, с ним есть о чём поговорить.

Они присмотрелись друг к другу и немного сблизились. Возможно, это знакомство и не переросло бы в дружбу, если бы позже в их отношения не вплелись девчата или, под стать названию этого сочинения, дамы.

Расклад

Тимофей по-прежнему сидел на диване, широко раскинув свои крепкие руки вдоль спинки, когда Сергей с подносом вошёл в комнату и в нерешительности остановился посередине.

— Тебе помочь?

— Ой, Тим, подержи минутку поднос, пока я столик достану.

Тимофей встал с дивана и взял у Сергея поднос с конфетами, белым хлебом и чашками.

— А чего ты кофейные чашки принёс?

— Сейчас увидишь. Да не волнуйся, ничего я не зажал, я чайник уже поставил, вскипит — заварю. Просто сначала хочу предложить кофейку, раз уж с ликёрчиком.

— Да нет, ничего, это я так. Просто я кофе… не очень. Чай для меня как-то лучше.

— Всё будет, не боись.

Сергей, поставив перед диваном журнальный столик, принялся бережно доставать что-то из коробки. Тимка переставил с подноса тарелки с конфетами и хлебом, расставил кофейные чашечки и со скрипом снова уселся на диван.

— Ну вот, порядок. — Сергей подключил провод к розетке и протёр пару маленьких посеребрённых турок.

— Это в кофе-песке, что ли? — Тимка наклонился вперёд, рассматривая подключённое устройство.

— Ага, класс! Я обыскался, нигде не мог найти. Помню, что раньше на улице Горького видел, но всю Москву объездил — не нашёл. Эта вот из Ташкента. Сейчас попробуешь.

— Любишь ты повыпендриваться, Серёг! Представляю, так лет через несколько, заваливаюсь, а мне дверь открывает этакая мулаточка в газовой кисее, с пышными формами, — довольно выразительно, словно бы поглаживая, Тимка изобразил руками силуэт женской фигуры. — Тут полоска, там полоска. — Он дважды провёл пальцами по своему телу, показывая, какие прелести должны быть чуть прикрыты у воображаемой смуглой красавицы. — А вокруг тебя танцуют, извиваются полуобнажённые красотки. Ты в центре внимания. И вдруг всё бросаешь, срываешься к письменному столу что-то там записывать.

— Ну да, — заулыбался Сергей, — как же? Это уж скорее у тебя гарем появится.

— Да ладно прибедняться-то, женский утешитель.

Женский утешитель

Как-то в разговоре с Тимой Сергей сам себя так назвал, а потом шутил, что, кроме диплома инженера, получил вторую профессию, так сказать, социальную, общественную: женский утешитель. Ещё в стройотряде после первого курса он рассказал Тимке, что в школе, в десятом классе, была у него история. Из-за неё Сергей якобы и загремел перед окончанием второго семестра в академку. Вроде бы какая-то девчонка с ним встречалась, чтобы забыть своего парня, успокоиться и отвлечься. А потом Сергей стал ей не нужен, и она его выставила за дверь. Вроде бы эта девчонка была даже не из его, а из параллельного класса, и он несколько раз почему-то называл её своей королевой, своей дамой. Ну, не «своей», конечно, не собственной, а просто королевой и дамой.

Сергей рассказал об этом потому, что тем летом в стройотряде, он просил Тимку о помощи. Дважды после работы вечером он уезжал из профилактория, в котором жил отряд, чтобы попытаться встретиться с той самой своей школьной королевой. В первый раз он допоздна прождал её во дворе перед подъездом, но так и не встретил. Зато увидел её одноклассницу и попросил следующим вечером устроить «случайную» встречу. Вход в профилакторий закрывали на ключ в девять вечера, так что приходилось лезть на свой этаж по громоотводу, а уже потом по балконам к той комнате, где дверь оставлена открытой. Об этом он и просил Тимку: не закрывать дверь. Поэтому и рассказал. Первый раз лишь о том, что хочет встретиться с девушкой, а потом уже и свою школьную историю. Не всю, конечно,

А может, дело было не в двери… Сергей не мог не рассказать.

И именно о своей школьной королеве, о том, как он невольно оказался «женским утешителем», Сергей вспоминал под звуки «Дома восходящего солнца». Под эту песню он впервые в жизни танцевал с девушкой, а не просто с партнёршей из кружка хореографии районного Дома пионеров. Он танцевал со своей королевой…

Потом, уже в институте, появились в его жизни ещё две дамы. О них Тимка знал уже не понаслышке. Они, собственно, предопределили их дружбу или некий союз. Или заговор? Это вы потом решите сами.

Впрочем, не один Сергей в школе испытал и радость первой любви, и горечь расставания. Мне вообще иногда кажется, что окончание школы для большинства выпускников является одним из первых испытаний, когда рушатся мечты, надежды, ожидания от первой любви. Все преодолевают эти превратности судьбы по-разному, и каждый извлекает из них свои собственные уроки. Кто-то продолжает жить этими переживаниями дальше, делится ими с новыми друзьями и знакомыми, пытаясь что-то переосмыслить, понять или в надежде что-то исправить. Кто-то перешагивает через них и навсегда оставляет в прошлом, как ненужный багаж. Кто-то находит другой путь, а кто-то и не замечает, что что-то такое было. Тимофей тоже мог бы рассказать свою историю отношений с девушкой. Например, как он, подобно Сергею, ждал выпускного вечера, мечтая о нём, а школьная любовь Тимы ушла с этого долгожданного торжества с его лучшим другом. Причём этот «разлучник» так и остался его лучшим другом даже после школы. Они и по сию пору лучшие друзья, а не просто «институтские», как с Сергеем.

Нет, о таком смог рассказать только Сергей, а Тимка не мог. Ни Сергею, ни кому другому в группе он об этом не рассказывал, ни с кем не делился, хотя и ничего не забыл. Этим Тимофей принципиально отличался от своего друга. Он был другим. Если Сергей не мог смириться с расставанием, окончательно распроститься со своей девушкой, с воспоминаниями о ней, даже когда они приносили боль, то Тимка всеми силами пытался вытеснить всё это из своей памяти, заглушить, забыть, уйти от прошлого, потому что оно мешало идти вперёд. Он и по натуре своей был деятелем, активным и настойчивым, живущим не прошлым, а сегодняшним или даже завтрашним днём. Тимка при любых обстоятельствах упрямо стремился только вперёд, а преграды лишь распаляли его. По натуре и по жизни он был боец. Попытайся его ударить или сбить, и он лишь ещё крепче будет стоять на ногах, врастёт в землю и ответит так, что мало не покажется. Не в его характере ковыряться в прошлом и комплексовать из-за прежних неудач.

Кто знает, может быть, эта некоторая внешняя схожесть школьных ситуаций и разница их собственных характеров сделали их в институте на какое-то время необходимыми друг другу?

Кофейный покер

Пока готовился кофе, Сергей достал из бара набор рюмочек, который те самые девчата — о них речь пойдёт чуть позже — подарили ему как-то на день рождения, и придвинул к столику кресло-качалку. Приятный густой аромат свежесваренного кофе заполнил всю квартиру. Сергей, усевшись в кресло, втянул носом воздух, закрыл глаза и блаженно улыбнулся.

— Нет, знаешь, я не такой гурман, как ты. Чашечки, рюмочки… Лучше принеси мне что-нибудь побольше, а то из этого и не распробуешь ничего как следует. Посмотри заодно, там чайник ещё не закипел? Я всё-таки воздержусь от кофе и лучше чаю выпью.

Сергей ушёл. Тимка обвёл глазами комнату, и его взгляд наткнулся на колоду карт. Он взял их и показал Сергею, когда тот вернулся с кухни.

— Помнишь Волгу? Как мы тогда: на тузовое каре — королевский покер.

— Конечно, помню, — Сергей взял карты. — Покернём разочек?

— Давай!

— В открытую?

— Зачем? Давай по-простому.

Сергей перетасовал колоду, дал Тимке подснять и раздал по пять карт. Поменяв Тимофею три протянутые им карты, он сменил себе все пять и заулыбался:

— Ну что, вскрываемся?

— Неплохо для разбега. — Тимофей открыл двойку на тузах. — А у тебя?

Сергей молча положил карты на стол. У него было три дамы — крести, черви и буби.

— Ну тебя! — фыркнул Тимофей, и оба рассмеялись.

Тимка снова откинулся на спинку дивана, глядя, как Сергей, перетасовав колоду, снимает по одной, переворачивает и при этом приговаривает: «Пять-тринадцать-двадцать, десять-тринадцать-двадцать два, два-пять-восемь-тринадцать…»

— Ты что делаешь?

— «Очко» снимаю, как тогда, на Волге.

— Так ведь колода большая, покерная. Разве не тридцать шесть карт надо? А у тебя сколько, пятьдесят четыре?

— Да какая разница? Я же не играю в «Очко», а просто проверяю степень везения. Обычно с колоды всего два-три раза выпадает по двадцать одному. Если больше, значит, везёт, меньше — не везёт. Ну а когда не везёт в карты… — Сергей посмотрел Тимке в глаза и многозначительно улыбнулся, не закончив фразу. — Да я и тогда, там, на Волге, с такой же колоды снимал. Ты что, уже забыл?

Он продолжал свой тест и почти каждый раз в промежутке получал тринадцать, а долгожданного «двадцать один» всё не было, хотя в колоде уже осталось всего несколько карт. Тимка почувствовал, что видимое равнодушие, с которым Сергей начал перебирать карты, постепенно сменилось азартом.

— Вот зараза, Тим! Небось на последней карте очко выпадет! — Сергей даже замер на какое-то мгновение и открыл последнюю карту. По его лицу скользнула горькая усмешка: «Очко!»

Картёжник

С неожиданной остротой у обоих всплыли воспоминания о том лете. Даже Тимка перестал вполголоса подпевать магнитофону, а Сергей, снова взяв всю колоду в руки и машинально перемешивая карты, откинулся в кресле-качалке и пустым взглядом уставился в окно напротив. Он вдруг отчётливо вспомнил, как ему в то лето неожиданно начало ошалело везти в карты. Чуть позже он заподозрил, что это не просто везение.

Забыв про Тимку, музыку, чай, кофе, ликёр и всё остальное, Сергей просто тасовал колоду карт, пока у него не появилось какое-то предчувствие. Теперь его пальцы двигались гораздо медленнее. Он что-то почувствовал и, словно прислушиваясь к себе, перестал тасовать карты. «Буби?» Он осторожно снял верхнюю карту и медленно её перевернул. На него безучастно смотрел бубновый валет. «Неужели опять?» Засунув валета в середину колоды и волнуясь всё больше и больше, Сергей стал вновь перемешивать карты. «Теперь пики?» Он продолжал тасовать, затаив дыхание и ожидая особого сигнала, знака, предчувствия. Потом, положив колоду рядом с собой, Сергей закрыл глаза, сдвинул ногтем несколько карт, снова открыл глаза и взял в руки колоду. Он посмотрел на верхнюю карту. «Нет, это не пики. Черви? Или крести? Не знаю, но точно не буби. И не пики. Значит, черви или крести. Так черви или крести?» Сергей заметил, что мысленно назвал черви гораздо спокойнее, а на крестях заволновался. Он уже знал, что это крести, но боялся проверить и перевернуть карту. Волнение достигло предела. «Если нет, значит, с валетом просто повезло — случайность. Почему же так не хочется ошибиться? Даже страшно». Медленно он снял верхнюю карту, да так и держал в руках неперевёрнутой. Он закрыл глаза и осторожно открыл карту. «Да, точно, крести!» Он резко открыл глаза и увидел шестёрку, шестёрку треф. Он обрадовался, как ребёнок, у которого напряжение и страх вдруг неожиданно сменились чем-то приятным и интересным.

Что это было

Тогда, на Волге, это было всего лишь развлечением. Никто не воспринимал это всерьёз, потому что все погрузились в радостную атмосферу летнего отдыха. Кто-то из ребят считал всё это случайностями, другие — везением. Пожалуй, только сам Сергей в какой-то момент начал подозревать, что это проявление каких-то скрытых человеческих возможностей. Когда он пытался поговорить об этом с Тимкой, тот ему поддакивал, но, скорее, из вежливости. Хотя Тимофею действительно иной раз казалось, что в Серёжке что-то есть. Остальные же обычно отмахивались от Серёжиных россказней и рассуждений или со скучной и снисходительной миной начинали ему объяснять, что, мол, обычно одно счастливое совпадение запоминается надолго, а тысячи ошибок очень скоро забываются. Те же, кто один или несколько раз убедились в этом воочию, втайне подозревали Сергея в шулерстве или же просто удивлялись и завидовали его везению. Но весь фокус был в том, и Тимка мог бы это подтвердить, что когда Сергей контролировал себя, то практически не ошибался с картами.

Он чувствовал или, скорее, предчувствовал что-то, даже ему самому не до конца понятное. Сергей не только угадывал карты, но и словно слышал ещё не сказанные слова и смущал собеседников, отвечая на них. Иногда он чувствовал события, которым ещё только предстояло произойти. Сергей и раньше часто брал в руки именно карты, но практически не играл ни в дурака, ни в преферанс, ни в очко, ни в покер, разве что именно тем летом и только в их узкой компании. Карты были для него своего рода индикатором и тренировкой. Иной раз Сергей мог долго-долго тасовать карты в колоде, но так ничего и не почувствовать. Если ему удавалось перебороть собственный соблазн угадывания, то в этом случае он просто откладывал карты в сторону и ждал. Если соблазн угадать всё-таки побеждал, то Сергей мог и ошибиться. Какие-то более сложные ситуации или случаи он угадывал крайне редко, хотя, по его словам, это было не труднее, а просто реже приходило ощущение, что всё будет именно так.

Как-то раз во время сессии Сергей пришёл на экзамен с большим опозданием. Кто-то уже сдал, у Тимофея, как всегда, было всем привычное «отлично», кто-то ещё зубрил и нервничал в холле перед аудиторией. Серёжка выглядел растерянным и чем-то подавленным. Он начал обходить студентов одного за другим и спрашивать, где Эллочка и какой у неё билет.

— Чего это тебя Эллочка заинтересовала? — Уже освободившийся и строивший планы на послеэкзаменационную групповую вечеринку Тимофей по-своему истолковал его интерес. Должно быть, он оказался единственным из сокурсников, кто услышал вопрос Сергея.

— Если у неё шестнадцатый билет, то и у меня будет девятый.

— Это почему ещё?

— Да так. Просто так будет.

— Ну ты его выучил?

— Не-а. Я не хочу, чтобы так было. И не хочу пользоваться тем, что знаю, какой будет билет.

На голос Сергея и его вопросы никто не обращал внимания, но Тимкин голос — совсем другое дело. Разговором заинтересовались девчонки и подошли к ним:

— Эллочка? Она уже отвечает, сейчас выйдет.

— А какой у неё билет, не знаете?

— Шестнадцатый или восемнадцатый, точно не помню. Да вот она выходит. Эл! — девчата помахали ей рукой. — Ну как, сдала?

— Сдала — хорошо!

— Много спрашивал?

— Нет, нормально.

— Только по билету отвечала?

— Да.

— А какой билет был?

— Шестнадцатый.

Сергей хмыкнул, а Тимка задорно стукнул его в плечо и подмигнул:

— Ну давай. Ни пуха тебе!

— Спасибо! — Сергей ещё больше осунулся и обречённо пошёл в аудиторию на экзамен. Билет ему достался, естественно, девятый.

Не поэзия, не проза

Парни молчали и, казалось, просто наслаждались музыкой. Они даже не переглядывались, но оба знали, что вспоминают сейчас одно и то же. Какая же прелесть, вот так сидеть и без слов понимать друг друга, когда всё хорошо и не надо ничего говорить. Слишком многое их связывало, было общим и лишь им двоим известным и понятным.

— Всё забываю тебя спросить, — прервал молчание Тимофей, услышав из магнитофона звуки знакомых аккордов, — ты ещё кому-нибудь свой перевод этой песни давал?

— Витьке дал, после того как ты подобрал аккорды. Ты же помнишь, мы тогда с ним, будто соревнуясь, переводили эту песню на лекции по физике. Просто он увлёкся точным переводом, а у меня всё стало получаться более ритмично. Как ему не дать? Потом какой-то парень из чужой группы на лекции переписывал, а что?

— Да я её на Чегете слышал, прямо как ты перевёл. Мы на конференции после доклада выпили малость, а там ребята хорошие попались, местные спасатели, с гитарой. Когда они запели, я прямо обалдел.

— И что, прям как я перевёл?

— Ну да!

— Не знаю. Как-то невероятно. Да мало ли. Этих переводов уже полно, даже на пластинке с русскими словами выпустили. А там всё просто — как по-английски, так и по-русски — слова те же. Любой, наверное, перевёл бы так же. А может, и впрямь через каэспешников дошло, через того же Витьку? — Сергей говорил всё это вроде бы равнодушно, но глаза светились по-новому, всё-таки ему было лестно услышать такое.

— Ты больше ничего не писал?

— Нет. А зачем? Я тебе свой блокнот со стихами показывал, да и не тебе одному.

— А кому?

— Девчатам нашим показывал, Пашке.

Если бы Сергея спросили, почему и зачем он показал им свои юношеские стихи, он бы растерялся и не ответил. Для него это было настолько естественно, что он даже не задумывался об этом. Возможно, он хотел бы раскрыться перед самыми близкими для себя людьми ещё больше. Возможно, он считал, что именно они смогут лучше понять написанное им. Возможно, от них он надеялся услышать откровенное мнение о своих стихах. Вы можете сейчас сами спросить себя, зачем и почему он это сделал. Рискну предположить, что Оля или Надя уже тогда тоже задали себе этот вопрос и даже как-то на него ответили. Но ни сам Сергей, ни Тимка об этом тогда совсем не думали — для них это было естественно.

— И что?

— Девчата, они… да вы все, наверное, правы: всё это слишком личное, другим непонятное и неинтересное.

— Ну, в общем-то, где-то, наверное, так, хотя есть у тебя кое-что. Не знаю, что именно, но что-то есть. А кроме?

— Кроме вас, больше никому.

— Нет, я про то, что ты пишешь. Ты, кроме стихов, больше ничего не писал?

— Что-то писал…

— А песни не пробовал писать? Или переводить ещё что-нибудь. Эта же попала, люди поют. Будешь поэтом-песенником.

— Поют, потому что мелодия популярная, а русский текст легче запомнить и проще петь. Какой поэт?! Брось, Тим. Я не Поэт с большой буквы, не поэт с маленькой и стихотворцем-то себя не назову.

— А чё так? Всё прибедняешься?

— Тим, все мои стишки на нескольких страничках помещаются и ни у кого восторга не вызывают.

— Напишешь ещё. Ты же не зарекался.

— Не зарекался. Просто не пишется больше.

— Если начал писать, то никуда не денешься. Потом будем хвастаться, что учились вместе с будущим поэтом.

— И не мечтай, Тимыч! Уж поэтом я точно не буду.

— Не понял: если будешь писать стихи, то почему не поэт?

— Потому что смешно меня сравнивать с поэтами. Потому что поэзия — это то, что писали Пушкин, Лермонтов, Шекспир, а стихи — это просто форма, рифмы скла́дные и не очень.

— А у Пушкина не рифмы? Что-то я не понял. Ты о чём?

— Прости, Тим, я не могу объяснить. Вот, например, я не могу назвать поэзией «О природе вещей».

— Это что ещё такое? Не помню.

— Это философия в стихах. Стихи — просто форма, которую легче запомнить, заучить на будущее, если сразу и не понял, что в них. Иногда стихи бывает легче понять, пусть и не сразу. Когда слова крутятся в голове и остаются в памяти, то их смысл можно понять позже. Вот и для меня стихи это одна из форм, которые позволяет выразить мои мысли и чувства. И суть стихов для меня не в красоте слов и их звучании.

— Что-то ты меня совсем запутал. Разве в стихах Пушкина, Маяковского, Цветаевой нет смысла? Как и зачем ты отделяешь стихи от поэзии?

— Поэзия больше, выше, глубже. Она сочетает глубокий смысл с огромным эмоциональным воздействием. В ней на читателя действует всё — не только слова передают смысл, но и их звучание, ритмика. Тим, это… Я не учился музыке, поэтому не уверен, что такое сравнение будет удачным, но Поэзия — это как симфония, оркестр, а стихи — переложение для фортепьяно или даже бардовская песня. Не знаю, как это объяснить. Я сам этого не понимаю до конца, просто знаю, что это выше меня, не моё. Не поэт я. Можно чему-то научиться, но это будет ремесло. Чтобы стихи стали поэзией, это должно быть внутри. Я знаю, что во мне этого нет. Поэтому не думаю об этом и слов подобрать не могу.

— Вечно ты всё усложняешь. Не боги горшки обжигают. Пока не попробуешь, не узнаешь, есть это в тебе или нет. Но мне, кроме того блокнота со стихами, что-то ничего больше не показывал.

— Так и показывать нечего. Написал нечто вроде коротенькой притчи или сказки, даже начитал и записал её на магнитофон. Сны некоторые записывал.

— Сны?

— Да.

— А сны-то зачем?

— Бывают такие сны, редко, но бывают, после которых я просыпаюсь с ощущением чего-то важного, но не по́нятого. Я просто не могу их не записать.

— Но зачем?

— Чтобы потом вернуться к ним и попытаться понять, — Сергей прищурился и улыбаясь посмотрел на Тимку. — Ну, или в психушку отнести врачам, чтобы диагноз поставили.

Тимка в голос рассмеялся, покачал головой и с сарказмом спросил:

— Но ты не веришь во всю эту чушь с толкованиями снов, в вещие сны?

— Конечно, ни в какие толкования и сонники я не верю, но вещие… Не знаю, Тим. У меня мама видела во сне, что дедушка умер. Мы тогда все вместе были на даче — впервые в жизни сняли дачу на всё лето. Дедуся ещё накануне, как приехал, себя неважно чувствовал, а к вечеру ему стало ещё хуже. Мама проснулась с рассветом в слезах. Плачет, говорит, видела, что он умер. А дедусе и в самом деле за ночь только хуже стало. Собрались и уехали все с дачи по домам. Бабушка вызвала ему врача, а ночью его забрала скорая. В реанимации он умер. Это не вера, Тим — это было на самом деле.

— Сочувствую. Но это же единичный случай или ещё были?

— Это то, что произошло у меня на глазах. Со мной ничего подобного не было, но где-то года два назад приснился сон про огненный дождь. Я тогда его не записал, потому что ночью мне было страшно. И мыслей тогда не было записывать сны. А утром в газете крохотной заметкой в три или четыре строчки написали, что это было где-то у нас на востоке страны.

— Ну а что ты тогда не рассказал об этом?

— А зачем? Тем более что я ничего не записал, хотя саму картинку, собственный ужас и то, что в моём сне это было ни на каком не востоке, а в Рабочем Посёлке, около старого двухэтажного деревянного дома моих дедушки с бабушкой, я до сих пор помню. Относительно недавно мне приснился совсем, казалось бы, странный сон, какое-то рыцарское приключение, но в нём чувствовался конец целой эпохи, а я почему-то называл себя музеем и то ли видел там совершенно не к месту, то ли сам держал в руках огромное красное знамя. А на следующий день сообщили о смерти Брежнева.

— А какая связь?

— Не знаю, Тим, не могу объяснить, просто чувствую, что есть.

— А по мне нет никакой связи, и искать её без толку — это бред твоего искажённого сознания. Ну, сам подумай. Где там связь?

— Не знаю, поэтому и объяснить не могу.

— Неужели, кроме этого, тебе и написать нечего?

— Почему же? Есть. Вот, сделал что-то наподобие рассказа, как запись из дневника. Как раз сегодня закончил перепечатывать.

— Дашь посмотреть?

— Не сейчас же. Потом.

— А кто-то уже видел?

— Я как написал, сразу дал рукопись Пашке посмотреть.

— И что?

— Он только сказал, что сам бы так не смог. Понимай, как хочешь. А хочешь ещё?

— Что?

— Хочешь идею для романа или кино?

— Ну, ты хватил, Серёга!

— Ты просто скажи, интересно тебе было бы такое или нет?

— Ну, давай! Посмотрим, понюхаем, послушаем.

— Представь. Мужчина раза в два нас постарше, лет, скажем, около сорока или даже под пятьдесят, навещает женщин, которых он когда-то любил, начиная с самой первой своей школьной любви. Кто-то в своё время отверг его ухаживания, от кого-то он ушёл сам, считая, что недостоин их. Словом, ни с кем из них у него отношения не сложились, они расстались и после расставания не встречались и не общались все эти годы. И вот, спустя много лет, он разыскивает их одну за другой, чтобы узнать, как они живут, и проверить, правильно ли он тогда поступил. Можно сказать, что роман состоит из нескольких отдельных новелл, повествующих о разных героинях. Практически каждая новелла строится по одному сюжету: воспоминания, всплывающие во время поиска, переоценка прошедших событий с высоты прожитых лет, встреча и резюме. Причём встречи подразумеваются самые разные. Кто-то не захочет с ним встречаться. Кого-то, может быть, даже уже нет в живых. С одной из них вместо встречи будет телефонный разговор, с другой, может быть, обменяется парой писем, с кем-то он не будет встречаться, ограничившись найденной информацией или сведениями от общих знакомых. Изюминка в том, что изначально непонятно, одинок ли этот мужчина или у него есть семья. Можно и наоборот, начать со сцены семейной ссоры, где жена опускает его ниже плинтуса, винит во всех вселенских бедах, проклинает тот день, когда вышла за него замуж, и заявляет, что жить с ним больше не может. Вот он и оставляет её одну, а сам решает проверить, насколько она права, так ли он плох, и начинает поиски своих бывших женщин. Практически во всех случаях его бывшие пытаются показать ему, что они счастливы, прекрасно живут без него, с другими. Или были счастливы. Наш герой видит то, что и хотел найти, — подтверждение своей правоты. Он всё принимает за чистую монету и лишь позже, благодаря одной из встреч, возможно, после какой-то реплики даже не самой женщины, а её знакомой, начинает обращать внимание не только на их слова, но и на разные мелочи. Он вновь мысленно прокручивает эти последние встречи и в паре случаев не может найти однозначного ответа. В одном из них он ушёл сам, считая, что недостоин любимой женщины и не сможет сделать её счастливой. Оказалось, что та женщина дважды была замужем, у неё взрослая дочь, которую она вырастила одна. Она деловая, успешная, активная и внешне, казалось бы, счастливая, но он чувствует, что это не совсем так. Другая женщина так и не вышла замуж и уже умерла. Его снова начинают одолевать сомнения и желание понять, какую ошибку он допустил в молодости. И тут в первый раз появляются кадры, как после очередных поисков, раздумий и сомнений главный герой приходит домой. Если всё началось с супружеской ссоры, то это можно показать, как его возвращение в семью. А если же фильм начать с его поисков, то тут раскрывается интрига, — которая из героинь показанных новелл стала в итоге его женой. Кстати, даже начальную ссору можно показать так, что до конца фильма будет непонятно, супруги они или нет, и кто вообще эта женщина — её лицо не показывать, голос на повышенных тонах не узнать. Словом, он в конце приходит домой и убеждается, что все её наезды — это просто «женские дела», несдержанные эмоции, что она его любит и не такое уж он «дерьмо собачье».

— Ну ты ва-а-ще! Я как кино посмотрел.

— Но ты бы пошёл на такое кино или стал бы такую книгу читать?

— Сразу и не скажешь. Не знаю. Под настроение. Конечно, в идее что-то интересное есть, хотя где-то смахивает на «Москва слезам не верит», а где-то уж прям очень-очень твоё личное проглядывает.

«Личное? — усмехнулся про себя Серёжка. — Конечно, личное! Как же иначе? Как может не быть личного? Но разве я не человек? Не такой, как все? Не личность? Не может же быть такого, чтобы то, что интересует и волнует меня, никому больше не было нужно и интересно?» — Неожиданно сверкнула какая-то мысль, и Сергей резко перескочил совсем на другую тему.

Камень, ножницы, бумага

— Тим, я вообще-то уже обсуждал это почти со всеми нашими, но очень хотел бы и у тебя спросить, — он заговорил быстро и эмоционально, но после этих слов снова сделал паузу, словно набирая в лёгкие воздуха, перед тем как нырнуть глубже. — Ты как считаешь, совместимы ли понятия «хороший человек» и «хитрость»?

Тимка с удивлением на него посмотрел.

— Понятно, — ещё больше заторопился Сергей, словно боясь, что Тимка не так его поймёт. — У каждого есть свои представления о порядочности, о том, каким должен быть «хороший человек». Поэтому трудно найти что-то абстрактное, общее для всех, хотя, я уверен, что это возможно. Но своё-то собственное представление об этих понятиях в любом случае есть у каждого. Ты ведь лично для себя как-то это понимаешь?

— Само собой.

— Так как, по-твоему, может ли хороший человек быть хитрым? Должен ли он быть хитрым? Может ли хитрый быть хорошим?

— Ну, это смотря что под хитростью понимать?

— Наверное, ты и прав. А мне категорично ответили, что нет, не может, хороший человек не будет хитрить.

— Кто?

— Какая разница? Да и не в этом дело. Но как же без хитрости правому, но, например, физически слабому победить более сильного, физически или в чём-то другом более крепкого, но не правого? Или сильный всегда прав?

— Но тут тоже, смотря что под твоей хитростью понимать?

— Ну вот, например, у вас в самбо, наверняка же есть какие-то ложные движения, ложные приёмы, чтобы спровоцировать соперника и подловить его?

— Так это же спорт. На то она и борьба. Здесь главная цель — победа. Есть правила. Если это в пределах правил, то каждый старается перехитрить и победить другого. Это нормально.

— Ну да, и в хоккее, в футболе тоже финты всякие, чтобы запутать и перехитрить, обыграть противника.

— Или перехитрить судью какой-нибудь провокацией исподтишка, или симуляцией. Впрочем, и в борьбе такое случается, но за это наказывают.

— Это всё-таки спорт, здесь свои особые правила. Хотя не думаю, что в них тоже всё-всё-всё чётко прописано и однозначно трактуется. Ну а в жизни? Или вот вечное деление на «разведчиков» и «шпионов». По сути, ведь люди делают одно и то же или почти одно и то же, только одни за нас, а другие — против. Получается, что оценивается не само действие, а его цель и последствия. И опять же, даже здесь, цель и последствия не в общем, а для какой-то конкретной стороны?

— Ты же слышал: «Цель оправдывает средства!»

— Но это же не наш принцип!

— Но он есть. Ему больше тысячи лет, а то и двух. Его постоянно используют, даже если публично отрицают это. Провозглашать можно что угодно, но это жизнь. Посмотри вокруг.

— Да, конечно, всё сложно, но ведь действительно, и хитрость хитрости рознь. Есть хитрость-плутовство, а есть хитрость-ум. Есть хитрость в пределах правил, писаных или неписаных, а есть за рамками. Разве нет?

— Но почему же только так, почему только полюсы?

— Да я и хочу сказать, что их даже больше! Всё сложнее, но в целом понятие хитрости включает ведь в себя и то и другое, так?

— Так.

— Ну вот, если не разделять хитрость на плохую и хорошую, а в общем смысле, допуская, что в ней может быть множество оттенков… Если так, могут ли быть совместимы «хитрость» и «хороший человек», «порядочность»? Может ли хороший человек быть хитрым? Можно ли человека, использующего различные хитрости, считать или называть хорошим и порядочным?

— Конечно! Мало ли что в жизни может случиться.

Сергей опять задумался. Каким-то внутренним чувством он ощущал, что-то здесь не так, ведь на любую физическую силу можно найти, например, силу воли, а на неё, в свою очередь, силу ума, как в детской игре «камень-ножницы-бумага». Он попытался отранжировать эти силы, найти главную, самую сильную, но не мог. Он твёрдо верил в святость правды, а хитрость для него была синонимом обмана и лжи, но привести свои мысли в порядок и прийти к естественному для него самого выводу ему никак не удавалось. Хотя что тут было сложного, если он сам считал, что именно в правде и заключена истинная, самая большая сила, и потому слова: «Сильный всегда прав» — в глубине своей верны. Невозможность логически доказать то, во что он верил, часто приводила его в смятение. Совсем с другим настроением, чем минуту назад, уже ни к кому не обращаясь, словно вернувшись к отправной точке, он тихо обронил:

— А кому это надо?

— Ну вот ты опять, Серёга! Всё у тебя как-то слишком абстрактно, отвлечённо, и ты сразу делаешь какие-то обобщения.

— А что не так с абстрактным? Ты хочешь сказать, что абстрактных, абсолютных истин нет вообще?

— Нет. Почему обязательно истин? Не знаю…

Тимка продолжал что-то говорить, но Сергей уже ничего не слышал. Его словно молнией поразил собственный вопрос или, скорее, промелькнувшая в нём шальная, безумная мысль, предполагавшая крамольный и невозможный ответ. А существуют ли на самом деле в этом мире абсолютные истины, вечные ценности? Есть ли вообще хоть что-нибудь абсолютное и вечное? Если всё это недостижимо для человека, может быть, ничего такого вовсе и нет?

Ослепив на краткий миг Серёжино сознание, молния так же мгновенно погасла, и до его слуха донеслось, как Тимка продолжал развивать свою мысль:

— В любом случае всё зависит от конкретной ситуации. Тебя занимают вопросы, которые люди задают себе уже сотни лет.

— Сотни? — с сарказмом перебил Сергей. Он ещё плохо соображал после яркой вспышки и просто не понял, что имел в виду Тимофей: то, что Серёжка ломает голову над вечными вопросами, или же что мысли его столь банальны и примитивны, как у людей сотни лет назад (ведь если нет абсолютных, вечных истин, то не должно быть и вечных вопросов)?

— Да! — с некоторым вызовом не принял его саркастического тона Тимка.

— И теперь это уже больше никому не интересно?

— Ну почему же? Ну вот, например, вчера тоже на кафедре до вечера спорили о сельском хозяйстве, крестьянстве, революции, довольно общими, можно сказать, абстрактными категориями. Просто для всего должна быть обстановка, время, а у тебя всё какое-то отвлечённое, оторванное, — он хотел ещё добавить — не к месту, но удержался и вместо этого сказал: — Девчата ведь к тебе не за этим приходят. — Тима лукаво подмигнул и улыбнулся. — Давай за мужиков выпьем! Слушай, а у тебя нет песни, где этот, из «Смоки», как его, Норман с твоей Сюзи поёт?

— Есть, только не на кассете, а на пластинке, на болгарском сборнике.

— Поставь, а! А потом «Донт Ченьдж Май Лак», ладно?

Сергей включил проигрыватель, достал обе пластинки и одну из них протянул Тимке. На стене напротив дивана висела большая фотография Сьюзи Кватро с обложки одного из её первых альбомов. Тимофей про себя отметил, как непохож облик озорной и даже вызывающей пацанки в комбинезоне на то мягкое лицо, которое глядело на него с конверта протянутой Сергеем пластинки. Новый образ казался ему приятнее и ближе.

— Хорошее фото.

— Она здесь на Олю похожа, правда?

Тимка в ответ пожал плечами.

— Нет, я не про главное фото, а на обратной стороне. — Сергей взял у друга конверт, перевернул и снова протянул ему. — Вот здесь.

Тимка вытянул руки и, сощурив глаза, стал поворачивать фото под разным углом.

— Да нет, не сказал бы, что уж похожа, хотя… что-то есть.

Сергей молча протянул ему непонятно каким чудом оказавшуюся в его руках фотографию Ольги.

— Кстати, Серёг, отличная карточка, я уже говорил. — Видно было, что Тимка залюбовался. На непроглядно тёмном, вручную заретушированном фоне Ольга в своём белом свитере действительно выглядела очень хорошо. — Здорово ты её здесь подловил.

— Да ничего я не ловил, так получилось. Просто она не знала, что я снимаю. — Сергей облокотился на спинку дивана, чтобы тоже видеть фотокарточку.

На них вполоборота смотрело тёплое, чуть растерянное лицо. Оля. Именно она так сблизила и связала их ещё на первом курсе института. И тогда же Серёжка обнаружил в себе эти непонятные свойства предчувствовать что-то.

Если бы я был волшебником, то уж теперь обязательно включил «Сарабанду» и попросил бы на время отложить чтение.

Кем же была Оля для Серёжки? Его девушкой? Его? Нет, наверное. Хотя Тимка, да и сам Серёжка могли её так называть, вряд ли это было правильно. Уж, по крайней мере, не его, это точно. Его дама? Дама сердца? Его дама пик? Если говорить о картах, то, скорее уж, дама червей, с красным сердечком. А если по жизни, так, пожалуй, и впрямь пиковая дама.

Белые глупости

Поначалу Сергей не замечал Оли. Впрочем, он никого не замечал. Он старательно делал вид, что его школьная история закончилась. Он не мог рассказать родителям о том, что с ним творилось, потому что… Дело было не в отношениях с ними, не в его возрасте, и даже не в том, что он сам не до конца понимал, что с ним происходит, а в чём-то другом. Он просто не мог. Самый близкий школьный друг, с которым можно было бы поделиться, служил в армии. Лучший и самый дорогой друг из его двора… — его не стало. А новыми друзьями он ещё не обзавёлся. Серёжка всё носил в себе. Прятал в себе. Жил днём и ночью со своими воспоминаниями, горечью утраты, ощущением обманутого человека, который винит себя за то, что не распознал обман, не видел, что его с самого начала просто использовали.

Даже то, что он из-за собственной глупости оказался на грани вылета с первого курса, а потом в академическом отпуске отработал вахтёром и снова начал учиться, не избавило его от зародившихся в школе чувств и ощущения рухнувших надежд, рухнувшей жизни. Ему всё ещё было больно от расставания со своей школьной королевой. Эта боль и была теперь его жизнью. Он не замечал, не смотрел ни на кого вокруг.

Сергей продолжал делать глупости, о которых, по счастью, никто не знал. Как-то днём зимой, когда родителей не было дома, он поднялся на крышу, откуда в свои последние школьные каникулы показывал окрестности своей королеве. Он сам не знал, зачем поднялся туда снова. Он будто снова слышал её голос, её шутливую угрозу спрыгнуть на козырёк лоджии последнего этажа. Ему мерещилась внизу зелень травы и деревьев, гладь пруда… Но всё было бело, и пруд тоже. Он долго смотрел на один из прудов и в его голове ниоткуда зародилось ещё более чудное желание.

Сергей быстро спустился с крыши вниз, даже не заходя в квартиру, и почти бегом направился мимо девятиэтажек к тому самому пруду. В некоторых местах лёд у берега подтаял, так что пришлось поискать место, где на него сойти. Оценив взглядом размеры пруда, Сергей начал вытаптывать на нём её имя, так чтобы его было видно с крыши, откуда угодно, с самого неба. Он слышал, как потрескивал лёд, но это только прибавляло ему решимости довести задуманное до конца. В некоторых местах лёд не просто трещал, его след почти сразу темнел и даже заполнялся водой. Но Сергей только улыбался и продолжал тщательно писать на заснеженном льду букву за буквой. Наконец, имя было написано почти от берега до берега. По своим же следам, стараясь сделать буквы ещё более ровными и чёткими, он пошёл обратно. Дойдя до вершины первой буквы. Он вдруг подумал, что будет лучше выйти на другой берег, раз при входе пришлось искать место схода на лёд. Отпрыгнув в сторону, чтобы не испортить букву, он направился к берегу. Когда осталось пройти всего пару метров, а лёд стал всё сильнее трещать под каждым шагом, он вдруг увидел, что выхода на берег нет — лёд просто не доходит до него, зато вода в след набирается быстрее и её всё больше.

Такой бесшабашно и вызывающе смелый на середине пруда, он вдруг запаниковал, когда лишь несколько шагов отделяло его от того, чтобы закончить задуманное. Он изначально понимал, что она никогда не увидит своего, написанного им на пруду имени, но для него это было не важно. Ему важно было написать. Важно для него самого. И вот, он написал, и осталось сделать пару шагов, а сделать их он не может. И его вдруг поразила очевидность бесполезности и глупости того, что он только что сделал, почти сделал.