электронная
480
печатная A5
927
18+
Песни, стихи, переводы. Приколы старого ловеласа

Бесплатный фрагмент - Песни, стихи, переводы. Приколы старого ловеласа

Объем:
338 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4496-1329-5
электронная
от 480
печатная A5
от 927

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Почти полное собрание сочинений: Песни, стихи, Переводы

Назидание автору — исполнителю

На сцене не забудь о чувстве меры.

Тебе тут даже гений — не пример.

И не старайся подражать Гомеру,

Конечно, если сам ты — не Гомер

© Валерий Кузнецов, 1997 г.

Логика молодости

Мне друг сказал: «Ты пьёшь вино — тебе же будет хуже.

Ты водишь девушек в кино — тебе же будет хуже.»

Ну, что ж, коль зла не избежать, пойду сегодня провожать

Подругу друга моего — и пусть мне будет хуже…

© Валерий Кузнецов, 1965 г.

Сосновый

(четверостишье, родившееся после одного из фестивалей авторской песни на о. Сосновом)

Каждый оставляет на Сосновом

То, что от Судьбы ему дано:

Кто — друзей, кто — кучу песен новых,

Кто — обыкновенное говно.

© Валерий Кузнецов, 1989 г.

Неожиданное наблюдение

Как часто долго не может никак

Родню обнаружить иной.

Родился — дурак!

Женился — дурак!

А умер — прощай, родной!

© Валерий Кузнецов, 1965 г.

Положительный отзыв

Он всем хорош, со всеми мягок,

Он зла не сделает вовек.

Прямей сказать — не человек,

А туалетная бумага.

© Валерий Кузнецов, 1965 г.

Совет коллеге

В «Уральском рабочем» статьи твои —

Убогости серой примеры.

Ты б лучше в «Вечёрке» печатал их:

Ночью все кошки серы.

© Валерий Кузнецов, 1965 г.

Последний аргумент

Друзья нужны хотя бы потому,

Чтобы в конце житейского пути

Вдруг не пришлось, приятель, самому

Тебе за гробом собственным идти.

© Валерий Кузнецов, 1965 г.

1 — е ипохондрическое

Уходят люди за край Земли.

Уходит Солнце за край Земли.

С рассветом Солнце увидит Землю.

А что увидят те, кто ушли?

© Валерий Кузнецов, 1965 г.

О глупости

Не спрятать глупость, сколько ни храни.

Пусть от неё торчат концы одни.

Потянешь за конец — и выйдет глупость

Наружу — за какой ни потяни.

© Валерий Кузнецов, 1965 г.

Гекзаметр

Снова меня искушают бессмертные боги,

Сердце мне снова терзает волшебная птица,

Но не сменяюсь ни с кем я судьбою своею:

Что мне мучения, если я снова влюблён!

© Валерий Кузнецов, 1965 г.

Рецензия на стихи знакомого поэта

Рождать стихи ты, брат, мастак,

Венки заглавий броски,

Но как — то всё выходит так:

Родятся недоноски!

© Валерий Кузнецов, 1965 г.

Июльский день в лесу

(из армейской тетради)

Дождь разбрызгал звёздные искры

На траве у срубленной ели.

Плачет ель скупыми слезами —

Стынут слёзы на влажной коре.

© Валерий Кузнецов, 07 июня 1964 г.

Сентябрь

(из армейской тетради)

Метнулся ветер в гущу тополей,

И завертелся листьев смерч в осенней пляске

Как будто не было на свете вовсе

Цветения нежного, весеннего цветения,

Как будто на земле одни остались листья,

И ветер вольный, властвуя над ними,

То с пылью их смешает, разбросав,

То соберёт их в огненные вихри

И кружит их — желтеющую память

Цветения нежного, весеннего цветения.

© Валерий Кузнецов, август 1962 г.

Приятелю, попросившему уплатить долг его знакомого

Конечно же, с тобой согласен я:

Друзья твои — всегда мои друзья.

Но вот в чём разобраться помоги:

Долги их — почему мои долги?

© Валерий Кузнецов, 1965 г.

Старая истина

Знающий истину делится ею.

Жаждущий истины — слушай:

Тем хорошо, кто с крепкою шеей.

Тем, кто на шее — лучше.

© Валерий Кузнецов, 1965 г.

Надпись на маятнике часов

Не понимаю я спешки людей.

Глупые люди, поверьте,

Времени хватит для всех ваших дел:

Для дела, потехи и смерти.

© Валерий Кузнецов, 1965 г.

Разговор поэта с Богом

…И грустно рек Господь ему: «Твои стихи?»

Поник дурной башкой поэт: «Мои стихи…»

«Твои дела не так уж были плохи, —

Вздохнул Господь, — когда бы не стихи».

© Валерий Кузнецов, 1965 г.

2 — е ипохондрическое

Разумны мы, и в этом корень зла.

Безумны мы — и в этом корень зла.

Земля знавала не таких безумцев,

Но после них — хоть лебеда росла…

© Валерий Кузнецов, 1965 г.

Старая истина №2

В многоей мудрости много печали.

Тот, кому надо — просит.

Если тебя хорошо раскачали,

То обязательно бросят.

© Валерий Кузнецов, 1965 г.

Автоэпитафия мне

О годах прошедших не горюю.

О друзьях ушедших не горюю.

Может, раньше времени сгорю я,

Но сгорю, ей — богу, не горюя.

Только все же будет жаль немного.

Неба голубого жаль немного,

Да лесную тихую дорогу,

Да цветов — мне будет жаль немного.

© Валерий Кузнецов, 1965 г.

Автоэпитафия мне №2

Когда мне тягостно станет — я просто глаза закрою,

Когда голова устанет — я просто глаза закрою.

Но в смертный свой час, не скрою, не верю ни капли — не скрою,

Не Смерть в головах моих встанет — я просто глаза закрою.

© Валерий Кузнецов, 1965 г.

Эпитафия рогоносцу

Жена его клялась, рыдая, здесь

Быть верной мужу до скончания века.

Да! Только праху воздаётся честь,

Положенная в жизни человеку.

© Валерий Кузнецов, 1965 г.

Эпитафия болтуну

Он мог болтовней уморить хоть кого.

Приятели были в отчаянии

И встретили весть о кончине его

Блаженной минутой молчания.

© Валерий Кузнецов, 1965 г.

Эпитафия дураку

Теперь, когда ему хана,

И ум его объемлет мрак,

Он может не такой дурак,

Каким казался в жизни нам.

© Валерий Кузнецов, 1965 г.

Эпитафия мерзавцу

Душа от тела отлетела.

Прохожий, не жалей его:

Души лишившись, это тело

Не потеряло ничего.

© Валерий Кузнецов, 1965 г.

Эпитафия вечному должнику

Всю жизнь жил долгами и этим гордился,

Но каждому в жизни приходит черёд.

Он с гробовщиком лишь сполна расплатился:

Тот просто потребовал деньги вперёд.

© Валерий Кузнецов, 1965 г.

Эпитафия богатой могиле

Украшена златым крестом

Могила эта в знак почёта.

Мы часто ставим крест на том,

Что причиняет нам заботы.

© Валерий Кузнецов, 1965 г.

Эпитафия бродячему псу

Он умер под забором, без затей,

Побрезговав помоями из бака,

Возможно он и умер, как собака,

Но жил честнее многих из людей.

© Валерий Кузнецов, 1965 г.

Эпитафия не успевшему реализоваться таланту

Последний привет, прощальный и нежный

Тому, кто покойником стал:

Усопший сулил большие надежды

И только одну оправдал.

© Валерий Кузнецов, 1965 г.

Хорошая эпитафия плохому человеку

Он умер — и, в конце концов,

Признать придётся, видно:

Он из усопших подлецов

Был самый безобидный.

© Валерий Кузнецов, 1965 г.

Эпитафия счастливчику

Вся жизнь его вошла в четыре строчки.

Он в жизни тих был и в желаниях скромен.

Он был рождён счастливчиком — в сорочке.

И, жизнь прожив, был в ней же похоронен.

© Валерий Кузнецов, 1964 г.

А грудь у неё, канальи…

А грудь у неё, канальи

Была, как футбольный мяч.

И талия, и так далее,

И всё остальное, хоть плачь.

Она влюбилась, как кошка,

Была с ним мягка, как шёлк.

Ну, он поломался немножко

И ей навстречу пошёл.

Пошёл, значит, ей навстречу

И был одобрен вполне.

И в самый же первый вечер

Вернулся домой на коне.

Но он позабыл о Законе,

А смысл закона таков:

Не любят умные кони

Возить на себе дураков.

© Валерий Кузнецов, 1969 г.

А что касательно до смерти, то поверьте…

(из студенческого цикла)

А что касательно до смерти, то поверьте,

Это очень наболевший вопрос.

А ну, как в самом деле есть

Тот Свет и эти звери — черти,

Которые когда — нибудь займутся мной всерьёз.

Нет, вы представьте симпатичную картинку:

В котле кипит натуральный маргарин,

А я, представьте, человек,

Я не копчёная сардинка —

Нет, вы скажите, ну за что меня варить?

Не убивал, не воровал,

Ослов соседских не желал,

Немножко пил, но никогда не лгал.

Одно я слышал двадцать лет,

Что Бога нет и Чёрта нет,

Ну, нет и нет — я так и полагал.

Ну, посудите сами, как принять на веру

Мне тот факт, что не первично бытиё,

Если вон, совсем недавно

Так пощупали Венеру,

Что даже, понимаешь, неудобно за неё.

И если скажут все же чёртовы слуги:

«Не ломайся, некрещёный гад, варись!»

Я скажу: «Хрен с ним, но пусть

Со мною варится Калугин,

Который мне читал научный атеизм».

А я при чём, я не при чём, мне надо было сдать зачёт,

И я его как мог, так и сдавал.

Одно я слышал двадцать лет, что Бога нет и чёрта нет,

Ну, нет и нет — я так и полагал.

© Валерий Кузнецов, 1967 г.

Песня Вийона Катерине де Воссель

(к спектаклю Ю. Эдлиса «Жажда над ручьём»)

Ах, Бланш, Перета, Жанетон, увы, весь мир — один притон.

Но это и неплохо: порок приятней вздохов,

А плоть милей души во цвете лет.

Скажу я вам, как шлюхе: печально жить старухе.

Пора запомнить дельный мой совет.

Увянет юность — счастье не вернёте,

Спешите вашу долю взять сполна.

Грустнее в мире нет увядшей плоти бедной тёти —

Кому кошёлка старая нужна.

Не мощь в мужчине дорога, а лишь желание да деньга,

А сила, может статься, найдётся и у старца

Под вашею умелою рукой.

И от мальца до срока добиться можно прока,

Хоть и не развит дар его мужской.

Когда ж мальчишка дар свой приумножит,

То ваше дело будет — сторона.

Он в новый кошелёк богатство вложит, если сможет, —

Кому кошёлка старая нужна.

© Юрий Ряшинцев.

И если вдруг когда — нибудь вам перейдёт мужчина путь,

Вы вспомните года ли, как вам к ногам кидали

Кто — деньги, кто — любовь, а кто — стишок?

Всё в прошлое уплыло, и от того, что было

Останется один ночной горшок.

© Валерий Кузнецов, декабрь 1985 — январь 1986 г.

Увянет юность — счастье не вернёте,

Спешите вашу долю взять сполна.

Грустнее в мире нет увядшей плоти бедной тёти —

Кому кошёлка старая нужна.

© Юрий Ряшинцев.

Ах, романтика…

Ах, романтика — ночи звёздные,

Потерялись костры в степи.

Может рано, а может поздно

Я, не зная тебя, полюбил.

Кто такая ты? Что такое?

До сих пор понять не могу:

Берег ты в закатном покое

Или песня на том берегу?

Может мне уже приходилось

Песни петь твои у огня?

Может песни те не пригодились

И ушли, не задев меня?

Степь ли ты в предутренних росах

Или только мираж в степи?

Может рано, а может поздно

Я, не встретив тебя, полюбил.

© Валерий Кузнецов, 3 марта 1966 г.

Разговор

— Братка Ваня, идти не могу, лихоманка с ума свела,

И печёт меня рана в боку, и свобода мне не мила.

Ах, зачем на рожон было лезть, жизнь сто раз отдавая за грош!

Братка Ваня, оставь меня здесь, дале, видно, один пойдёшь.

— Говорить такого не смей, мне слова твои больные

Пусть устали мы, Зиновей, да зато оба вольные.

Я травы нарву — ляг, поспи, я ж Христу помолюся за нас.

Потерпи, Зиновей, потерпи! Как-нибудь добредём, Бог даст.

— Мне глядеть на тебя, брат смешно, и кому мы ж на свете нужны.

У Христа, поди, дел полно — не хватало ему каторжных!

Ну, а если он слышит тебя — передай мысль заветную:

Пусть пошлёт он бродяге, любя, смерть, как сон, незаметную.

— Ты словами так не шали, не к лицу тебе веру марать.

Мы с тобой всю Сибирь, брат, прошли — так на кой нам теперь помирать!

Завтра утром с восходом зари встретит нас Мать -Расеюшка…

Не помри, Зиновей, не помри, не помри, Зиновеюшка!

© Валерий Кузнецов, 04 февраля 1983 г.

Бродят песни во мне, как дельфины в море…

Бродят песни во мне, как дельфины в море,

Только времени нет — вот какое горе.

Песни рвутся на свет, плещутся, играют,

Год ждут, два, десять лет —

Потом умирают.

Мне от них, как в огне, некуда деться.

Бродят песни во мне, давят мне на сердце,

А какой — то мотив про одну девчонку

Десять лет как сидит у меня в печёнках.

А меня жмут дела, как и всех на свете.

Вот жена родила, вот болеют дети,

Вот меня ждёт родня в гости — хоть ты тресни…

А в душе у меня пропадают песни.

Я в субботу напьюсь — распотешу душу,

В туалете запрусь, стану песни слушать.

Будет капать вода, будут песни петься…

И, наверно, тогда легче станет сердцу.

© Валерий Кузнецов, 1977—1978 г.

Метемпсихоз N 4

Был мне как — то сон: Страшный Суд настал,

Душ накошено, как травы.

Тьма вокруг, да стон, плачут стар и мал,

А чего ревут — все ж мертвы.

Ни попить — поесть и ни лечь ни сесть…

Встали в очередь, смерть кляня,

Лет ушло — не счесть, душ прошло — не счесть,

Вот дошёл черёд и до меня.

И спросил Господь: «Ты пошто ко мне

Без души явиться посмел?

Только тешил плоть, дурь топил в вине,

Да охальные песни пел?

Без любви ты жил, и без веры жил,

Не Завет блюдя, а навет.

Так скажи мне, смерд, что ты заслужил?»

И тогда сказал я в ответ:

— Где ты, Отче, был? Где ты, Отче, спал,

Когда я взывал: «Покажись!»

Что тебе был я, что душа моя,

А тем более — моя жизнь?

Без тебя я шёл, сердца не берёг,

Как хватало сил, как умел.

Смог бы ты так, Бог? Ох, боюсь не смог!

А ведь я ещё песни пел.»

И раздался вздох, и смутился Бог,

И поник Господь головой.

И ответил Бог: «Я бы так не смог.

Ладно, пой, что хошь — Бог с тобой.»

У имущих власть не был я в чести,

Только что теперь мне с того?

За мои грехи Бог меня простил,

Лишь бы я не пел про него.

Лишь бы я не пел про него.

© Валерий Кузнецов, 1993 г.

Воспоминание

(посвящение дяде Саше Прясникову, мужу тёти Нины — маминой сестры)

Было мне, Бог ты мой, лет двенадцать всего.

Я впервые живого увидел его.

Не семейной легендой, ни сном, ни письмом…

— Где так долго ты был? — Я был в тридцать восьмом.

Скалил голые дёсна мне старый кощей,

За всю жизнь не узнавший обычных вещей:

Как сложилась страна, как катилась война,

Как умом повредилась от горя жена.

Моё детство осталось на том берегу.

Я о многом забыл, а его не могу —

Потерявшего жизнь, потерявшего кров,

Потерявшего Веру, Надежду, Любовь.

Он ни словом не вспомнил о том, где он был.

Он врагов не корил — только пил, только пил…

И ушёл, не ответив, на крик мой немой:

Что же это такое — год тридцать восьмой?

«По тундре, по широкой дороге,

Где мчит курьерский Воркута — Ленинград…»

© Валерий Кузнецов, декабрь 1987 г.

Неправильный взгляд на историю Русской поэзии

В кабаках, на рынках, при дороге

Пели песни, кто ни попроси,

Подлые шуты и скоморохи —

Первые поэты на Руси.

И от харь насмешливых лютея,

Слыша ядовитые стихи,

Жгли огнём бояре лицедеев,

Чтоб не распускали языки.

Много ль надо нам — жратвы да пива,

Вот уже и счастлив человек,

Но росла крамола, как крапива,

Прорастая в следующий век.

Музыка играла, и толпа орала,

Радуясь начавшемуся дню…

Вешали поэтов генералы,

Изводя крамолу на корню.

Дальше продолжать? Не стоит может…

Раны свежи, живы палачи.

Мёртвым мартиролог не поможет.

Помни и молчи, молчи, молчи.

Как один утоплен был в сортире,

Как толпой затравлен был другой…

Всех поэтов, живших в этом мире,

Души со святыми упокой.

И хоть в лету кануло то время,

Как — то повелось с тех самых пор:

Генералов ростили на племя,

А поэтов клали под топор.

Так же, как весну сменяет лето,

Свято это правило блюли.

И теперь в России нет поэтов.

Слава Богу, всех поизвели.

Но вглядись — на рынках, при дороге,

Под шутовской харей пряча злость,

Песни затевают скоморохи.

Значит все по новой началось…

© Валерий Кузнецов, весна 1988 г.

Кому на Руси жить хорошо?

(римейк по одноимённой поэме Н.А.Некрасова)

В каком году — рассчитывай,

В каком краю — угадывай,

На площадь Революции

Сошлись семь мужиков.

Из разных мест собралися

Под памятником Ленину:

С Парново, Сухобузимо,

Козульки, Атаманово,

Тюхтета, 3еледеева

Да из Большой Мурты,

Сошлися и заспорили:

Кому живётся весело,

Вольготно на Руси?

Роман сказал: милиции.

Демьян сказал: чиновнику.

Лука сказал: попу!

«А вот — предпринимателям!» —

Сказали братья Губины,

Иван и Митридор.

Пахом вздохнул завистливо:

«Нет доли слаще, радостней,

Чем служба депутатская.»,

Но Пров его прервал:

«Молчи, пим зеледеевский!

Забыл про губернатора?

Вольготно жить да весело —

Кому, как не ему?»

И накричавшись вволюшку,

Наматерившись досыти,

Решили мужики:

Тех, за кого стоят они,

Найти да повыспрашивать.

А что им будет сказано —

Так, стало быть и есть.

И только успокоились,

Глядят — идёт навстречу им

Походкою утиною

Вальяжный генерал.

Папах на ём барашковый,

А морда — хоть прикуривай.

Мундир, как есть маренговый,

Пошитый на заказ.

Глазами строго зыркает,

Грозит суровым пальчиком

И голосам начальственным

Вчиняет строгий спрос:

«Вы что ж, страмцы, удумали?

Опять, поди — ко акцию?

И где же разрешение,

Позвольте вас спросить?

А вот я вас, охальников,

Мерзавцев, дристопшёнников, —

Чтоб воздух мне не портили,

А также показатели —

В кондейку упеку!»

Роман из Сухобузимо —

А там народ отчаянный —

Взопрев от уважения,

Снял шапочку облезлую

И, поклонившись поясно,

Все разъяснил, как есть.

У генерала со смеху

Слеза из носу капнула:

«В милиции — то весело?

Ну, мужики дают…

Да я уже не ведаю,

Как совладать с преступностью,

Кому охрану выставить,

Кого в тюрьму садить.

Вчера в администрации

Докладывал чиновнику,

Как на духу расписывал,

Куда, зачем и что —

А нынче его, голубя,

Содержат в изоляторе,

Баландой постной потчуют

И колют опера.

А ну — поста не выдержит,

Начнёт сдавать подельщиков,

Те — дальше… Так по ниточке

И до меня дойдут?

Нет, сраные философы,

Не там счастливых ищете.

Мне счастье — чтобы с должности

Под суд не угодить.»

И генерал побрёл от них,

Чему — то закручинившись,

Не утирая горьких слёз —

Теперь уже из глаз…

«Ну, что ж, яснее ясного, —

Решили братья Губины. —

Чиновникам, милиции —

Хреновое житьё!

А вот предприниматели,

Банкиры с коммерсантами —

Всю жизнь в меду купаются,

Счастливей нет людей!»

«Да где же мы отыщем их? —

Роман с Демьяном вскинулись. —

Народ, поди особенный,

Bсё в офисах сидят.»

«А нам на кой их офисы? —

Сказали братья Губины, —

Найдём коттедж за городом

Покруче, поухряпистей,

Хозяину доложимся

Да выспросим своё».

Полдня они за городом

По буеракам лазили,

Покуда не наткнулися

На каменный забор.

Но только голос подали —

Охранники с собаками

Набросились, как коршуны,

Откуда ни возьмись.

Пахому зубы выбили,

Ивану глаз подправили.

Не мало показалося

И остальным друзьям.

Затем допрос устроили:

Мол, чьи, ребята, будете,

За сколько подрядилися

И кто вас заказал?

Спасибо, что старшой тех псов

Сам был из Атаманова,

Признал случайно Губиных

И отпустить велел.

Ну, те подняли мужиков

И с честью их спровадили…

А на прощание старшой

Крестьянам объяснил:

«Влетели вы по глупому,

Конкретно, чисто случаем.

Вчера хозяйский Мерседес

Взорвали у ворот.

Хозяин чудом уцелел —

Вот вас и заподозрили.

Так что канайте, земляки,

И не шлифуйтесь тут».

Друзья вернулися назад

На площадь Революции

И тихо вдаль, задумавшись,

Глядели битый час.

«Что, блин, нашли счастливого?» —

Спросил Лука язвительно.

Смолчали братья Губины,

Лука же продолжал:

«Пойдем, ребята, к батюшке!

Ей — богу, дело верное.

У нас в деревне поп живёт —

Счастливей нет его.

То бражку ставит к праздникам,

То прихожанок трахает,

А как взревёт «Заутреню» —

Куда тебе Кобзон!»

Вот мужики поднялися

И похромали, охая,

До церкви до ближающей,

Держася за бока.

С трудом дошли болезные,

Нашли в приделе батюшку,

Упали ему в ноженьки

И обсказали всё.

«Да что вы, православные! —

Священник им ответствовал. —

Какая, к бесу, волюшка,

Какая благодать?

Народ дошёл до крайности,

Совсем уж обезденежел:

Не то, что Богу жертвовать —

И свечек не берут!

А сколь нужды да горюшка

На церковь навалилося…

Вдова недавно плакала

Вот здесь, у алтаря.

Дочь померла кормилица,

А внучка пятилетняя

Не спит, ночами кашляет —

Всё матушку зовёт.

И так — то я расстроился,

Так их беду восчувствовал,

Так сопереживанием

Проникся к сироте,

Что днесь на освящении

Промышленной компании

Заместо петь «Во здравие»

Рванул — «За упокой».

Скандал неимоверный был:

Лишился гонорара я,

Лишился паствы выгодной

Да всяких слов наслушался

Про пьянство и разврат.

Так что искать счастливого

Ищите, где подалее.

А наше счастье — кислое,

На горе на людском…»

«Нет, что же это деется? —

Спросил Лука на выходе,

Когда они захлопнули

Дверь церкви за собой. —

Я что — то не кумекаю,

Кто ж на Руси остался — то

Вольготно жить да весело —

Совсем, что ль, никого?»

«А ты свою кумекалку

Держал бы в морозильнике,

А то в тепле ведь спортится, —

Уел его Пахом. —

Сколь вам долбить, что слаще всех

Планида депутатская!

Айдa за мной в приёмную —

Поймёте сами всё».

Вот мужики с опаскою

Поднялися в приёмную

Глядят вокруг, дивуются,

Моргают другу друг:

Кругом сидят помощники,

Уткнулися в компьютеры,

А депутат по «мобилю»

С Москвою говорят.

Возликовал, увидя их:

«А вот и избиратели!

Электорат — он помнит тех,

Кто за него горой!

Вам кофею? С конфетами?

Да вы меня не бойтеся,

Смелее излагайте суть

Всех чаяний своих».

Но только лишь сообразил,

Что мужикам втемяшилось —

С лица переменился весь

И ажно побледнел:

«Борцу за демократию —

Такую провокацию?

В предвыборной кампании

Что ни на есть канун?

Да кто же надоумил вас

На это преступление:

КПРФ, лимоновцы,

А может РНЕ?

Пять лет без сна и отдыха

Мотаюсь, как припадошный!

От думских заседаниев

Замучил геморрой!

Шесть тыщ запросов послано,

Семьсот докладов сделано,

А всё зачем, любезные —

Чтоб лучше жил народ!

И вместо благодарности

Скажи, чего придумали:

Народному избраннику —

Привольней всех житьё!

Да знаете ль вы, милые,

Что коль опять не выберут,

Я окажусь на паперти

С протянутой рукой!

Ну, если не на паперти —

Советником в компании,

Не то — простым чиновником

Бумажки разбирать…»

У мужиков от возгласов

Народного избранника

Все уши позаложило,

И шапки прихватив,

Не тронув даже кофею,

Как дёрнут вон из комнаты,

С опаской — не наладили б

Помощники в тычки…

Стояла ночь над городом,

А у администрации

Стояли наши странники

В сомнении большом.

Уж очень им хотелося

Узнать у губернатора,

Живётся ль ему весело,

Вольготно на Руси.

Ведь ежели и он наврёт

Чего — нибудь подобное —

Выходит, всех счастливее

Одни они живут:

Обобраны, запуганы,

Обмануты, задёрганы,

Без денег, без имущества,

Без воли, без земли…

Налогами задавлены,

Инфляцией замучены,

Посулами заболтаны

От пяток до ушей.

Эх, эх, придёт ли времечко,

Когда мужик задроченный

Не Богу будет кланяться,

Не президенту глупому,

Не шерочке с машерочкой —

Шестёркам губернаторским,

Чиновным прихлебателям —

А Солнцу на заре…

Когда одни работники,

Врачи, купцы, учёные,

Поэты и художники

Вольготно будут жить!

Придёт ли это времечко?

Авось, поди придёт…

«Жаль только жить в эту пору прекрасную

Уж не придётся ни мне, ни тебе.»

© Валерий Кузнецов, 1998 г.

Баллада о Ланселоте и Джиневре

В Камелоте по ночам бродят привидения.

В Камелоте по ночам звонят колокола.

В залах замка виден свет и мелькают тени.

Это тени рыцарей Круглого Стола.

Так у них заведено: каждое столетие

Приглашает в Камелот их король Артур.

Старый Мерлин вносит в зал две сыромятных плети

И встаёт король Артур — величав и хмур.

Говорит король: «Вы все знали Ланселота.

Я любил его, как брат, доверял — и вот

В час, когда я рано утром ехал на охоту,

Мерлин мне сказал, чтоб я вернулся в Камелот.

То, что я увидел там, вам давно известно.

Я был добр, слишком добр — и в том моя вина.

Тот кто бьётся за любовь — должен биться, честно,

Но как воры сгинули рыцарь и она.

Я поклялся их казнить — и был я клятве верен,

Хоть при жизни их уже не встретил никогда.

Мой старинный верный друг, всемогущий Мерлин

Отыскал и силой чар их привёл сюда.»

Замолчал король и сел, побледнев от гнева,

А влюблённых подвели к позорному столбу.

Старый Мерлин указал на тело королевы

И с улыбкой подал знак чёрному рабу.

Бил Джиневру чёрный раб сыромятной плетью,

И позор своей любви видел Ланселот…

Так у них заведено: каждое столетье

Едут рыцари на казнь в замок Камелот.

© Валерий Кузнецов, 1968 г.

Финал баллады о Ланселоте и Джиневре

(написанный специально для Марины Томиловой и Ирины Абушаевой)

— Рыцарь любезный приснился мне ныне

В латах блестящих на белом коне.

Бога молю, чтобы Вы в Палестине

Вспомнили изредка и обо мне.

— Милый мой друг, я ни к чёрту не годен.

Латы ржавеют от крови врагов.

То, будь он не ладен, ищу Гроб Господень,

То мавров калечу, то еретиков.

— Рыцарь мой верный, рыцарь мой тайный,

Годы плывут, как круги по воде.

Я Вам расшила рубашку цветами —

Дайте мне слово при встрече надеть

— Что Вам за радость, прекрасная дама,

Ждать инвалида из дальних краёв?

Вам не обидно ли будет, когда мы

Встретившись, нашу помянем любовь.

— Мы друг на друга ничуть не обидимся,

Нам ли роптать на фортуну свою?

Ведь мы же увидимся? — Да, мы увидимся.

Ах, мы увидимся снова… в раю.

© Валерий Кузнецов, 22 ноября 2001 г.

Песня о стукачах

В любую эпоху донос назывался доносом,

В любую эпоху стукач был подонком и гадом.

Теперь, слава Богу, покончили с этим вопросом,

И прежний донос именуется просто докладом.

Стукач, что палач, на полу ел из плошки за дверью,

Стукач, что палач, презираем был и ненавидим,

Но вот мы прогрессом ударили по суеверью,

И если взглянуть беспристрастно, то что же мы видим?

От министра до врача, от юриста до бича,

От стариков до школьников — внучат

Проверены, испытаны, уверены, воспитаны —

И все стучат, стучат, стучат, стучат, стучат.

Зачем нам скрывать то, что скрыть мы конечно не сможем:

Ведь мы друг за другом следим, донося ежечасно,

Кто пьёт, кто не пьёт, кто ест сало, кто корочку гложет,

Кто хочет счастливым прослыть, а кто рвётся к несчастным.

А мы ведь не боги, нас всех изваяли из теста,

Где дурь и добро перемешаны с теми и с теми,

И если в Системе нам сыщут приличное место,

То кто же откажется стукнуть родимой Системе?

От министра до врача, от юриста до бича,

От стариков до школьников — внучат

Проверены, испытаны, уверены, воспитаны —

И все стучат, стучат, стучат, стучат, стучат.

Серьёзные люди за нами следят повсеместно,

Доносы на нас собирают серьёзные люди.

Известны им наши сомненья, и мысли, и песни,

Известно им точно, что было, что есть и что будет.

Пусть пресса пророчит взахлёб изменения в жизни,

Пускай отражает борьбу точек зрений и мнений.

Пока стукачи — основное звено в механизме,

Система стучит и работает без изменений.

От министра до врача, от юриста до бича,

От стариков до школьников — внучат

Проверены, испытаны, уверены, воспитаны —

И все стучат, стучат, стучат, стучат, стучат.

© Валерий Кузнецов, январь 1989 г.

В меру вина в бокалах согреты…

(из северного цикла)

В меру вина в бокалах согреты,

Взмах руки — и оркестр заиграл…

У крыльца золотая карета

Ждёт, когда мы поедем на бал.

Только мы опоздали немножко,

Нам на бал не поспеть все равно.

Принеси — ка из кухни картошку

И разлей по стаканам вино.

Пусть места наши в зале пустуют,

Я скажу, что мой фрак не дошит.

И ты придумай причину простую,

Если вдруг постучатся пажи.

Отпусти золотую карету,

Навсегда, навсегда отпусти.

Пусть там скажут, что нас дома нету.

Пей вино, и не будем грустить.

© Валерий Кузнецов, 1971 г.

К вопросу о революционной ситуации

В те времена не знали

Ни водки, ни капрона,

Рабовладельцы прочно

Удерживали трон.

В каком — то государстве

В эпоху фараонов

Вдруг в женщину влюбился

Самый главный фараон.

Он заболел от страсти

И стал искать лекарство:

Пять раз ходил в походы,

Построил мощный храм,

Четвертовал министра,

Перепорол полцарства

И языки поотрывал

Придворным докторам.

Не знаю, как там было,

Не знаю, что там было,

История забыла

Такие пустяки.

Она его любила

А может не любила,

Но он дворец ей выстроил

И посвятил стихи.

Народ — производитель

В те дни дошёл до точки,

Пришёл терпенью плебса

В конце концов конец.

И вот впервые в мире,

Дождавшись тёмной ночки,

Сжёг плебс и фараона с этой бабой,

И дворец.

Был плебс увековечен,

Был фараон оправдан,

Поскольку был хотя бы

Политик ко всему,

Но я по — человечьи

Интересуюсь правдой.

За что сгорела баба,

Хоть убейте не пойму.

И было то задолго

До нашей с вами эры,

И отражала звезды

Хрустальная вода.

В истории народов

Есть множество примеров,

Когда всему начало

Задавала ерунда.

© Валерий Кузнецов, 1972 г.

Письмо Фелетёра Лазаревича в Москву своему земляку Вархуилу Минеевичу Кирпичеву Депутату ВС СССР от Беляковки, написанное в день Референдума, 17 марта 1991 г.

Вархуил Минеевич, здравствуй, дорогой!

Вот пишу тебе письмо левою ногой.

Не от неуважения и не от темноты:

Такое положение — руки заняты.

На руках моих семья — никуда не деть.

Кто же должен, как не я, их обуть — одеть?

Бросить деток — не с руки, люди не простят.

Так они же, говнюки ещё и жрать хотят!

Где достать чего поесть — я не буду тут…

Мы ж не тем живём, что есть, а тем, чего дадут.

Впрочем, ты со всей страной в эту тему вхож —

Сам, поди, с Максимовной ешь, чего найдёшь.

Но вообще скажу, как друг или даже брат:

То, что ты с народом крут — это ты не прав!

Мы ведь Ригу держим как — силой братских уз…

Ну, а вдруг кому под танк — легче, чем в Союз?

Вот насчёт визитов ты — прямо Демокрит!

Надо брать с тебя пример, баба говорит.

У нашего, говорит, лидера — обалденный тям!

Теперь, как дома нету жрать — мы ездим по гостям.

Баба — дура, но она где — то и права.

Да с твоим умом в Москве — ну, что тебе Москва?

Наш начальник ЖКО в отставку ушёл.

Вот тебя вместо него — было б хорошо!

Ведь молва идёт не зря: с виду деловой

И, как в прессе говорят, что — то с головой.

Да за тебя б весь наш народ как скала стоял,

Если б хоть в одном дому ты краны сменял.

А пока докладами воздух шевелишь,

На халяву лётаешь в Осло да Париж —

Пусть подносят тебе там цацки да цветы,

Я ж тебе не поднесу: руки заняты.

© Валерий Кузнецов, 17 марта 1991 г.

Метемпсихоз

(из северного цикла)

Возможно, в том виной мороз и снег,

Но по ночам мне что — то плохо спится,

А вот вчера приснилось вдруг, что я не человек,

А серебристо — чёрная лисица.

Сижу я в клетке, ем два раза в день,

Гляжу с тоской на небо голубое,

Выкусываю блох себе на животе

И жду, как люди пенсии, забоя.

Я жду забоя, как желанный сон,

Мне эта жизнь осточертела, братцы.

Забьют — уеду на аукцион,

Где продадут меня американцам.

Бриджит Бардо, в алмазах и пуху

Возьмёт меня — не пожалеет денег,

Сошьёт себе бюстгальтер, извиняюсь, на меху

И тот бюстгальтер на себя наденет.

Гамлет метался — быть или не быть.

Козёл, он не сидел ни разу в клетке.

Попробуй — ка теперь меня забить

В счёт будущего года пятилетки.

С рассветом встал я злой, как крокодил,

Рассвет убил мой сон, как белку пуля,

Не знаю кто лежал, на чьей груди,

А я лежал в редакции на стульях.

Теперь ночами вовсе редко сплю,

Все жду, когда получку даст бухгалтер,

В Рыбкоопе шкурку заячью куплю,

Жене пошлю — пусть шьёт себе бюстгальтер.

© Валерий Кузнецов, 1969 г.

Посвящение Виталию Яцуну

(к его 50-летию 11 июня 2010 г.)

Вот когда у меня была талия,

Я знавал молодого Виталия.

Знаменит был Яцун тем, что издавна

Песни Визбора пел раньше Визбора.

Я сегодня страдаю томлением

От скачков кровяного давления

И таблетки пью с вечера до утра,

А Яцун их не пьёт — поёт Визбора.

Как Виталик отметит столетие,

Не скажу вам, не будучи в свете я.

В пятьдесят других авторов петь пора —

Но Яцун и в сто лет споёт Визбора!

© Валерий Кузнецов, 02 июня 2010 г.

Все худой я, да все худой я…

(из журналистского цикла)

Всё худой я, да всё худой я —

Ни солидности, ни куража.

Ни привеса с меня, ни удоя —

Трата зряшная фуража.

Только вы мне не говорите,

Что не так ем, пью и дышу,

Я и сам, ребята, любитель

Людям на уши вешать лапшу.

Всё кочую я, всё кочую,

Всё за чьи — то грехи плачу.

То в гостинице переночую,

То с бичами душу лечу.

Только всё это эфемерно,

Все в каком — то синем дыму.

Вам понять это трудно, наверно,

Да я и сам ни хрена не пойму.

Всё гляжу на мир, всё гляжу я,

Похмелюсь, да опять гляжу.

Мир хорош — это точно скажу я,

А вот чем хорош — не скажу.

Только вы меня не корите —

Не философ, не стоик я.

Я, ребята, эклектик — любитель,

А это вовсе другая статья.

© Валерий Кузнецов, 1973 г.

Новогодняя

Вымирают братья — журналисты,

День за днём отбрасывая ласты.

И царят в газетах коммунисты,

И торчат в экранах педерасты.

И любуясь ими. Каждый раз ты

Шепчешь в изумлении: «Ну, артисты!

Вроде бы по виду педерасты —

А по содержанию — коммунисты».

В небе плавает снежок искристый.

Старый год мы проводили — баста.

С Новым годом, братья — коммунисты!

С Новым годом сёстры — педерасты!

© Валерий Кузнецов, декабрь 1999 г.

1 — я песня Шарманщика

(к спектаклю по пьесе Н. Эрдмана «Мандат»)

Господа — товарищи, милая моя.

И когда ж ты кончишься, Гражданская война?

Красные, зелёные, белые дела…

Господа — товарищи, милая моя.

Дружно бились всей страной до устатка сил,

Чтоб в сердцах покой и мир раньше наступил.

А как кончиться войне, так открылся вид:

В замирённой той стране — каждый инвалид.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 480
печатная A5
от 927