18+
Перчатки для скворца

Бесплатный фрагмент - Перчатки для скворца

Объем:
218 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-1464-3

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Предисловие

Вот, положим, знаешь ты, знаешь человека, может даже и не один год, и не три, а так — с десяток. И кажется тебе, что все тебе про этого человека понятно, и весь он перед тобой, как по полочкам и насквозь, как ряды в супермаркете возле дома: там консервы, а тут колбаса.

А тут вдруг приходит тебе письмо, а в нем: Здравствуй, дорогой друг. Вот моя книга, прочти, не обессудь.

И ты с внутренним замиранием сердца, от неожиданности, от любопытства, а что же там, от страха — а вдруг плохо и как сказать потом, открываешь первую страницу… А там — путешествие в неизведанные дали, книга, схожая с лифтом, как будто ты впервые пришел в гости к своему новому другу детства, впервые оказался в этом пахнущем сыростью и краской подъезде и вот двери лифта открылись перед тобой — и ты попадаешь в новый, но такой старый мир.

«Перчатки для скворца» — это таинственное название принадлежит детективному роману. По пути встречаешь трогательные женские наблюдения, увлекающие тебя за собой, и тонкий тихий юмор, не претендующий на большие залы, бурные овации, иногда даже как бы извиняющийся: ну вот так, как и есть. «Человек своровавший становится вором, употребляющий наркотики ― наркоманом, женщина, продающаяся за деньги ― проституткой. Даже если все это случится единожды, это название останется с ними навсегда, и даже если они полностью реабилитируются перед обществом и станут священниками, о них будут говорить, это отец Григорий, бывший наркоман или вор, это дизайнер Катя, в прошлом девушка по вызову. Что интересно, так это то, что человек, написавший одну книгу или стихотворение, не является писателем, таксист, сменивший работу, перестает быть таксистом, муж, который развелся со свей женой, становится холостым, а не бывшим мужем Марины навсегда ― после развода он перестает быть женатым, точно так же, как и она. Он же не отвечает на вопрос «А вы женаты?», — игриво: «В прошлом я был мужем Марины».

Смысл жизни, слои грязи, чужие дети, акулы. Особенно акулы. Маленькая, хрупкая, одинокая девочка, сама напоминает экзотического хищника, который исподтишка внимательно и неотрывно следит за жертвами. Жертвами?..

«Вот человек интересный зверь ― может жить на своих двадцати квадратах, присесть на диван и тем самым выбросить себя из зоны комфорта; какой же он все-таки уязвимый, вовсе не бесстрашный». Все это похоже на медитативную практику героев Кастанеды — она ищет место в квартире, меняя сторону дивана на другую и просыпается в другом измерении.

И конечно, любовь, куда без нее. Чувство, такое неуверенное, не желающее себя обнаружить, что живет в главной героине, как будто всегда и было, но спрятанное в далеком укромном уголке и найденное внезапно, вызывает удивление и заставляет обернуться, взглянуть и вспомнить собственную жизнь. Любовь в этой книге, как что-то давно потерянное, любимое, закатившееся за диван. В такой момент смотришь на эту любовь и думаешь: ну ничего себе, как я могла забыть, как же я так долго жила без нее и с ней одновременно.

«Акулы никогда не нападают одновременно на двух людей в одном месте», — а люди?

После последней строчки роман приходится перечитать еще раз. Будьте внимательны к экзотическим заливам с кровожадными чудовищами, как объясняет автор, «ведь мы называем человека, который говорит сам с собой или с вымышленными личностями, ненормальным или же сумасшедшим».

Эта проза, как прыжок в лифте из воспоминаний героев, она заставит читателя начать оборачиваться чаще в его реальной жизни, ведь никогда не знаешь, что будет позже, когда погаснет свет.

Арина Радионова, арт-критик

1

Яблочный пирог ― это не про меня. Хотя в воспоминаниях я еще чувствую его вкус, то, что я помню о яблочном пироге, нельзя назвать вкусом еды ― это, скорее, вкус тепла и гармонии, смешанного с беззаботностью, какая бывает только в ранние лета, несмотря на возможные финансовые трудности, а порой даже бедность. В детстве это все ничего не значило ― это была всего лишь жизнь, с солнечными лучами, радостью от новых фиолетовых мокасин и найденной на помойке ничего такой, еще вполне, модной курточки. Чтобы было понятно ― это хорошие воспоминания ― для детства деньги и другие материальные заботы важны только тогда, когда это плохое детство. А для хорошего детского детства главное, чтоб брат был, парочка приспешников, с которыми ты проигрывал взрослую жизнь, маленькая коробка с личными вещами, которую умри, но не открой никто другой, кроме маленького владельца, да старые, вовсе не любимые и, скорее всего, порванные сандалии.

Еще для будущего человека важно, чтобы приспешники, о которых говорилось выше, были примерно так же счастливы в своем маленьком, таком хрупком и коротком детстве и понимали детство так же правильно, как и ты, иначе беды не избежать… И многие не избежали. Они, возможно, только лет через двадцать поняли, что не избежали. Возможно, через тридцать, а возможно, и не поняли, что не избежали, только вот это знание и понимание ничего не меняет. Случившееся случилось навсегда, потом ты можешь защищаться и говорить, какой ты вполне даже хороший человек, и с тобой вряд ли можно будет поспорить. Наверняка в памяти у каждого всплывет множество картинок, эпизодов из документального кино, рассказов о поистине плохих людях. Вот только это ничего не меняет: случилось неизбежное. Одно успокаивает: ты не один, и это не точная наука, хотя что может быть точнее, бетоннее жизни и справедливой несправедливости. Многие могут возмутиться, услышав о несправедливости справедливости, и с ними нельзя будет поспорить, и только жизнь железобетонно кричит и дышит в трубы, издавая лязг, который вызывает галлюцинации ― она повествует о том, что это не важно… Неизбежное случится. Скорее всего, вам тогда покажется, что и это несправедливо, но тогда где справедливость, каким законам следовать, чтоб справедливость, так намертво стоящая у нас перед глазами, всегда восторжествовала? И если вы следовали своим понятиям справедливости и получили несправедливость в ответ, то, может, вы все-таки допустите, что справедливость несправедлива?

2

Жизнь после восемнадцати для меня представляется сумерками. Нет, вовсе не потому, что все в ней так плохо и уныло ― просто сумерки и темень я вижу намного чаще дневного света. Это то, что я вижу, когда выхожу из дома, и то, чем меня встречает мир, возвращаясь с работы. Мне это порой даже нравится, в таком ритме кожа состарится не так быстро из-за того, что она не избалована или не сожжена солнечными лучами. Ее бледный цвет придает мне ветхую романтику, не совсем в ногу со временем, во всяком случае временем, в котором я живу, но вполне в ногу с другим, более подходящим временем, тем, с которым я часто и молча общаюсь; оно поступает так же ― молчит.

Так, шаг за шагом приближаясь к дому, я размышляла об отрывке репортажа из новостей, увиденного по телевидению. Речь шла о научном исследовании бессмертия, его финансировании, вернее о его нефинансировании, и о том, что это довольно серьезная штука и что, возможно, человечество, через какие-то десятки лет уже будет иметь в распоряжении данное зелье.

Часто информацию, которую я слышу, воспринимаю не сразу, так как иногда я уже нахожусь в размышлении о чем-то другом, тогда новая информация как бы ложится на полочку и ждет своей очереди, дозревает или размораживается после заморозки ― так и в этом случае. Вспомнив о том репортаже вечером после трудового дня, глотая уже почти морозный воздух ― что-то как будто дернулось внутри меня, как будто щелкнуло ― я словно увидела новый цвет, какого ранее не видала. Говорят же, что некоторые животные видят другие спектры цветов, вот и я словно стала таким животным, и тот темный вечер, мой темный наряд, ворсистые рукавички вдруг приняли необыкновенный цвет. Шарнир двинулся, этот сдвиг не задвинешь, и я поняла, насколько важна моя жизнь, и одновременно с этим пришло осознание того, что она обязательно закончится. Это было неприятно. Смотря на все происходящее со мной как бы со стороны, видя себя, то что я делаю, уже сделала, я все никак не могла понять, зачем бы кто-то искал продления моей жизни, и ужаснулась от того, что даже я бы не стала. Вовсе не потому, что я не люблю жизнь, просто ЗАЧЕМ? Незачем, никто не станет. Но они же ищут, возможно, для кого-нибудь другого ― нет, наверняка для кого-нибудь другого, но все же ищут, зачем?.. Но вот для чего кто бы то ни был хотел бы продлить мое существование? Для того, чтобы я продолжила то, что я делаю ― дольше смотреть телевизор, жалеть себя, создавая вид своей собственной важности, которая на самом деле даже не важна мне самой. Так я пришла к тому, что не живу.

Вдруг свист пронесся в моей голове, и уже реальная смесь цветов в виде красного, желтого и зеленого радугой закружили вокруг, в сумерках они красиво отражались от мокрого асфальта, перенося меня в реальность. Я замерла, думаю, что на тот момент перестала дышать ― наверное, литр воздуха с громким вздохом остался в моих легких. Незаметно для самой себя я стала переходить дорогу, где чуть было не лишилась все той же жизни, которая стала предметом моих размышлений. Вывод один: жизнь не думают, ее живут.

Водители автомобилей смотрели на меня так, будто не рады, что я осталась жива. Зато лично мне стало намного теплее из-за прилива крови от испуга ― так я, вспотевшая, спешила перебирать ногами, чтобы попасть домой. Но каждый шаг мне давался уже не машинально, и как бы странно это ни звучало, но я знала о КАЖДОМ своем шаге, я как бы шла в ногу с собой, мысли были сбалансированны, некая свобода посетила мой разум ― то редкое чувство внутренней свободы, о котором я только слышала, но никогда не испытывала ранее.

Я понимала, что мне нужно поспешить, для спешки у меня было несколько причин: во-первых, уже поздно, на улице темно и, как принято считать, небезопасно; во-вторых, холодно, хотя и не настолько, чтоб я упала и замерзла насмерть; нужно поужинать, посидеть у телевизора, пораньше лечь спать, так как уже и так понятно ― завтра на работу. Я так и поступлю, в этом не нужно сомневаться, я не брошу вот так все и не изменю свою жизнь в корне, уехав в Африку, став исполнительницей песен на испанском языке. Но то, что произошло в моем сознании, для такого маленького человека, как я ― это как высвободиться из рабства, вот только, что с этим делать? Мои кандалы сняты, а вот привязанность к хозяину… меня никто не учил быть свободной.

Итак, возвращаясь к размышлению о бессмертии и ввиду той встряски на дороге сразу после того, как я подумала, что не живу, я поняла, что нахожусь здесь, потому что должна жить, это моя прямая обязанность, а я делаю все, что угодно, но только не это. Так мне безумно припекло жить. И снова старая привычка берет верх, и мне, вместе с желанием жить, стало до слез себя жаль, теперь из-за того, что столько времени не жила, и я почти остановилась: между глазами, там, где начинается нос, стало пощипывать ― это случается, когда слезы одолевают без спросу. Я ловко сжала большим и указательным пальцем правой руки этот участок носа, чтоб остановить непрошенную грусть. И тут же перестала, это было смешно до идиотизма. Я заулыбалась с красными глазами на мокром месте от того, что поймала себя на горячем ― до чего же я походила на идиота… В этот момент мне встретился сосед, с которым я машинально поздоровалась, так как уже находилась в двух шагах от подъезда нашего многоподъездного двухэтажного дома. Дизайном здесь и не пахнет, зато пахнет супом. Я почти молилась, чтоб он не стал интересоваться, откуда такая мина в такое время… даже не представляю, что и как бы мне пришлось ему объяснять… И он не стал.

Как всегда, едва касаюсь засаленной подъездной двери ― меня это не отвращает, я всегда так делаю ― поднимаюсь по лестничному пролету, на первый этаж. Единственное, к чему за несколько лет я не могла привыкнуть, так это к ступеням: у них нет острых углов, они выше обычных среднестатических ступеней, ногу приходится подымать на непривычную высоту, и там, где одна ступень становится другой, появляется округлость, в каждом случае немного разная, это придает им особый неряшливый и ветхий вид. Словно ребенок лепил их из пластилина.

Ну вот я и дома. Моя дверь тоже отчасти засаленная с внешней стороны ― обычно я такого не замечала, но сегодня это открылось моему взору, и я подумала, а почему бы мне это не исправить, ведь дверь не виновата, что это ее внешняя сторона. Войдя вовнутрь я с неким удивлением обнаружила, что другая сторона двери не особо отличается от внешней ― мой внутренний голос почти возмутился и хотел кого-нибудь обвинить в данной халатности, но потом он понял, кого ему придется обвинять, и тогда он быстро успокоился. На этой ноте я пообещала вымыть эту несчастную дверь ― это, наверное, первый раз после ее установления кто-то так долго размышлял о ней. Снимая с себя верхнюю одежду и обувь, я вдруг заметила, сколько на мне мягких тканей, никакой кожи или заменителя, ничего гладкого или блестящего, все натуральных оттенков, приятное на ощупь, даже сапоги сделаны из ткани, а когда проводишь по ним рукой, чувствуется мелкий ворс. Не знаю точно, зачем мне эти наблюдения и почему я обратила на это внимание, но это было интересное открытие обо мне и для меня.

Переодевшись в домашнее, я присела на край дивана, на тот край, которого я обычно совсем не касалась ― на миг мне показалось, что я в гостях, будто на меня кто-то смотрит, наверное, это и называется «вне зоны комфорта»; для меня, оказывается, зона комфорта заканчивается там, где появляется чувство открытости, чужих глаз, невозможности скрыть все, что хотелось бы, а хотелось бы скрыть все. Вот человек интересный зверь ― может жить на своих двадцати квадратах, присесть на диван и тем самым выбросить себя из зоны комфорта; какой же он все-таки уязвимый, вовсе не бесстрашный. Честно говоря, меня немного вымотало мое открытие, я устала все видеть иначе и решила ничего не готовить на ужин, просто подогрела позавчерашний суп, насытилась и легла на диван. В квартире, кроме меня, никто не живет, я одна, хотя и не считаю себя одинокой. Включать телевизор не хотелось, не хотелось слушать чужие мысли, своих было достаточно, и они были вдоволь занимательными. Сон овладел мною, от усталости я провалилась в него, как со скалы ― не так уж и легко оказалось жить целых два часа.

3

Эта зима выдалась на удивление теплой ― это конечно хорошо, особенно для бездомных, но в то же время это создает атмосферу определенной серости, какая бывает в основном осенью. Часто можно было наблюдать дождь, потом это преобразовывалось в нелепый снег, гололед стал частым гостем на улицах страны.

Новый год я отмечала в компании своих коллег: мы все люди физического труда, так что изысков общения и еды ждать не приходится. Я работаю в одном комплексе, который занимается ремонтом разных вещей ― от фена до автомобилей. Когда я называю это место комплексом, то просто стараюсь себя приободрить, а на самом деле это гаражи, обыкновенные три-четыре гаража, выкупленные нашим хозяином поочередно. Вот там и происходит все действие: один работает как автосервис, остальные забиты всяким механическим и электронным хламом, иначе говоря, техникой. Некоторые клиенты никогда больше не увидят свой любимый холодильник или миксер. Но в основном работа идет неплохо: парни, которые непосредственно занимаются ремонтом, башковитые, иногда мне даже кажется, что им нравится то, чем они занимаются. Миша, так зовут одного из автомобильных механиков, кроме его излюбленных карбюраторов, может отремонтировать все на свете, кроме, конечно, маминого блендера ― это такая известная болезнь, как у психологов, например: другим помогают, даже деньги за это берут, а это признак самоуважения и веры в свои силы, но в своей голове порядка нет.

В нашей не самой дружной, но все же душевной компании работает шестеро мужчин и только две девушки, одна из которых ― это я. Моя же задача пособничать ― скорее всего, эта профессия называется разнорабочий. Я вижу себя некой смазкой, как молочный шоколад для крупных орехов в шоколадном батончике. Ну, допустим, подносить ключи, подметать, складывать разбросанные инструменты, структурировать бытовые приборы так, чтоб их ремонтировали в срок, и, когда приходит нужная деталь, напоминать Костику, чтоб тот вернулся и закончил начатое; возможно это все не так сладко, как нуга, но по своей функциональности я нахожу в нас сходство.

Вторая девушка ― бухгалтер Оля. Оля настоящая девушка, она не берет на себя много, но выполняет свою работу хорошо; мне всегда хотелось быть немного Олей ― немного медлительной, ногти всегда чистые; мои ногти тоже чистые, но не так как у Оли: у ее ногтей есть форма, блеск, от них прямо веет усидчивостью и терпением, спокойным камышовым бытием. А что, вполне возможно, что Оля в прошлой жизни была камышом, это бы легко объяснило ее равномерную, покачивающуюся походку. Меня всегда очень удивляет тот факт, что она одна, без пары ― со мной все ясно, но Оля… Она словно создана для отношений, размеренной жизни, да и взгляд у нее такой же, ее даже можно назвать приятной, мы хорошо ладим, но друзьями нам не стать. Скорее всего, это называется хорошей коллегой. Нас объединяет серьезное отношение к работе, отсутствие стабильной личной жизни. Пропастью между нами служат жизненные приоритеты и темпераменты: я рыжая белка, а она белый писец. Возможно, в реальном мире эти два вида животных и не отличаются уж так друг от друга, но в моей голове все именно так, и я почти уверена, что многим людям тоже понятно данное сравнение.

На жизненном пути нам встречаются опасные люди. Опасные не в том смысле, что они станут нападать на вас, стараться причинить вам физическую боль или разрушить жизнь ― таких, как правило, не отличишь, пока не станет поздно. Я об опасности под названием неизвестность. Знаете, с таким человеком часто подбираешь слова и не можешь предугадать, каков будет его следующий поступок. Для меня это как лотерея, только без выигрыша и проигрыша: чаще всего такой человек и не делает ничего эдакого, суть в том, что непонятно, случится это или нет, и когда. Общение или отношения с таким человеком как купаться в океане где-то в Австралии под постоянной угрозой стать обедом для акулы или всяких там убийственных суперживотных.

На самом же деле людей, подвергающихся нападениям акул, очень мало, это число ничтожно мало, гораздо более вероятно, что вас укусит комар, занесет заразу в организм, и вы умрете, так и не узнав, что причиной тому стал комар. Но океан манит своей величественностью, запахом и неизвестностью, мыслью о том, какой же все-таки разнообразный мир находится под нашими стопами, и, скорее всего, вы его так никогда и не увидите. Скорее всего, вам никогда не придется столкнуться с акулой или золотой рыбкой. Вот о каком человеке я говорю. Этот тип человека отличается от того типа, с которым тепло и уютно, который не представляет опасности. Он как бассейн ― тоже вода, возможно, даже соленая, если хотите; купание там также доставляет удовольствие, вот только бассейн ― не океан, с бассейном все ясно. И есть люди, находящиеся в ужасе от океана и всегда предпочитающие ему бассейн, а есть такие, кто любит и то, и другое. Иногда хочется просто откинуться на спину и полежать на воде, не страшась услышать что-нибудь сверхъестественное, расслабить мышцы, закрыть глаза и побыть в невесомости. А иногда хочется покачаться на волнах, чтоб они хорошенько побили тебя о песок, сбивали с ног и уносили на сотни метров. Так вот Оля ― бассейн. А вот Миша ― океан.

4

В четверг к нам приходил клиент со своей женой, как оказалось, он иностранец, родители русские, но сам он родился заграницей. Его мать оказалась там во время войны, жизнь, к счастью для нее, сложилась неплохо, ей встретился хороший парень, они поженились и завели детей. Наш клиент один из них; пять лет назад ему вздумалось посетить родину своей матери, которая померла от болезни. Ну, собственно, ничего необычного не произошло: приехал, нашел женщину, радуется жизни, на вид ему лет сорок восемь. Он и его жена ― оба отличались от местных: слишком уж новая у них одежда, и глаза исполнены жизненным оптимизмом, разговор раскрепощенный, но приятный.

Поломка была не серьезная, просто нужно было перемотать моторчик на фене жены. Это заняло около сорока минут, пара решила подождать, оформляла их я, так что разговорились, и, слово за слово, товарищ поделился своими детскими воспоминаниями, теплой вышла беседа. В одной из таких историй он спросил меня, улыбаясь, на языке, исполненном акцентом, но все же очень разборчиво, помню ли я, как ребенком, катаясь на лифте, мы с друзьями, прыгали одновременно, чтоб тот остановился. Мужчина так по-доброму улыбался, ожидая моего ответа, мне искренне не хотелось его разочаровывать, и я ответила:

― В моем доме не было лифта, это было редкостью, во всем городе, возможно, только в десяти домах они были установлены, да и в чужие квартиры я не ходила, нельзя было, так что нет, я не прыгала в лифтах.

Думаю, я все же остановила его ностальгический поток. Мне не было от этого приятно, но и грустно не стало.

Через два дня мне нужно было поехать в офис, который занимается поставками деталей для электроприборов; он располагался на десятом этаже в здании с лифтом, я вошла в лифт, и мне вспомнился недавний разговор с клиентом, и я подумала, почему бы не подпрыгнуть; вспомнилась его добрая улыбка ― видно было, что ему нравилось так делать ребенком, но затея мне показалась не интригующей, и я не стала.

Так я поняла, что детство кончилось. Нет, я об этом и раньше знала, только весомых аргументов, подтверждающих это, не было, а теперь есть.

Войдя в офис, я поздоровалась ― меня там знают, хоть я и не вхожу в дружеские отношения ни с кем из наших поставщиков, я все же помню их имена и стараюсь быть вежливой; часто мне кажется, что я для себя стараюсь: им от этого ни холодно, ни жарко, ведь я могла бы быть самой задиристой клиенткой, а они все равно бы реагировали безразлично, машинально, что ни говори, а это, наверное, талант быть безразличным, сколько лет уходит на то, чтобы виртуозно им овладеть? Когда я только пришла на эту работу четыре года назад, эти ребята уже тогда знали в этом толк. Иногда перед зеркалом дома я пыталась изобразить такое же безразличное выражение лица, несколько раз у меня даже вышло, но запечатлеть его на долго требует больших усилий, может, потом… Я вовсе не сержусь на них, так даже легче, тем более один человек среди них все же живой. Он не совсем из этой компании, он юрист, а также работает в полиции, если я не ошибаюсь, младшим детективом. Юра, так его зовут, он не то чтобы сверхэмоционален, просто его лицо может принимать человеческие гримасы в зависимости от ситуации, и отвечает он порой открытыми предложениями ― мы с ним неплохо ладим. Мне приходится время от времени носить ему разные документы или консультироваться по некоторым вопросам, например, о пожарной безопасности, тогда, когда проверка приходит: бизнес-то у нашего хозяина легальный, поэтому нужно знать, что к чему, чтоб, во-первых, нам следовать правилам и, во-вторых, следить, чтоб проверка им следовала так же. Редко, но случалось мне встретить Юру на улице, так мы даже слегка улыбаемся друг другу, обмениваясь приветствиями. Это приятно. Он в основном вежлив и воспитан, говорит по делу, замечает детали, в общем, мастер своего дела.

По дороге домой мне нужно было заскочить в гаражи, отнести детали, и я свободна. Я думала о жене того клиента, что в детстве прыгал в лифтах. Выглядела она младше него, но не намного, я бы дала ей лет 39—40, но лицо свежее, немного смуглое, здоровое, совсем не похожа на меня. Волосы у нее были собраны в тугой хвост на затылке, черного цвета, складывалось впечатление, что она их не красила, но это вряд ли ― наверняка седина была бы заметна. У меня же каштановые, мягкие, немного кудрявые волосы; она выглядит как роковая женщина, а я ― как первая любовь, возможно, слишком бледная для вечной любви. Во время того, как тот мужчина купался в своих воспоминаниях, его жена была не столь возбуждена, мне казалось, ей это даже не интересно. Здесь я могу предположить, что его тревожат и будоражат ностальгические моменты оттого, что он далеко от родины, все-таки он был рожден не здесь, и вместе с тем это земля его покойной матери: так и складываются ниточки его сознания, выдергивая из памяти светлые моменты, связанные с его беззаботным отрочеством, когда семья была крепка и здорова, счастье состояло из тарелки супа, птиц и деревьев, лифтов и друзей ― все казалось неизменным и бесконечным, дни рождения ожидались с нетерпением, праздновались без тени грусти и тайных сожалений, а Новый год врывался запахом ели, мандаринов и дарил восторг нарисованными открытками.

Я справилась со своим заданием ― Костик кивнул в знак благодарности или просто так, я попрощалась и поспешила на автобус: сегодня мне не хотелось гулять, хотелось побыстрее попасть домой, как будто меня там кто-то ждал ― я сама себя там ждала, только домашняя.

5

Когда нам выпадали одинаковые смены с Мишей, часто случалось, что мы шли на работу вместе, потому что жили в одном направлении. Скорее всего, в такие дни накануне Миша выпивал с друзьями или еще с кем, так как был не за рулем. Мне легче с людьми говорить на отвлеченные темы, я не чувствовала неудобства рядом со своим коллегой, но все же мы так и не смогли стать настоящими близкими друзьями. Меня это даже радовало: так приятно быть просто товарищами и не особенно переживать друг за друга, не обязательно дарить особенные подарки, бритвенного станка или бутылки вина всегда достаточно. Так и в этот раз мы говорили о всякой чепухе ― это отвлекало от неприятного ветра, пытающегося проникнуть прямо под шарф. Мы обсуждали опасности, подстерегающие людей в повседневной жизни: он говорил о стройках, падающих сосульках, крутых ступенях, а я, как всегда, говорила об Австралии, ее акулах, крокодилах, и суть заключалась в том, что акулы съедают пару человек в день по всему побережью, а это огромная территория, и выглядят эти хищники достаточно устрашающе. На что Миша фыркнул, что ни за что на свете ни стал бы заходить в открытый океан, на что я сказала, что нужно всего лишь притаиться на пляже и ждать, пока акулы съедят двух людей, статистика ведь вещь упрямая, а потом смело устремиться оседлать непослушные голубые волны. Или же идти купаться в то время, как одна из таких рыбех станет нападать на первого человека ― я что-то не припомню новостей, в которых бы акулы в одно и то же время нападали на нескольких людей в одном и том же месте. Мише было не привыкать слушать подобные вещи, и мне нравилось, что он все правильно воспринимал: он кинул на меня взгляд с одним прищуренным глазом, старался это сделать как можно строже и высокомернее, но улыбка предательски его подвела.

Это хорошо, что можно выражать свои чувства или мысли, глупости ― редкие люди способны адекватно реагировать на такие вещи. Общество не учит нас быть чувственными, оно учит нас об этом говорить. Это все только слова ― излишняя доброта, искренность, их выражение равно недоразвитость, полоумие, розовые очки, нетрезвость мысли и даже опасность. Для того, чтобы убедиться в этом, достаточно лишь один раз пойти по улице на работу (если вы, конечно, живете на разумном расстоянии) во время дождя с хорошим настроением, которое бы передавалось на вашем лице, отражалось в виде легкой улыбки и довольных глаз, как у кота. Тогда без труда можно представить себе, какое отвращение вы бы вызвали у прохожих. Я пробовала, и все время пыталась подавить свое хорошее настроение, чтоб соответствовать. Это было не настолько неприятно: честно говоря, меня переполняли только самые положительные эмоции ― такое случается; мокрому обществу вокруг было не понять, но я все-таки ― это я, так что мне не привыкать. Но, возвращаясь к возможности выражения чувственности, хотелось бы отметить, что окружающими это было воспринято с некоторым раздражением, а порой и жалостью.

Автобус остановился, и мы зашагали в сторону гаражей. Эти несколько сотен метров самые приятные, а все из-за того, что меня, да и не только меня, всегда встречали дворовые бездомные собаки, более совершенных и теплых существ не стоит и мыслить. Эти хвосты… и как они только умудряются мотать ими с такой силой, что один хвост визуально превращается в несколько, при этом корчить такие умные, несчастные и в то же время радостные морды… разнообразие расцветок, размеров ― вид этого действия совершенно совершенный в своей несовершенности. Миша не был в таком же восторге от этого, но собакам на это наплевать, они из другой вселенной ― отдают все, не прося и не ожидая ничего взамен, каждый раз абсолютно искренне удивляясь, если получат всякие домашние отходы к завтраку. Еще удивительно, что так добры они именно к людям, ведь можно наблюдать, что к друг дружке они бывают достаточно жестоки. И вот первая кость летит в сторону, псы бросаются за ней, а кто поумнее ждет следующей, за нее бороться нужно меньше, так как меньше конкуренции.

Оля еще не пришла, но должна была появиться с минуты на минуту. Зато хозяин Борис Романович уже на месте: между собой он был просто Романычем, и еще некоторые его называли просто Борей, только не я; я уже говорила о том, что предпочитаю дистанцию, вот только не все это понимают и с первых минут стали меня назвать на «ты» и по сокращенному имени ― это не страшно, спустя четыре года это вполне нормальный исход событий.

Романыч начал что-то говорить, сбивчиво, но понятно, впрочем, оратор из него был не лучший, этого и не требовалось. Но следует отметить, когда Романыч так долго и политкорректно пытается выразить какую-либо мысль ― следует дослушать. Закончил он так:

― Ну, вы поняли, я пошел.

Суть заключалась в том, что завтра с утра он начнет проверку, и я невольно окинула взглядом весть технический хлам, собранный по десяткам полок, доходивших до самого потолка ― а гаражи были рассчитаны на грузовые автомобили, что примерно будет равняться двум этажам в хрущевке ― и мой мозг официально отказался об этом думать; его вывод был примерно таким: завтра начнется завтра, и послезавтра завтра закончится. Не очень красноречиво, но за пару десятилетий мой мозг стал мне родным, и я склонна идти ему на уступки. Миша, Костик, Оля, уже подоспевшая к этому времени, и остальные были в похожем замешательстве: вдруг все заговорили о реформах в организации рабочего процесса, о его недостатках, и все как-то очень отрешенно, как будто это происходит не по нашей вине. В общем, ситуация неприятная, но не критичная; сейчас я стала гадать, кто завтра внезапно заболеет за свой счет ― единственное, что я знала, так это то, что этим человеком не смогу быть я. Я же смазка и нуга, которая скрепляет четыре гаража.

День прошел нормально: Оля подготавливала документацию, я пыталась отделить одну технику от другой, структурируя ее по датам и степени поломки.

Я шла домой медленно, не пользуясь транспортом, как будто оттягивая завтрашнее утро ― просто не хотелось копаться во всем этом барахле и оправдываться, что это само собой так получилось. Дорога проходила через речной вокзал, на мне были шарф, шапка и капюшон, дождя не было, но влажность все же присутствовала, от этого асфальт немного блестел. Справа от меня располагался пирс городской реки, а слева ― сам вокзал; сейчас немноголюдно, пахнет рыбой, небольшой рынок неподалеку уже не работает, но торговцы все еще занимаются своими делами. Я по-прежнему шла медленно, единственное, что меня подгоняло, так это особенности разнообразия рыночных запахов: это такие запахи, какие обычно можно почувствовать на вокзале ― еда, смола, рыба, смрад человеческого тела, ржавчина. Кое-где были компании людей, то ли ждавших ночного парома, то ли ночующих здесь. В это время, около восьми, таких, как я, здесь почти не бывает ― обычных жителей города, кто никак не связан с самим вокзалом ― меня, наверное, даже можно было отличить по запаху, вернее, по его отсутствию. После самого здания вокзала начинался тот самый рынок ― мне нужно и его пройти, а затем повернуть налево. Я знала эту местность: днем здесь обычно оживленно, но сейчас спокойно и тихо, даже немного не по себе ― много железа, мрак, редкие голоса, шуршание. Как только я зашла за здание вокзала, я увидела, что между ним и рынком стоял самодельный ларек, скорее, железный стол с навесом, он освещался, выглядел, как корабль во тьме, и торговал чем-то вроде попкорна, арахиса ― мне это показалось странным, я имею в виду, что вся атмосфера данного места не располагала к такому повороту событий, но я все же подошла, подлетела словно мотылек на свет:

― Почем арахис?

― Стакан за 5 отдам.

― Давайте.

Запах арахиса меня озадачил, но он был теплым и вкусным. Так я направилась через рынок, арахис стал мне неплохой компанией, он согревал мои руки и создавал эффект занятости. Все-таки странный ларек.

Хоть эта территория и была пронизана разнообразными запахами ― воздухом, казалось, не надышаться ― мне очень нравилось находиться в компании арахиса и очень не хотелось попасть в компанию стен; мне вспомнилась моя дверь, которую я так и не помыла ни снаружи, ни изнутри, и мне стало немного неловко, но как это было бы ни странно, это беспокоило меня больше, чем завтрашняя проверка на работе ― настолько мелочной для меня было это действие по отношению к моей жизни, да что там жизни, по отношению к этому вечеру, внезапно прекрасному в определенном смысле.

Но эта прогулка не могла длиться вечно, и вот я уже на подходе к своему дому, делаю вдохи поменьше, не такие глубокие, готовлюсь к затхлому подъезду, уже достаю ключ от входной двери ― я дома. Снимая обувь, я внезапно услышала жужжание дрели, вероятно сосед пытался что-то отремонтировать в ванной комнате и выбрал столь подходящее время для сверления. Но меня больше озадачило не это: звук, который издавала дрель, был настолько мощным и находился как будто в моей комнате, таким образом он выбросил меня из приватного пространства моей квартирки, прямо-таки высверлил из моей берлоги ― появилось чувство, словно стены рухнули и все мои пожитки предстали перед окружающими людьми, и в то же время перед мной предстала вся убогость моего жилища. О, как бы я не хотела, чтоб весь мир видел, как я живу; только стены способны сохранить гармонию, только они всегда служили стражей моего мирка, не будь их ― все остальное стало бы просто предметами, никак не связанными между собой, и как бы тогда я объяснила свою потребность хотя бы в этих двух старых тряпках, валяющихся в прихожей, играющих роль коврика, или нового пластмассового половника между другими железными кухонными приборами, или почему та кастрюля за несколько лет стала совершенно черной с внешней стороны ― я то знала, что это не грязь, все кастрюли со временем становятся такими, это их судьба. Но в общем-то у меня не так уж и много всякого: комната не захламлена и чистая настолько, насколько чистыми могут быть вещи этого возраста. Материалы, из которых изготовлена мебель и разные занавески, покрывала ― непременно натуральные, и со временем года впиваются в них запахами человеческой жизни, тем более, если такие материалы находятся в помещении, поэтому всегда, приходя домой, я чувствую не очень броский аромат древности; я замечала, что он присутствует в большинстве квартир и домов старой планировки. Интересно, если задуматься о том, что через десятки лет все эти ветхие здания будут снесены и на их месте вырастут новые районы, постройки из современных материалов, как тогда молодые люди узнают об этом запахе, поймут ли они его, повстречайся они его где-либо… Мысли уносили меня далеко вперед, и я просто сидела и пила зеленый чай, немного сгорбившись, скрестив ноги, подогнув их под стул, двумя руками обхватив теплую кружку ― я просто ждала, когда этот шум перестанет выталкивать меня из дома. Я и представить себе не могла, как можно прилечь на кровать под эти звуки, сейчас я хотя бы сидела: в таком положении без ощущения частной территории было вполне сносно, ведь люди в общественных местах могут сидеть и пить чай, это вполне естественно, но кто же лежит на кровати в присутствии других, какое такое место это бы допустило, за исключением больницы ― в больнице, как известно, никто не чувствует себя как дома, больница ― это такой антидом. Там из стражей твоего пространства была только кровать, а это гораздо меньше стен. Так я обрадовалась по-новому своим стенам. У соседа наверняка случилась небольшая перепланировка или поломка, так как он сверлил около 15 минут, не более, потом стало тихо. Этот дом расположен не очень близко к дороге, школьный стадион находится вообще кварталов за семь, так что после оглушающей дрели тишина стала новым и единственным звуком на какое-то время. До тех пор, пока телефон не напомнил мне о том, что, кроме меня и моих стен, в этом мире еще существует жизнь. Звонила Оля:

― Привет, не забыла о проверке? ― легко спросила она.

― Привет, да нет, а что, нужна помощь? ― ответила я, даже не стараясь изобразить беспокойный голос.

― Даже не знаю, я переживаю немного, может, придем завтра пораньше, проверим, нет ли просчетов с техникой, доходами и расходами. У тебя ведь сохранились квитанции от поставщиков деталей? ― лепетала Оля.

― Конечно, я поищу, все будет хорошо, не беспокойся. Во всяком случае, за себя я уверена, ― постаралась я успокоить нашего бухгалтера, я так и думала, что она станет все усложнять, такие девушки ко всему будут так относиться, а я просто не хочу показаться безразличной к чужим переживаниям, поэтому вежливо поддерживаю разговор.

― Я на это очень надеюсь. Спасибо, а как ты вообще добралась, сегодня погода не очень летная, а я слышала, что ты собиралась идти домой на своих двоих, все хорошо?

― Все как обычно, ― Оля милая, и я, невольно, попыталась искренне ее поддержать. ― Ладненько, тогда до завтра, я приду пораньше, как ты и просила, посмотрим, насколько все плохо, ― игриво ответила я, и положила трубку. Мне неловко долго любезничать по телефону с такими девушками, как Оля ― я просто не знаю, что говорить, для меня это скорее неловкая ситуация, чем приятная беседа.

В то же время я понимала, что если у Оли не все в порядке с документацией, ей есть о чем волноваться: Романыч хоть и не мастер красиво говорить, но гаражи он как-то потихоньку отхватывал, четыре года назад у него было всего два, теперь четыре.

6

Утром я снова шла пешком через речной вокзал, в это время там все иначе: утро хоть и называется утром и у кого-нибудь может ассоциироваться с лучами света, но в моем случае это по-прежнему темное время суток, а солнце начнет подыматься только минут через двадцать-тридцать, и только через час, возможно, настанет утро, воспетое поэтами, я часто его вижу, оно действительно прекрасно. Разница между утренним привокзальным рынком и ночным ― в оживленности, люди здесь с полной мощью врываются в новый, такой же как вчера, день. Нельзя сказать, что здесь, как в мультфильме про семерых гномов: кто-то весело насвистывает и организовывает рабочий процесс с завидным новаторством, выстраивая рабочих в шеренгу от низшего звена к наивысшему, обеспечивая высокую продуктивность, а девушки и женщины с улыбками занимаются своими делами, но нужно отметить, что румянца и укладки волос им не занимать ― на рынке это самое то. Мужская работа от женской здесь отличается, может, только тем, что в грузчики женщине уже не пробиться ― слишком высокая конкуренция, а в остальном, возможно, только укладка и отличает здесь мужчину от женщины. Вот такой сказочный речной вокзальчик. По утрам рыбный запах здесь наиболее свеж, я думаю, что работа с рыбой ― это особенный талант, заключающийся в том, что у вас, как бы там ни было, выходит свыкнуться с этим специфическим ароматом, так как рыба на рынке по какой-то причине отличается своим запахом от рыбы в супермаркете, я это много раз замечала. Здесь можно иметь дело не только с просто мертвой рыбой, но с уже очень-преочень давно мертвой рыбой, и мне можно поверить на слово, эти два вида рыбы имеют два вида запаха. Обладатели данного таланта уже абсолютно точно осознают, что это не только их работа, но уже устоявшийся, навсегда засаленный, пронизанный речными ароматами стиль жизни.

А я еще не нашла свой талант ― даже за четыре года я все еще не могу отнести себя к разряду профессионального разнорабочего, я все еще мыслю это своей подработкой. Это, наверное, схоже с курильщиком, который курит уже по пачке в день пятый год и все никак не запишет в графе вредные привычки в анкете на новую работу ― курение. Затем очень быстро приходит осознание, апатия, а затем часто он предпринимает попытки бросить, придумывает способы отвлечь себя ― у некоторых выходит, у некоторых нет. Вот я, наверное, на этой стадии осознания своей подработки как постоянной работы, и теперь думаю, как так получилось и что с этим делать.

Было еще совершенно темно, когда я попала на работу, пройдя сквозь стаю диких собак, одаривших меня своей инопланетной любовью. Волосы были слегка растрепаны и, как всегда после шапки, пушились как у ребенка, я немного нервничала: с одной стороны, не хотелось помогать и сопереживать Оле ― у меня было много и своих забот, но я понимала, что этого не избежать, а с другой ― хотелось побыстрей с этим покончить.

Я приступила к работе, у меня был намеченный план действий, но я точно знала, что когда придет Оля, все рухнет, так как у нее будут свои мысли на этот счет, я, конечно, же не посмею отказать такой милой даме и сделаю всю работу за нас двоих ― даже если я несколько преувеличила, все равно суть от этого не меняется. План у Оли будет вряд ли, зато паника прибежит впереди неё, обреченные глаза ― все это характеристики такого типа людей, а остальные во избежание длительных успокоительных речей, растолкования ситуации, ободрений, просто все делают за них ― по какой-то неведомой мне причине это кажется проще. Вот и Оля подоспела, дух паники хоть и присутствовал, он был не настолько велик, я была готова к худшей ситуации.

Работа кипела, мои руки стали абсолютно серыми, кое-где со следами ржавчины ― эту часть переписи взяла на себя я, а Оля занималась бумажной частью, уж очень мне было жаль ее аккуратных ноготков, да я и быстрее справлюсь. Миша и остальные также уже прибыли и занимались своими делами, Романыч будет позже, до этого времени мы рассчитывали справиться с основными задачами. Я задумалась о времени и полезла на верхнюю полку за мелкой техникой, в раздумьях одну ножку от лестницы я поставила на какую-то тряпку и слой грязи, все это очень неустойчиво скользило, и как раз это скольжение заставило меня пробудиться от размышлений, но что я могла? Лестница уже покосилась в сторону, и мне оставалось только цепляться за воздух, делала я все это бесшумно, кроме одного писка в самом начале падения. На него-то и успел среагировать Михаил, сделать пару прыжков в сторону и героически спасти меня от перелома позвоночника. Чувство стыда и нелепости прихлынули краснотой к моему лицу, в этот момент у меня промелькнула мысль о том, как бы кстати было потерять сознание, это придало бы трагичности всей ситуации и выставило меня жертвой, нежели растяпой. Но, увы, мое сознание никуда не уплывало и оставалось устойчивым, в отличие от лестницы. Все выглядело совершенно не так, как у героев фильмов, когда красивую девушку с прической и идеальным макияжем, словно у принцессы, спасает молодой спортсмен, он стоит на одном колене, держа на руках хрупкое создание в шифоновом платьице, она одаривает его улыбкой, он отвечает взаимностью, проходит две минуты, они оба встают отряхиваются, мило хихикают и идут на свидание. То, что произошло со мной, можно бы было описать, если придумать антонимы к каждому слову к вышеописанной сцене ― это будет почти правдой. Мое лицо не только было без макияжа, но его перекосило так, что даже Миша скорее всего пожалел, что спас меня. Окружающие на секунду задержали дыхание, но после только окинули меня презрительными взглядами и отвернулись. Миша же сказал:

― Вот, и из-за таких как она, я должен каждый год заморачиваться на восьмое марта.

― В этот раз считай, что ты уже сделал мне подарок, ― попыталась реабилитироваться я.

― Точно, ― уходя, ответил он, и добавил, ― если кому что нужно, то говорите сейчас, после обеда я на рынок, завтра восьмое.

А что Миша? Он только ремонтирует, вести учет не его задача, да и помогать бы он не стал.

Прошло всего пять минут, а у Оли уже было такое выражение лица, словно она погибает, так что мы продолжили. Романыч пришел, поднялся в свой так называемый кабинет, через полчаса ушел Миша, завел машину и уехал. Затем я заметила, что Костик зашел к хозяину:

― Романыч, занят?

― Да, чего тебе? ― нехотя ответил он.

― Я тут подумал насчет проверки, с чего начнем?

― А ты что, еще не начал? Что, ты хочешь, чтоб я лично пошел и сделал за тебя твою работу? Где у тебя бок, знаешь? ― раздраженно кидал ответы Костику, по его тону было понятно, что ему самому эта проверка не по душе, но по какой-то причине так надо, после этих слов Костик закрыл дверь в кабинет, провел там пару минут и вышел.

А я думала, вот зачем Константин туда пошел, кто ходит с такими глупыми вопросами к начальникам, ведь наверняка Костя не настолько глуп, чтобы не понимать насколько нелепым было то, что он спросил у Романыча, а это все значит, что цель у него была другая, ему только нужно было завести разговор, а дальше придумать, как спросить что-то по-настоящему важное ― он просто с самого начала не знал, как начать. Но это только мои предположения. По Костикиному лицу не было похоже, что его особенно задели или расстроили слова и тон Романыча, ему, скорее всего, это было безразлично, так как в тот момент ему было важно совсем другое ― именно тот скрытый мотив, о котором я думала ранее.

Часто то и о чем люди говорят не является тем, чем они в действительности занимаются, или же тем, о чем они на самом деле думают. Даже задавая абсолютно невинный вопрос о совершенно повседневных вещах, вы, скорее всего, наткнетесь в лучшем случае на неискренность, но скорее всего вам просто солгут. Это как-то напрямую зависит от социальных ожиданий, от своего понимания себя, ведь часто, даже обманывая, мы верим в этот самый обман, мысля себя соответственно произносимым словам, но насколько действительность и наши действия соответствуют им? Даже самый добрый человек врет: возможно, он добрый, потому что он так о себе думает и сообщил об этом нам, возможно, его любовь к собакам для него является подтверждением абсолютной доброты. Поэтому вранье часто прямо зависит от понимания себя в данной ситуации: то, что должно быть верным сейчас в вашем понимании и будет соответствовать ситуации, и, скорее всего, станет ответом на ваш вопрос. И, опять же, человек, возможно, использует ложь не для того, чтобы намеренно сделать из вас дурака, он вполне серьезно считает, что говорит все верно, и усомнись вы в его словах, вполне можно наткнуться на ожесточенный спор и даже обиду, причем обиду искреннюю, она уже не будет ложью.

Здесь банальное выражение «весь мир ― обман» приобретает вполне практический смысл. Как говорить о том, что нормально, и о том, что не нормально, если невозможно рассчитывать на искренность, на правдивые суждения, ведь весь мир будет твердить о нормальности. Как о всех тех вещах, которые общепринято считать нормальными, но в то же время при каждом разговоре, даже при каждой мысли о разговоре есть значительная вероятность того, что истинные мысли будут скрыты, а зачастую просто-напросто подавлены.

Живя с обманом у себя в голове, обманывая самих себя, не желая принять себя, по-настоящему выслушать, можем ли мы говорить о нормальности? Ведь мы называем человека, который говорит сам с собой или с вымышленными личностями, ненормальным или же сумасшедшим? И допускаем ли мы возможность, что человек, будучи душевно здоров, совершит действие, перечащее общепринятым нормам нормальности? Тогда он получается ненормальным, следуя этой логике, значит, его самого можно назвать ненормальным, и значит ли это, что у него есть отклонения, или же он просто другой? Какой такой другой? Мы все люди, как кто-то может быть другим, он что, с другой планеты? Мы все прекрасно знаем, что нормально, тогда почему же он совершает ненормальные вещи, зачем? Значит, он ненормальный? Но кто такой ненормальный, кто такие эти ненормальные? В то же время мы все врем, но если мы знаем, что это ненормально, то почему совершаем эту тихую церемонии вранья, и не одиножды, но снова и снова; не пора бы нам согласиться с тем, что вранье ― это нормально, тогда нам не нужно будет врать и лицемерить хотя бы по этому поводу, и на одно вранье станет меньше.

Сложно жить, когда осознаешь масштабы лжи ― становится просто бессмысленно вести беседы, остается лишь потребность поделиться чем-то, но потребность обрести знания подавляется. И в нашем обществе настолько устоялась толерантность к обману и оправданиям, что это превратилось в грандиозный бизнес; мы все чувствуем, когда наш знакомый под 200 кг обманывает нас и себя, говоря о мистическом происхождении его веса, но просто гладим его по головке, тем самым мы поддерживаем его обман просто потому, что сами так же обманываем в ответ. Все эти разновидности обмана имеют самые разные названия, а все эти продуктовые, текстильные, косметические, спортивные, медицинские и др. компании уже даже не виртуозно используют эту данность ― говорить о политике я не стану, нет ни малейшего смысла, хотя бы потому, что просто добавлю неразберихи и обмана, так как не владею правдивой информацией, ею невозможно овладеть, можно опираться только на свой опыт и не закрывать глаза и уши и, что самое главное ― сердце.

И какая же черта между сумасшествием и нормальностью, когда речь идет, например, о ценности человеческой жизни, убийствах… Нормальным людям вполне понятно, что только сумасшедший способен отнять жизнь у ближнего своего. Но судмедэксперты с ними вряд ли согласятся: они говорят о другом, а главное, о том, что в большинстве случаев убийцы ― вполне вменяемые и нормальные люди, чаще даже пытаются притворяться сумасшедшими, дабы избежать строгого приговора. Но если те люди, которые убивали других людей, нормальные и здравомыслящие, совершают ненормальные поступки, можно ли говорить о том, что убийство ― это нормально? Или мы будем продолжать говорить об абсолютной ненормальности данного явления, как и об обмане, в то же время имея целую историю войн, систему правосудия, построенную на ненормальных поступках, политику и рекламу? Тогда отклонениями от чего является такое действие, если современная медицина находит мозг, восприятие себя и жизни в общем такого человека вполне в рамках нормы, что тогда не так? Ведь убийства обычно тесно связаны с отклонениями в психике, не так ли? Думать иначе было бы просто немыслимо, как нормальный человек пойдет на такое…

Человек, совершивший убийство, в социуме получает звание убийцы и, даже отсидев положенный срок, он с ним не расстается. Человек своровавший становится вором, употребляющий наркотики ― наркоманом, женщина, продающаяся за деньги ― проституткой. Даже если все это случится единожды, это название останется с ними навсегда, и даже если они полностью реабилитируются перед обществом и станут священниками, о них будут говорить, это отец Григорий, бывший наркоман или вор, это дизайнер Катя, в прошлом девушка по вызову. Что интересно, так это то, что человек, написавший одну книгу или стихотворение, не является писателем, таксист, сменивший работу, перестает быть таксистом, муж, который развелся со свей женой, становится холостым, а не бывшим мужем Марины навсегда ― после развода он перестает быть женатым, точно так же, как и она, они же не отвечают на вопрос «А вы женаты?» игриво: «В прошлом я был мужем Марины». Обществу легко сживаться с переменами людей, если те перемены не перечат нормам. Люди как бы разделяют деяния и занятия людей: один раз сделал ненормированное ― клеймо, а если что-то обычное, то оно и внимания не стоит; какой же из тебя сантехник, если ты всего год душевые кабины устанавливаешь ― это так, хобби, здесь опыт нужен, а вором и наркоманом с первого раза сойдет. Вот только отгородиться не получится, мы все смешаны ― нормальные и ненормальные, мы все среди нас.

Так, в размышлениях и заботах, день подходил к концу, больших недочетов мы не выявили, а Костик с довольной миной выносил холодильник с кондиционером, укладывал в старый грузовичок, чтоб, как я понимаю, отвезти к себе домой.

Все прошло неплохо, я думаю, Романыч остался доволен, и даже допускаю, что он предполагал более серьезные расхождения. Как же ему все-таки повезло, что я на него работаю, ведь я же смазка и нуга, со мной все проходит как по маслу.

7

Следующим утром в подъезде пахло вкусным, на работе был сокращенный день, да еще и пятница, так как наступило всем известное Восьмое марта. Естественно, я немного более обычного приняла женственный облик, так положено. За работу я не переживала, ведь была уверена, что даже если мы и напортачили кое-где, Романыч на нас с Олей очень ругаться не станет, тем более на Олю, а я с ней. Я все ставлю на то, что сегодня гаражи будут просто сиять ее женственной харизмой, пахнуть новыми духами, которые она сама себе, наверняка, презентовала, и лаком для волос. Я, кстати, далеко не отставала, может быть, всего на 80%, парфюм имеется, хоть и далеко не новый, волосы чистые, одежда светлых тонов ― короче говоря, вид у меня такой, что если кому-нибудь вздумается отвесить мне комплимент, то есть очень высокая вероятность того, что он будет искренен, вот такая правда у меня на сегодня.

Оля действительно была очень миловидна, ее энергетика была схожа с ароматной пеной ― мягкой, воздушной, бездумной и вполне очевидной в своем предназначении. Мы обменялись поздравлениями ― я улыбку немного натягивала, у Оли же это получалось естественно и до наивности искренне: она и впрямь верила в то, что это ее день и всех женщин, что этот день должен пахнуть косметикой, воздух ― наполнен комплиментами, и каждый мужчина на Земле вдруг очень четко осознает, насколько важна для него та или иная женщина, да и вообще весь наш славный женский род. А я вот от всей души рада за продавцов цветочных лавок ― вот кто воистину влюблен в этот день, кого восьмое марта приводит в экстаз ― так приятно смотреть на таких счастливых сотрудников рынка, хоть запах селедки с орхидеями еще более специфичен, зато он наполнен счастьем их обладателей.

Вот и мне с Олей Романыч вручил по букетику, красивому такому, если на секундочку представить, что Романыч не мой начальник, а парень, и что он подарил бы мне такой букет, да еще не на Восьмое марта, а просто так, я была бы очень тронута. Сейчас я тоже тронута, но не очень. Цветы я ожидала, вопрос лишь заключался в том, красивый будет букет или нет, от этого зависел результат вчерашней проверки, так что я еще раз поздравила Олю, а она кокетливо и понимающе кивнула мне в ответ. Это, наверное, ее идеальная позиция, стоять вот так с букетом и слушать поздравления ― настолько гармонично она смотрелась, поставив ножки в пятую позицию, немного приспустив голову, предварительно держа ее очень высоко, высказывая слова благодарности в ответ, закрывая глаза, принюхиваясь к аромату цветов и как бы говоря окружающим: «Я уверена, что кто-нибудь из вас ну очень хочет запечатлеть на фотоаппарат это душещипательный момент, это же прекрасно, и я прекрасна». Я уже подумала кинуться спрашивать про фотоаппарат, но прикусила язык, ведь как-никак это и мой день, у меня тоже есть цветы, и если вдруг кто-нибудь захочет запечатлеть какой-нибудь момент, то я, скорее всего, буду одним из людей на снимке, нежели тем, кто его сделает.

Так, не торопясь, прошел день, нас поздравили все, мы получили небольшие сувенирчики, я слышала, как Оля спрашивала Костика о Мише, где он и почему не пришел, но тот не знал, что ей ответить.

Где-то около пяти вечера в том же гараже наша команда из шести человек устроила маленький корпоративчик: была бутылка шампанского, вино, сыр, конфеты ― за несколько лет наши мужчины выучили меню наизусть, они старались быть джентльменами; у меня создавалось впечатление, что я снова попала в начальные классы школы, настолько все было наигранно, но все знали, что это за игра, и играли в нее с удовольствием, у каждого была своя роль, и каждый старался исполнить ее на пятерочку.

За воротами было полно людей, мы постоянно принимали поздравления от прохожих: гараж не закрытое заведение, если ворота открыты ― это просто навес, хоть и обогреваемый, плюс ко всему нас согревало еще и шампанское. Поэтому когда вошли двое мужчин, никто не придал этому особого значения; они сдержанно поздравили нас с праздником и попросили начальника, Романыч отозвался, и они отошли в сторону для приватного разговора. Я спросила у Оли, кто это, она ответила, что видит их впервые, и мы продолжили празднование, время уже подходило к восьми, и я засобиралась домой. Все уже было съедено и выпито, все разговоры выговорены, когда Романыч вместе с теми мужчинами вошли внутрь и попросили нас всех подойти к ним.

Начальник молчал, тишина продлилась около 30 секунд, а затем один из мужчин прервал тишину и представился следователем, потом второй ― одного звали Павел, другого Александр, они оба были сотрудниками полиции. Коротко и четко они сообщили, что случилась трагедия, но о чем идет речь именно, умолчали, они только сказали, что им нужно с нами побеседовать. В комнате были только я, Оля, Костик и двое других сотрудников. Со мной и Олей побеседовали в первую очередь. Она все не могла успокоиться: «Что случилось, о чем речь, в чем дело?» ― а я говорила, чтоб она набралась терпения, скоро все узнаем. Дух праздника куда-то исчез, но люди все же не понимали, что за беда приключилась и стоит ли из-за этого грустить, или, может, они должны что-либо предпринимать или эвакуироваться ― тайна будоражила присутствующие умы. Когда мы с Павлом отошли в сторонку, он сразу же посоветовал мне не нервничать, сказал, что это всего лишь стандартная процедура, так нужно, сообщил, что они знают о вчерашней проверке и попросил, рассказать все о том дне с самого начала. Я спросила:

― Что все-таки случилось?

Павел поднял на меня глаза, создавая волнистые складки на своем лбу, его рот издал чмокающий звук, я думаю, используя щеку, втягивая воздух через боковые зубы ― сделал он это довольно ловко, мне показалось это его профессиональной привычкой. Именно такими привычками, по-моему, должен обладать человек, расследующий что-либо. Так же спокойно и медленно он перевел свои глаза обратно в блокнот, нашел нужное место, от которого я оторвала его своим вопросом, и продолжил, игнорируя его:

― Теперь давайте по порядку: кто первый пришел на работу вчера? ― он задал этот вопрос, не отрываясь от своего блокнота, не стал смотреть в мои глаза, пытаясь понять, лгу я или говорю правду, он прозвучал так, будто я должна заполнить анкету перед тем, как меня возьмут на работу, это меня немного успокоило.

Переносясь во вчерашний день, я вспомнила, что пришла на работу самая первая:

― Я открыла гаражи, у меня есть ключ, мне Борис Романович сам его выдал, не нужно было? ― лепетала я.

Павел опять поднял голову, склоняя ее на бок и заглядывая в мои глаза, спросил:

― Почему вы считаете, что этого не нужно было делать?

Я была озадачена:

― Я не считаю, просто вы спросили, и я подумала… ― после этого я замолчала. Павел переспросил:

― Так вы говорите, что у вас есть ключи от гаража, так?

― Так, ― подтвердила я.

― У кого еще, кроме вас, есть ключи? ― поинтересовался сотрудник полиции.

― У Бориса Романовича, конечно, у меня… ― я задумалась, Павел перебил меня и задал следующий вопрос:

― А у Михаила были ключи, вы знаете такого?

― Да, да, у Миши были, то есть… ― Павел опять перебил меня, и снова задал вопрос:

― Почему вы умолчали сразу?

― Я не умалчивала, просто вспоминала, а почему были, он что их потерял? ― прокомментировала я вопрос нашей родимой полиции.

― Хм, вы не заметили ничего необычного, что-то особенное не запомнилось вам со вчерашнего дня? ― снова проигнорировал мой вопрос следователь, но я ответила:

― Ничего особенного, я пришла, начала раскладывать технику, сопоставлять с документацией, вскоре пришла Оля, за ней сразу Миша и Костик и остальные, немного позже пришел начальник, было много работы, я даже чуть не сломала шею, пошатнувшись на лестнице, но Миша вовремя подоспел, после обеда он уехал, к вечеру мы закончили, и я ушла домой.

― Какие отношения вас связывают с Михаилом? ― задал следующий вопрос Павел.

― Нормальные, какие нас могут связывать отношения… ― еле заметно возмутилась я. ― Он просто вовремя среагировал и поймал меня, ничего особенного, ― продолжала я бурчать.

― Хорошо, может быть, у кого-либо другого из сотрудников были с ним романтические отношения? ― Павел продолжал расспрашивать меня о Мише.

― Думаю, нет, у него ведь семья… Я ничего об этом не знаю, а в чем собственно дело? ― постепенно я стала недоумевать от того, к чему ведет этот человек, но он снова проигнорировал мои эмоции и задал следующий вопрос.

― Мы уже заканчиваем, но перед эти скажите, пожалуйста, знаете ли вы, когда и куда уехал Михаил, и с кем и когда конкретно вы видели его в последний раз?

В этот момент я услышала громкий возглас «О, Боже!», повернулась туда, откуда доносился звук, увидела лицо Оли, исполненное ужасом, и произнесла:

― Что за черт?!

Меня тут ж отвлек следователь и попросил ответить на вопрос, который задал мне ранее, я согласилась:

― Он уехал около трех, на своем автомобиле, один, потом не вернулся, сегодня его тоже не было, я сама удивилась, но это же Миша, это был последний раз, когда я его видела. Павел, в чем дело, это начинает меня беспокоить… ― я думаю, это прозвучало очень искренне, так как следователь выдохнул, подошел ближе, тяжело положил руку на мое плечо и произнес:

― Мне очень жаль, но дело в том, что мы нашли тело Михаила, его больше нет, я соболезную…

Произошла пауза, я вдруг отчетливо услышала все, все звуки, происходившие вокруг, как оказалось, их было множество ― от звуков автомобилей и железа, до совершенно естественных, как взмахи крыльев голубей, их посапывание, превращение старого снега в воду, это такое тихое хлюпанье, я слышала даже, как шуршит моя одежда и одежда окружающих, а под ней редкий хруст соединительных тканей и костей, такой хруст часто издает тело человека, просто мы привыкли не обращать на это внимание. И, наконец, я решилась:

― Что? Как?

Следователь профессионально дал мне время, чтобы выдохнуть, выдохнул сам и попытался отвлечь меня деталями, это ему удалось:

― Мы практически уверены, что это убийство, больше деталей сообщить не могу. Простите, но мне нужно опросить остальных ваших коллег, я советую вам пойти домой, успокоиться, посмотреть телевизор и лечь спать, завтра будет новый день, и будьте готовы к тому, что нам еще придется встретиться, еще раз примите мои соболезнования, ― он был предельно вежлив и старался выдавить из себя как можно больше искренности, но я понимаю, что ему нужно сохранять хладнокровие, и в какой то степени это было его оправданием, так как Миша, по сути был ему совершенно незнакомым человеком, в тот момент, когда они встретились, Миша уже даже не был человеком, это было всего лишь его тело, самого Миши там уже не было.

Странно об этом думать: вот есть человек, а вот его нет, только этого не понять, нужно время, ведь память есть, от нее не сбежать. Эта новость стала шокирующей, любая смерть станет шокирующей, а насильственная, так еще и того, с кем я лично была знакома и провела бок о бок много лет ― совершенно немыслима, непередаваемые ощущения. Видя, насколько это происшествие поразило окружающих, мне стало особенно грустно, но в наибольшей степени я переживала за Костика: они с Мишей были друзьями, я не вдавалась в подробности их отношений, но даже мне было понятно, что они близки. Бедный Костик. Если говорить об Оле, то это что-то невероятное, мне даже не хотелось к ней подходить, я просто стояла на месте, где меня оставил следователь, а она уже сидела на ящиках и плакала. У нее сейчас происходит огромное смешение эмоций: с одной стороны, ее коллега убит, и это необычайно трагическая новость, но это случилось Восьмого марта, и теперь это не ее женский день ― такой скачок эмоций от полного счастья к полному трагизму, я боялась, что это станет губительным для нее.

Романыч вел себя сдержанно, он взял на себя ответственность, я только сейчас разглядела эту черту в нем, и мне это показалось особенно мужественным ― не растеряться в такой ситуации, я прониклась к нему глубоким уважением и с этого дня решила, что всегда буду называть его только Борисом Романовичем, никаких больше Романычей и Борь. Непонятно было только, что делать, как себя вести, какие действия должны последовать, и я подумала, что, возможно, советы следователя не были лишены смысла, и мне стоит отправиться домой. Я подошла к Романычу, посмотрела на него снизу-вверх, качнула головой, тем самым высказывая свое смятение и произнесла:

― Борис Романович, я вам нужна еще сегодня, может, что-то нужно?

― Нет, спасибо, можешь идти, завтра начнем собирать деньги на похороны… ― здесь он, наверное, хотел продолжить и повторно поздравить меня с Восьмым марта, но не стал. Я кивнула в ответ, уже на выходе меня встретила Оля, она кинулась на меня с объятиями, грустными объятиями, и я невольно подумала, не шутит ли она, но быстро поняла, что нет, и что просто так мне отсюда не уйти… Она была разбита, и у меня снова пронеслись разные мыли по поводу того, о чем меня спрашивал следователь, может быть, и правда у Оли с Мишей были «романтические» отношения, если так, то они виртуозно скрывались.

― Олечка, это ужасно, ― поддержала я ее с верой в свои слова. Оля только хныкала и захлебывалась соплями и слюнями. ― Чего ты расклеилась, представь, каково будет его семье, когда они узнают об этом… ― после этих слов Оля разрыдалась с новой силой, а я же хотела ее приободрить, не получилось…

― Как? Почему это случилось? Что ты будешь делать? ― моя подруга стала сыпать риторическими вопросами, на которые я не могла ничего ответить, но на последний я ответила, что не знаю, что мне делать, но я подумывала просто пойти домой и провести вечер в тишине. Оля посмотрела на меня и сказала, что живет одна, но сегодня очень не хочет пока оставаться в одиночестве, и я как раз тот человек, который может ее понять, так как мы обе знали Мишу. Это было вполне логично, я просто не знала, что значит «не хочу оставаться в одиночестве» ― что я могу? Я же не могу пойти с ней домой и успокаивать всю ночь, это просто не укладывалось в моей голове, мы не настолько близки. Но я произнесла:

― Хорошо, что ты предлагаешь?

― Давай куда-нибудь сходим, посидим, часик.

― Вдвоем? ― немного испуганно переспросила я, но боялась прозвучать грубо.

― А кого ты хочешь взять? ― переспросила Оля.

Я оглянулась и не нашла кандидата, но все же предложила сказать об этом Костику как лучшему другу Миши, Оля была не против. Костик удивился, но согласился, тем более сейчас мы все были немного пьяны в прямом и переносном смысле одновременно. Шампанское уже давно выветрилось, да и новость отрезвила в два счета, но также сделала наши головы легкими, словно помутневшими, совсем немного, и этого было достаточно для того, чтобы идти на поводу у любых предложений, так как генератор идей умер в каждом, любая мысль казалась выходом из ситуации. Мы еще раз предприняли попытку поинтересоваться у следователей об обстоятельствах происшествия, но те были профессионалами, и мы ушли ни с чем.

Я немного могла еще мыслить, и мне очень не хотелось уезжать куда-нибудь далеко от работы или дома, поэтому я предложила небольшое кафе недалеко от речного вокзала, оттуда я могла вызвать недорогое такси, дождаться маршрутки или же дойти домой минут за десять. Мое предложение было принято, в данных условиях конкуренцию ему ничто не составило.

Была уже половина десятого, обычно в это время улицы довольно спокойны, но сегодня Восьмое марта, отовсюду слышался смех и визг довольных девиц, каждое заведение считало своим долгом крутить романтический шансон, от чего в данных обстоятельствах становилось не по себе. Я шла молча и только подходя к заведению поняла, что остальные прошли весь путь, тоже сохраняя тишину, наверное, у нас всех было такое ощущение: никто не говорил, но в голове было громко, целая толпа мыслей, диалогов, картин, ситуаций, все это затмило реальность на несколько десятков минут.

Мы зашли в «Красный мак», так называлось это довольно злачное заведение, но не настолько, чтоб чувствовалась опасность для жизни; здесь был один-единственный свободный столик, место не у колонок, вроде бы неплохое, атмосфера царила праздничная, Оля смотрелась здесь очень гармонично, в другой ситуации ей бы очень понравилось. Все же мы заняли тот стол, время было уже позднее и искать что-либо другое не хотелось. Мы сделали заказ, Оля и Костик настаивали на водке. Я была согласна, что повод не располагает к изыскам, однако предпочла коньяк, мне показалось, что это почти одно и то же, а Миша, на мой взгляд, это заслуживал. Моим коллегам данный довод показался достаточно странным подумали, но они не стали докапываться. Более близки мы еще не были никогда, это особенное чувство: мы уже не раз проводили корпоративы, но это все не то, корпоративы почти вынужденные, скорее всего, так положено, а сегодняшний вечер спонтанный, он спровоцирован жизненным поворотом событий, это совершенно другое качество близости, все маски были сняты, все социальные роли отложены на завтра. Нам принесли напитки и мясную нарезку, мы подняли стопки, выпили не чокаясь, какое-то время, думаю, не более десяти секунд никто не поднимал голову, а просто принимал вовнутрь горячую жидкость, стараясь как можно внимательней прочувствовать ощущения, сопровождавшие этот процесс. После — мы переглянулись: странно, неловкости не было, хоть и энтузиазм для бесед тоже отсутствовал. Оля начала первая:

― Как же это, мне не верится, просто не могу в это поверить, и все.

Мы качнули головой в знак согласия.

― Надо бы поговорить с его женой, но я не знаю, в курсе ли она уже, поэтому подожду до завтра, я не смогу первым об этом им сообщить, ― продолжил разговор Костик. Наверное, впервые за четыре года, я услышала от него правильные слова ― все звучало очень разумно, по-мужски и очень человечно. Слова совпадали с мимикой, а это могло быть признаком искренности. Не то чтобы я считала его идиотом или недоразвитым бедолагой, просто он в моем понимании был немного поверхностным и не очень глубоким человеком, общался в основном односложными предложениями, не брал на себя лишнего, хихикал с дружками и в свои тридцать с лишним скорее вел жизнь, подходящую по наполнению тринадцатилетнему мальчику. Сейчас же он был взрослым, а может, сегодняшнее событие сделало его таковым, как знать.

― Ты хочешь пойти или позвонить им? ― поинтересовалась я.

― Пойти было бы правильнее, но я думаю, что сначала нужно позвонить, а там решим.

― Да, ты прав, ― согласилась я. ― Оль, а ты?

Оля задумалась на пару секунд, сначала качнула головой, показывая, что еще не решила, но потом ответила:

― Наверное, нам всем стоило бы сходить.

Этого я и боялась, я никогда в жизни не была в такой ситуации и совершенно не знала, как себя вести с родными погибших, тем более я никогда не видела Мишину жену, только слышала, что она есть, и поэтому спросила Костика:

― Кость, как думаешь, стоит мне идти к ним, мы ведь совершенно не знакомы, мне кажется, им будет не до меня, может, лучше сдать деньги на похороны, больше толку будет, тогда и пойти попрощаться с Мишей.

― Скорее, так и есть, от тебя зависит, если тебе от этого неловко ― тогда не стоит, вы действительно с его женой чужие, ― рассудительно ответил вдруг повзрослевший Костик, я начинала все больше и больше ему симпатизировать: меня всегда привлекал в мужчинах здравый смысл и способность принимать логические и правильные решения. По растерянному выражению лица Оли можно предположить, что эта идея ей не очень понравилась, и я так и не поняла, хотела она действительно, чтоб я тоже пошла с ней к Мишиной семье, считала ли она, что так нужно, или же просто не знала, как вежливо отказаться. Но мне это не важно, свою проблему я уже решила и произнесла:

― Ну да. Завтра подумаю.

Это продолжалось минут пятнадцать, а потом Оля стала делать, то, зачем пришла ― эмоционально выговариваться, плакаться о том, как все это несправедливо, вспоминать от том, каким человеком Миша был, и так далее. Здесь можно с точностью сказать, что по своей атмосфере наш стол категорически отличался от остальных, но окружающим было достаточно весело для того, чтобы не придавать этому значения. Допивая третью стопку коньяка, мне показалось, что с меня хватит этой компании на сегодня, и я покинула своих друзей, предварительно вызвав такси, так как было уже около полуночи, хотелось только лечь и перестать думать. Оля и Костик решили еще немного задержаться в кафе, я не возражала.

Так для меня закончился день всех женщин, уже в постели я не могла перестать думать о Мишиной жене: Восьмое марта для нее навсегда перестанет быть праздничным днем, и все вокруг в этот день будет до конца ее жизни напоминать об утрате, а может ли быть такое, что для нее это стало освобождением? Вдруг в каком-то смысле ей повезло, и она сама не может себе в этом признаться или еще не знает об этом. Мы же не знаем, что ждет нас завтра, как и Миша не знал… Вряд ли, конечно, скорее всего, для его жены смерть ее мужа станет сильным ударом, от которого она еще не скоро оправится, но кто знаетИ узнает ли, чужие мысли ― тайна, даже свои мысли порой открываются тебе, и ты даже не подозревал, что скрывал тайну сам от себя.

8

В четыре тридцать я пробудилась ото сна. Голова была ясная, даже несмотря на вчерашние напитки, пробуждение произошло за считанные секунды, и я поняла, что мне не уснуть, что же делать? Такое случалось очень редко, и меня посетила мысль, что позже я, возможно, стану очень уставшей и весь день проведу как в бреду. Но что поделать, сон исчез, как исчезает порой хорошая мысль, ее не воротить, нужно думать другую, и я придумала; единственное, что меня беспокоило в моем замысле, так это соседи, они-то подумают, что я сошла с ума, и поэтому я решила действовать настолько тихо, насколько это вообще было возможно.

Я решила вымыть дверь, начала с внутренней стороны, так как по окончании станет уже не так рано, а если уже не так рано, и я занимаюсь уборкой, меня никто не назовет чокнутой. Я взяла зеленое пластмассовое ведро, наполнила его мыльной водой, отрезала кусок плотной ткани от старой юбки, взяла табуретку и приступила. После того, как я несколько раз провела по двери тряпкой, осознав, насколько она засалена, мне показалось, что она, если бы могла, упала бы в обморок от такой неожиданной хозяйской щедрости ― я прямо-таки чувствовала, как благодарность этого куска дерева растет, мы словно подружились и стали ближе за время отскабливания слоев грязи с нижней ее части. Два раза мне пришлось менять воду, но теперь, при взгляде на входную дверь с середины комнаты, она уж очень выделялась, скорее всего, потому что я привыкла видеть ее совершенно другой, даже запах стал, как в прачечной, а не как в доме для престарелых. Потом я вышла на лестничную площадку и как профессиональный вор стала беззвучно, движение за движением, смывать и отслаивать грязь с моей собственной входной двери. Очищение выдалось на славу, вот соседи удивятся, ведь, вымыв свою дверь, я по-новому увидела остальные двери, которые сейчас выглядели, как дети из неблагополучных семей, заглядывающие через забор в частную школу, рассматривая новые лакированные сапоги на тех ― счастливых ― детях.

Мне вдруг захотелось перемыть стулья, но я попыталась себя сдержать, так как посчитала, что это очень странный импульс, тогда я просто поставила чайник закипать, чтоб выпить чаю, и не успела оглянуться, как уже стою и домываю третий стул. Что со мной происходит, уже практически шесть часов утра, мой дом выглядит как не мой, а усталости нет и следа. Я понимала, что мне пора собираться на работу, делать этого совершенно не хотелось, первый раз меня посетила мысль о том, чтоб позвонить и соврать, о том, что я приболела и сегодня не смогу выйти, но тут же поняла, что трюк не прокатит, ведь после вчерашнего все могут сказать, что приболели ― не такая уж это и уважительная причина. Рывок за рывком, превозмогая нарастающее нежелание, я нашла вещи, которые буду надевать сегодня, сходила в ванную комнату, ополоснулась, пришла в комнату, села на мой край дивана и начала натягивать колготки.

Одевшись полностью, я упала на диван, раскинув руки, уставилась в потолок: ну почему я должна заставлять себя делать то, чего совершенно не хочу, могу ли я честно сказать, что просто-напросто до смерти не хочу идти на работу именно сегодня? Почему, почему я не могу так поступить, ведь этого же не случается обычно, меня должны понять… Подумав так минут двадцать, я встала, пошла в прихожую, надела ботинки и вышла из дома. Я же нуга, как я могла подвести свой шоколадный батончик.

Выйдя из дома, я вспомнила Мишу. Как живого. Я вспоминала, как иногда мы с ним ходили на работу вместе, как болтали ни о чем ― все так странно, ведь этого больше не случиться. Где он сейчас? Он же не мог просто исчезнуть или мог? Может, люди просто престают быть после смерти? Мне в это не верилось, я думаю, что все люди, которые знали умершего, становятся с ним еще ближе, теперь они могли общаться с ним где угодно, а тот бы отвечал им на все так, как они бы сами ответили или думали, как ответил сам умерший. Теперь в любой момент я могу представить, что Миша рядом со мной, могу спросить у него совета, а он ответит. И точно так же все смогут постоянно находиться рядом с ним, он не будет одинок. Я решила не делиться ни с кем своими мыслями, потому что вряд ли бы это успокоила Мишину вдову или даже Олю.

9

Седьмого марта, в день проверки гаражей, Миша уехал, сказав, что по делам. В мыслях же он держал обыкновенную покупку небольших подарков для женской половины своих знакомых. Михаил, если и был романтиком, то очень тщательно это скрывал: не подобает автомеханику быть романтиком, не по-нашенски это. Но все же обязанности свои он выполнял. Заехав по дороге в несколько магазинчиков, он нашел то, что искал.

Его жена Кристина ждала мужа дома, и когда он не появился, немного поволновалась, но учла тот факт, что-то был великий день проверки на работе, не стала раздувать из мухи слона, тем более не хотелось ссориться и выяснять отношения на кануне женского дня. Когда и утром Михаил не появился дома, Кристина наготовила еду, стала прихорашиваться и думать: вот, наверное, меня подарок ждет, может, даже в ресторан сходим, детей бабушке отдадим, наверняка Мишка готовит что-то феерическое, раз так занят, видимо, сюрприз будет сногсшибательным. Естественно, доля сомнения и волнения не могла не сопровождать каждую минуту ожидания мужа, но желание просто хорошо провести время и предвкушение выдуманного ею сюрприза блокировали развитие паники, во всяком случае, весь ее вид олицетворял спокойствие и умиротворение. У детей в детском саду тоже были утренники по этому поводу, их маленький сын первый раз прикладывал усилия, чтоб показаться джентльменом, а еще более маленькая дочь изо всех сил выказывала свою такую юную женственность, скромно принимая сувениры от мальчиков, превозмогая желание разорвать малюсенькие бантики на коробочке, терпеливо ожидая, пока их воспитательница не поможет разрезать его с помощью ножниц.

Многие девушки в городе уже получили свои первые букеты на сегодня, был обеденный час, и вот одна из таких счастливиц со своим женихом шла в гости коротким путем, от нее веяло вкусным ароматом, сапоги на каблуке были вычищены, слякоть хоть и давала о себе знать, но девушка шагала аккуратно, прижимая к себе довольно большой букет цветов, а парень смиренно и гордо шел рядом, немного придерживая ее за талию, будто говоря: смотрите, какой я заботливый молодой человек, таких молодцов еще поискать нужно. Но было видно, что ему это искренне нравилось, а ей искренне нравилось то, что она воспитала в нем такого джентльмена, так что в какой-то степени она была горда собой не меньше.

Срезая путь, проходя между гаражами и жилым массивом, они наткнулись на странно припаркованную машину, странно было это от того, что люди здесь обычно не ходят, можно даже сказать, никогда не ходят, а тем более в такую погоду, и парковочного места не было ― просто узкая проезжая часть. Случилось так, что влюбленные шли по той же стороне, где стояла та машина, с первого взгляда парень подумал, что кто-то уже принял слишком много горячительных напитков и просто оставил машину, где попадя. Подойдя ближе, они заглянули в окно и увидели там человека, и парень саркастически прокомментировал:

― О, даже выйти не соизволил, ― но поза этого новоиспечённого алкоголика показалась девушке странной, и уже отойдя метров на двести, она все же попросила своего парня вернуться к машине и удостовериться, что там все в порядке, попросту говоря, разбудить бедолагу, в жизни всякое бывает. После нескольких неудачных попыток достучаться, молодой человек дернул ручку дверцы автомобиля, и она открылась, девушка ахнула:

― Не заперта… мужчина, мужчина, просыпайтесь, эй, с вами все в порядке?

Отойдя на пару шагов пара недоуменно переглянулась, девушка осторожно кивнула головой, будто читая мысли своего избранника, тем самым давая согласие на то, чтоб он пошевелил спящего. Через секунду парень скомандовал:

― Катя, отойди! Звони в скорую, быстро!

Девушка за полсекунды достала телефон и, немного путаясь в цифрах, со второго раза попала в скорую помощь, пока она ждала ответа, спросила у парня:

― Что говорить, какой адрес?

― Гаражи на Зеленом, точно не знаю, пусть едут быстро, он весь в крови, ― молодой человек был собран, видимо так у него проявляется защитная реакция в чрезвычайных ситуациях, также он любил эту девушку и взял на себя ответственность за ее спокойствие и, возможно, безопасность. Скорая прибыла, но они только констатировали смерть, тогда через считанные минуты прибыли работники полиции. При водителе было удостоверение личности, это был Михаил Олов, 1976 года рождения. Это место огородили как возможное место преступления, пока сложно было говорить о причинах смерти, фактом было только, то что человек мертв, на передней части туловища, а также ног и головы были обнаружены кровавые следы, предположительно, самого потерпевшего, но это еще предстояло выяснить, так как там могла быть обнаружена кровь и нападавшего, если в последствии бы выяснилось, что это убийство, а не самоубийство. На данном же этапе задачей полиции было сделать как можно более четкое описание места происшествия, фотографии, оповестить родных и постараться узнать как можно больше о последних минутах и часах погибшего. Так что уже к часу дня Мишина жена узнала о том, что она уже вдова, а ее дети больше не поиграют с папой. Случилось все достаточно тривиально для следователей, но для женщины, обычной женщины, готовящейся к Восьмому марта, все было отнюдь не так… К ней постучали в квартиру и представились работниками полиции, через дверь она спросила по какому поводу, и мужчины задали вопрос:

― Вы Кристина Олова?

― Да, я, а что?

― Это по поводу вашего мужа Михаила Олова.

У женщины спонтанно получилось немного задержать дыхание, но потом она поняла, что дышать нужно, и она быстро сделала вдох и отворила дверь.

― Нам нужно вам кое-что сообщить, можно пройти? ― спокойно спросили следователи.

― Да, конечно, проходите, так что случилось? ― Кристине не терпелось успокоиться, потому что внутри что-то ей подсказывало, что эти ребята пришли не с хорошими новостями.

― Кристина, мы очень соболезнуем, но ваш муж погиб.

Нет, она была не готова к таким новостям, хотелось просто перемотать и сказать, чтоб они замолчали и никогда, никогда не говорили бы в слух такие глупости.

― Погиб… Миша? Нет… Он… Нет…

― Нам очень жаль… ― без воодушевления, как и положено, произнесли мужчины.

― Как? Что вы говорите? Где он?

― Его тело нашли в автомобиле на обочине, вполне вероятно, что он был убит, но мы проверяем эту версию…

Следователи еще что-то говорили, но после слова «убит» голова Кристины стала легкая, мысли могли только снова и снова возвращаться к Мише и разным ситуациям, связанным с ним: вот же он, я его вижу, как же он мертв, он не может просто умереть, а как же мы… Осознание того, что ничто на этом свете уже никогда не будет прежним, с ужасной болью в сердце, переходящей в боль горле, вторгалось в жизнь обычной женщины, которая была такая хорошенькая прямо сейчас, которая только десять минут назад в ожидании мужа сидела на диване, тихонько радуясь тому, сколько она успела наготовить и как красиво накрасила лицо для своего любимого, ведь таких дней бывает так мало. В основном все дни проходят обыденно, работа-дом, дом-работа, а тут праздник, красивое платье, макияж, дети скоро будут в надежных руках… Она просто могла быть девушкой, женщиной ее сделала жизнь, а года говорят об обратном, на самом деле она молодая девушка двадцати восьми лет, и сейчас она узнала, что стала вдовой. Что ж это происходит такое-то, а?.. Воспоминания, ожидания, планы, все это так не вязалось со смертью, в мыслях была только жизнь, свет, и когда эти две постоянные бытия сталкиваются в чьей-то голове, то они стараются вытеснить друг друга, и от этого происходит ощущение взрыва, и в конце концов отказ верить в происходящее становится спасением, не надолго, но все же выход. А следователи продолжали:

― Кристина, мы понимаем, как вам нелегко, но нам нужно задать вам несколько вопросов, возможно, это бы очень нам помогло в расследовании, а возможно, и в поимке того, кто лишил вашего мужа жизни, вы понимаете? Это лучше сделать незамедлительно, вы согласны? ― мужчины профессионально делали свое дело.

― Конечно, делайте свое дело, ― согласилась Кристина, а в голове только и слышался голос мужа, и почему-то сейчас она слышала именно тот голос, какой бывал у Миши, когда он был особенно нежен с женой и называл ее Кристинкой, так по-детски, возможно другие мужчины называют своих жен более ласковыми словами, но для Кристины не существовало более ласковых, «Кристинка» было тем словом, за которое она была готова в двадцать восемь лет стать женщиной и нести все радости и всю тяжесть, что следовали за этим.

― Вспомните, пожалуйста, когда вы видели или говорили с мужем по телефону в последний раз?

― Вчера утром, перед уходом на работу, я видела Мишу в, ― было очень трудно говорить «последний раз», ей не хотелось произносить это выражение, это значило бы смирение, но его не было, следователи уловили этот порыв и поддержали вдову, сказав, что она может изъясняться, как ей удобно, они все поймут, а если не поймут, то переспросят, и Кристина продолжила, ― а потом он позвонил, около семи, сказал, что нашел кое-какие сувениры сотрудницам, заедет еще по делам и затем домой.

― Он сказал, какие подарки выбрал и по каким делам поедет?

― Сказал, что купил статуэтки, а про дела не уточнял, да и я не могла долго говорить, потому что уже начинала готовить заготовки праздничного обеда к Восьмому марта, ― отвечала женщина.

― То, что Михаила не было дома ночью, было обычным делом? ― поинтересовались следователи.

― Нет, такое случалось крайне редко, а даже если и случалось, то он бы обязательно позвонил, но вчера была проверка, и я подумала…

― То есть вы не предполагали, что с мужем что-то случилось?

― Нет, ― и здесь глаза Кристины стали поблескивать, в них отражался свет, было видно, что она очень старается держаться, это очень незавидная участь, так как ей нужно было держать себя в руках, чтоб не напугать детей, и как бы ей ни хотелось завыть волком, лечь и уснуть навсегда, она не смела так поступать, по крайней мере сейчас.

― Кристин, есть ли что-то, что бы нам следовало знать, например, долги, странные знакомства, угрозы, криминал или, извините за прямой вопрос, роман на стороне?

― Нет, такого у нас с Мишей не было, мы обычная семья, и когда у нас появились дети, знакомых наоборот поубавилось. Времени друг на друга не хватает, не то что… ― Кристина сделала глубокий вдох, она держалась на удивление неплохо, это может быть или хорошим знаком, или же ее мозг просто обманывает себя, пока это возможно.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.