электронная
439
печатная A5
665
18+
Павильон у реки

Бесплатный фрагмент - Павильон у реки

Объем:
224 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-0432-2
электронная
от 439
печатная A5
от 665

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

«Павильон у реки» — повесть московского писателя, главной сюжетной линией которой становится запутанный и противоречивый, эмоционально напряженный роман героя с его случайной знакомой из социальной сети, переросший в поиск и сокрушительную потерю женщины — верной спутницы и лучшего друга. Переживания и боль неожиданной утраты прочно срастаются в канве повествования с элементами мистицизма: фантазиями, снами-воспоминаниями и попыткой пройти сложный путь от одиночества, выбрав «другой поворот». Чувственность и сопереживание герою повествования переплетаются с мастерским отражением его юности и новой эпохи, в мини-эпизодах с участием ярких, характерных второстепенных персонажей, каждый из которых помогает открыться главному герою и прояснить его чувства к любимой — чистосердечной искренней девушке, живущей сегодняшним днем, не задумывающейся о мнениях окружающих, что в наши дни также граничит с мистическим даром.

Надо сделать выбор между реальным миром и выдумкой, это непросто, они бывают так похожи

Глава 1. Под куполом

20 февраля 2014 года

Шел конец зимы, февральским днем было ясно и солнечно, но к вечеру повалил снег. Крупные хлопья таяли в лужах, лишь по краям подернутых льдом.

Я стоял в арке купола на входе в метро «Белорусская» Кольцевой линии, другой край площади скрывал от взгляда снегопад.

Порыв ветра обсыпал меня крупным липким снегом. «Ветер в руках Божьих», — я вдруг вспомнил красивую фразу. Да, такую надпись — да над метро «Аэропорт»! Но сейчас некстати быть похожим на снеговика, впереди ведь свидание, я зашел под купол и отряхнулся.

Закурил и вытянул телефон: почти восемь вечера. Махнули двери метро, из них появилась красавица — в темном пальто, чуть выше колен, на высоких ногах. Она встала в метре от меня и улыбнулась — нет, не мне, а вокзальной площади: «Я никуда не спешу, мне снегопад по душе…».

Девушка прошла рядом и остановилась у края купола, прямо перед снежной стеной, и точно: она никуда не торопилась и никого не выглядывала. Красавица улыбалась, она не доставала телефон, чтобы уткнуться в него, куда-то трезвонить, а спокойно пережидала; дивный друг площади и снега, ­она дарила свое расположение миру и его неказистым, но любимым обитателям.

Не та. И почти — без минуты — восемь. Закон подлости работал жестко, перемалывая лучшие ожидания и самые светлые надежды на вечер. Стоите вы, ждете свою спортивную подругу, с большой грудью, с каким-то подарком, и впереди у вас тысяча первый забег чепухи. Или, как у меня, еще один первый вечер — в очередной попытке спрятаться от одиночества.

Сейчас, вот прямо теперь, меня накроет вал рутины, глупых разговоров с очередной заурядной, но высокомерной особой, от которой останется в памяти счет в кабаке, или — неплохо бы — о дежурных объятьях, и то их отравит ее непременное «Еще, еще, о да, да!..», почерпнутое в эротических клипах, только клип можно выключить и заглушить, сказав: «Не верю!».

Я отравил свой вечер рутиной. И осознал это по наставшему штилю и тишине — знак верный. Но жизнь уронила рядом настоящий, граненный в «High Light Cut» бриллиант — чужой и всеобщий одновременно, как в Алмазном фонде. Так стоят в очереди на выставку, читая название на билете:

АЛМАЗНЫЙ ФОНД

выставка «Жизнь представлялась иначе!»

просроченные билеты недействительны

…Года три назад, на московской окраине, я бродил по кинотеатру в поисках какой-то конторы и случайно заглянул в зал, а там шел тренинг уличных знакомств. Спикер — загорелый подкачанный парень с есенинской копной волос — развивал мысль перед аудиторией будущих сердцеедов:

— И ваше фальшивое счастье в его секундном блеске — граненый стакан с розовой мутью, — и на столе стояла склянка, полная клубничного йогурта. — Мути отлили сполна. На дне стакана — вставная челюсть, которую вначале принимаешь за подвеску из жемчуга. Некоторая ясность приходит, когда допиваешь эту розовую жидкость. Или если ты вдруг жадно сделаешь глоток.

«Есенин» выпивал йогурт до дна, вытаскивал из сосуда и демонстрировал залу вставную челюсть:

— Пить год, десять лет и всегда понимать: ты хотел по-другому! Ты не читаешь! — он обращался к зрителю в темном зале, — ты думаешь, что прочтешь все на пенсии? Ты не доживешь до нее, если не прочтешь рассказа «Шесть дюймов»! Там такой, как ты, незаметно становится шести дюймов, — спикер отмеривал пальцами пятнадцать сантиметров от ширинки, — и используется женщиной в соответствии с размером для определенной игры… Ну, ты меня понял!

— Да! — кричала аудитория.

— И он плюет ей внутри, он заодно подыгрывает ей в пике больных фантазий! И выдергивает тебя, и выносит из мути. Плюнуть — твое единственное спасение! Плюнь!

Спикер смачно плевал на пол.

— Она закончит игру, ты будешь свободен, через минуту. Ты думаешь, она придет к тебе, когда заболеешь? Забросит «дела» — салоны и фитнесы?

— Нет! — подхватывали зрители.

— А окончательно они протухают к двадцати восьми, — вещал следующий тренер, эдакий «пожилой ковбой», поджарый, высокий, с седыми и коротко стриженными волосами. — Мне пятьдесят два, я отец-герой — одиннадцать детей, и муж-герой — у меня было четыре жены! Я продолжаю…

Он заводил публику, он говорил о своих похождениях, речь сопровождалось примерами успехов, «пруфами» на экране, где была фотография «ковбоя» в зеркале, в его стоматологическом кабинете, в обнимку с очередной, сороковой за год, полураздетой симпатичной юной дамой.

— Вот эта, она с третьего курс МГУ. Ты задай ей все вопросы, ВКонтакте, вот, зеленым, отмечена ссылка на ее аккаунт. Если она окажется дочкой вице-премьера, дай знать! А вот та, этим летом, она замужем, и даже целый месяц. Но их плоть слаба. И вовсе не только на песках в Анталии! (Смех, аплодисменты). Я научу тебя, как оживить в ней эмоции турецкого пляжа, и в самой дешевой пивной, в спальном районе!

— Но что тебе делать сейчас? Как понять, что было на самом деле? Как перестать купаться в розовых воспоминаниях, ты же утонешь в них? Открой компьютер и возьми свою выписку со счета в банке! За какое время? От ее первого «привет» и до последнего «пока». У тебя ушло денег больше, чем ты потратишь за всю жизнь на горячую воду, — третий спикер делал долгие паузы. Мастер чуда совместного творчества размышлял со своим слушателем.


Я стоял, вспоминая шоу, и настроился скверно. Я не пикапер и не женоненавистник, и можно с ними спорить.

За спорами время бежит незаметно.

Я вдруг понял, что расстроен предстоящей встречей.

«Так, — очнулся я, — моя ставка — лишь свидание с сайта знакомств, чего нового ждать от розовой и густой химии? И еще раз украсим жизнь жеманством, шаблонной беседой? Есть почти минута». В метре от меня стояла настоящая красавица, и я скинул капюшон парки.

— Вы боитесь снега? Не бойтесь, что ж вы, там давно синее небо!

Она обернулась. Темные волосы были собраны в низкий хвост.

— Эх, вы! Взрослая, а все в сказки верите!

Она засмеялась, и семьдесят три грани разбросали блики света под каменным сводом.

— Катя!

— Екатерина — хорошее имя!

Я записал ее номер в контактах телефона: «Екатерина, Белорусская, февраль».

Мы больше не разговаривали, а просто оставались под куполом. Соседство с красивым, но уже знакомым человеком, и неизвестность будущей встречи, — это опьянило. Я буду великодушен на этом свидании, кто бы ни пришел!

Я часто обманывался в ожиданиях от людей, появлявшихся рядом из интернета.

Мы говорили с Соней по телефону один раз, накануне, она была кратка: «Привет, приятно, поняла, давай в семь». Я помню, что не составил впечатления о ней по голосу. Но почему-то знал, что обязательно увижу ее на следующий день.

В ожидании совсем скорого события, например, прихода поезда, я всегда вдруг смотрел на свою жизнь с неожиданной стороны. От фейерверка ясности и улыбки Кати, как от глотка водки с шампанским, до «Северного сияния». На самом неощутимом морозе были такие же легчайшие ясные и сторонние мысли.

«Чувство высоты, — вдруг подумал я о работе, — ко мне липнут неудачники. Черепахи, которым хочется летать. Они исчезают, получив пинок, который выводит их на орбиту. Но почему они звонят через годы? Да вспомнить, как первый раз захлопали их золотые крылья… Мусор человеческий. Как можно вообще воодушевить этот контингент, как у них что-то выходило, даже с моей подачи? Мне тридцать шесть. Хорошие тридцать шесть, а значит… Значит, я опять услышу голос из помойки, — и обернусь на него. Суки, — я улыбнулся, — я был для них «синей птицей». А вот мне…». И не успел додумать, Синяя Птица выходила из метро, а я шагнул ей навстречу.

И я обернулся на Катю: прекрасные глаза, точь-в-точь как у принцессы Леи, молящей рыцаря Оби-Ван Кеноби: «Не забудь меня в помощи, в моей борьбе со Звездой Смерти!». Так определенно и открыто женщины смотрели часто. Правда, очень давно; тогда в углу возле метро стояла палатка с пивом и чипсами и из нее лилась музыка, под куполом было повеселей.

Катя смотрела мне в глаза.

Февраль — месяц странных и красивых подарков и коротких волшебных историй. Я кивнул: «Позвоню…». Накатила слабость и подогнулись ноги — много думаю сегодня, — и я что-то сказал. Она опять улыбнулась, качнула головой. Мне было явно плохо. За ней, в арочном проеме, я увидел безоблачное синее дневное небо, но через секунду опять вернулся снежный вечер.

Глава 2. Lanconia
20 февраля 2014 года

Деревянная дверь метро «Белорусская — Кольцевая» закрылась за Соней. Она была в синем приталенном пуховике и джинсах, меня она узнала сразу. Один трудный шаг: я оторвался от стены и пошел. Внезапная слабость, и это наваждение дня и чистого неба.

Соня остановилась в метрах трех от входа, с шутливым восторгом взмахнула рукой и улыбнулась.

Она была высокой, примерно моего роста — 183 сантиметра, классические шесть футов. Темные пушистые волосы, глаза серые, я это знал по фото на сайте знакомств. Я давно отучился рассматривать лица взглядом скульптора. И, отряхивая снег с рукава, мельком, как бы невзначай, как советовал камердинер Дживс, глянул на нее впервые: тонкие волевые губы, высокие скулы, ясный волевой подбородок, нещипаные брови. Она не хотела быть красивой современной девушкой. Но у меня сжалось, а потом быстро забилось сердце, — я вдруг понял сразу, кто мы с ней, откуда и куда мы идем.

— Привет! — сказала она наиграно. Это был профессиональный, как я узнал для себя дальше, «привет». — Тебе спасибо, что не опоздал: я всегда жду на свиданиях.

Я опешил — она могла сказать первой фразой, что ее внимание не ценят.

— Привет, Соня! Ты хороша собой, и очень дружелюбно выглядишь.

Комплименты не лучшее начало общения, но я уже догадался, что ее мало это интересовало.

— Вот спасибо, Константин!

— Ты дважды прекрасна! Ты не обманываешь людей, которые ждут хорошего общества, — я подумал, что выдал что-то витиеватое.

Мы шли от «Белорусской» по Грузинскому Валу, болтая через ледяную стену, обычную при новом знакомстве. Сразу видно, пытается ли собеседник растопить ее, со своей стороны. Она хотела и старалась.

— Ты похож на Киану Ривза, в фильме «Константин — повелитель тьмы», — сказала она.

— Ривз в этом фильме особенно нехорош.

— Ты что, у него такой голос, очень сильный, мне вообще кажется, у него лучшая мужская речь в кино.

— Я надеюсь, я больше голосом и похож, — мне стало интересно, все напоминало первые свидания.

— Нет, внешне. Как ты говоришь, я пока не поняла, — ты расстроился? Константин, ты же принимаешь меня за дуру, скажи честно, — вот тут, именно на этой фразе, она начала меня удивлять. Она развернула меня за руку, сразу быстро поправила мой шарф, — это вышло очень просто и естественно, — посмотрела на меня и отпустила…

Я знаком с неприятными теориями коммуникации, с этими всеми «касаниями, которые сразу сближают». Но ее жесты были откровенным и чистым дружелюбием.

Мы перешли улицу. Я глядел, пытаясь замедлить сердцебиение, на ее профиль. Он отличался, он был другой, не такой, как у девушки, о которой я расскажу ниже. У Сони — высокая тонкая горбинка на тонком носу, чуть выступающий подбородок. В ней было что-то хищное — сокол, пока неоперившийся. И она чуть светилась улыбкой, которая не покидала лица, — естественная, простая, и очень легкая.

Она была довольна какими-то своими житейскими обстоятельствами, как и этим вечером.

Мы дошли до кафе под названием «Хмельная чарка», очень многие свидания и встречи я назначал тут.

«Чарка» была легендой района, она открылась в декабре 1997 года. Она простояла все исторические эпохи — удержалась и до Угара Нефти, и во время Угара, и после Угара, — и всегда без изменений интерьера: высокая широченная деревянная стойка, картонные панели «под кирпич». Частый в девяностые, не сказать, чтобы повсеместный, вариант убранства кафе — деревянные длинные столы и такие же скамьи на плиточном полу.

Публика была благодарна заведению: люди тут взрослели, женились, сооружали детей, спивались, сходили с ума или заделывались важными барами, — но все они либо мелькали в «Чарке», либо становились ее постоянной и верной клиентурой.

И после всего этого заведение все же закрылось — пару лет спустя после описанных здесь бесконечно печальных событий.

Но в этот день мне казалось, что я вел ту же девушку и, самое главное, туда же. Я был взволнован и наслаждался моментом, пока можно понимать как угодно — история не обрывается.

Мы подошли к входу. Я курил, она ждала. Она засмеялась какой-то моей шутке, я увидел полупрозрачные брекеты. И успокоившееся было сердце вновь разбежалось, и я опять рассматривал ее — «невзначай», развлекая рассказом об истории места.

Ей было двадцать семь лет.

Но внешне она была девочкой-подростком — неоперившимся соколом, чуть гордым, улыбчивым и с изящной горбинкой в профиль. Было ли дело в брекетах, или в свежем лице, или в искренних манерах, в прямой простоте, — я так и не уловил это ощущение вечной первой юности и поделиться им не могу. Я открыл дверь «Чарки» и пропустил ее вперед. Она зашла осторожно, я глянул на нее сзади. У нее были очень широкие бедра, и талию подчеркивал прилегающий пуховик.

А на темно-синем пуховике были напечатаны в узкую полосу два белых оленя, морда к морде, а над ними, уже истертая, стояла надпись — «Lanconia».

Глава 3. Солянка

20 февраля 2014 года

Мы прошли зал, где за двумя столами шумели компании, и поднялись на три ступени.

Я провел ее к небольшому столику в дальнем закутке. Два обычных стула, барный гвалт не сильно слышен, и можно сидеть, что-то рассказывать и слушать — например, под бокал обычного разливного пива.

Сложное меню, и вычурные названия блюд и напитков прекрасны годятся, чтобы преподносить темы для разговора. Изучение, заказ и обсуждение коктейлей и закусок — это отлично займет время встречи, где неважно, о чем болтать.

Девиз таких мест, как «Чарка», — «Ничего лишнего!». Знакомые названия, можно обойтись без расспросов и экспериментов.

Фоном шла узнаваемая музыка. Что слушать и насколько громко — да на усмотрение тусовок в баре, а чаще на выбор бармена, знавшего вкусы своих постоянных клиентов.

«Alphaville», «Depeche Mode», «Аквариум», Серов, «Браво» — музыкальное сопровождение было из не более позднего времени, чем год открытия «Чарки», и это было неплохо; звучность и репертуар определялись настроением клиентов, которым бармен шел навстречу безвозмездно. Все свои, коренные, связанные-перевязанные десятками лет соседства, знакомства, романов, но чаще просто давней школьной дружбой и этим баром. Каждому из посетителей было что вспомнить и о чем поговорить.

Соня сняла пуховик, повернулась, убрала его на вешалку, постояла, изучая место, а я рассматривал ее, мысля штампами всех своих встреч. «Широкие бедра, узкая талия, а вот интересно…».

Она села напротив, я взял меню. Доносились ароматы кухни, где готовили для компаний внизу. Взять пива, и к нему мясо, маринованное в квасе с медом? Простые человеческие радости развеют любое наваждение.

Но я опять посмотрел на Соню и вновь удивился: такие тонкие запястья…

Она пришла на встречу после работы, но усталости в ней не ощущалось. Я знал, что она работает воспитательницей и учит английскому в частном детском саду. Впрочем, «с детьми отдыхаешь»: я вспомнил мнение одной знакомой — преподавательницы музыки.

Соня сидела напротив, подперев голову левой рукой и улыбаясь. Она смотрела на меня — совершенно естественно, как старая знакомая.

И я принял эту природную близость, как будто мы были когда-то вместе. Я не воспринимал ее как чужого человека. За эти пять минут я уже знал, что говорить, что ей понравится и чего она от меня ждет. Я конечно, глубоко ошибался.

«Я вернулся домой», — я не сводил с нее глаз. «Четырнадцать лет — это примерно четырнадцать тысяч километров». Я подумал про Колумба, рухнувшего на испанскую землю, сойдя с корабля после возвращения из путешествия.

Мы были за столом друг против друга, без сложностей и стеснения, как если мы уже все на свете обсудили. «Мы вместе лишь десять минут, я себя накручиваю, надо поговорить. Надо поставить обычную пластинку».

— Два меню, пожалуйста. Чай? — спросил я.

Она сидела вполоборота: четкий профиль, высокий зауженный лоб, волевой подбородок, тонкая горбинка, полуулыбка, — хищный, красивый сильный птенец. Неужели ей двадцать семь? Пусть ей будет двадцать два, как Той, на этом же месте, поиграю-ка я в Машину Времени, да вспомню вслух о чем-то, на автопилоте.

— Да, давай, — она резко повернулась.

— Какой?

— Какой хочешь, ты же любишь просто чай, — она не забыла нашу переписку.

— Я на секунду, — выдохнул я. — Мне к бару, надо отвесить поклон, вон там Славик. Это старый друг, он редактор на телеканале «Спорт», — порисовался и отскочил к стойке.

— Привет, Слав!

— Красивая ляля у тебя сегодня, — заметил Слава, бритый на висках, с закрученным пучком крашеных волос.

Он улыбнулся, продемонстрировав отличные вставные зубы, и добавил, словно вынув мысль из бурной реки в моей голове:

— Породистая она. А вот я свою любовь с воскресенья тут ищу, пятьдесят четыре года послезавтра, а живым подарком и не пахнет.

— Прости, мне собраться надо.

Слава понимающе кивнул.

— Два по пятьдесят, — он налил, и я выпил стопку, затем сразу другую: загрузил топливо в Машину Времени.

Пока водка смывала пыль с настроения, которая поднялась у метро, я смотрел на пьяного Славу. Он сидел тут сто лет, как он говорил, «сыздетства», с открытия. Я вдруг услышал свой голос:

— Но у Иры были карие глаза!

— Точно, — не удивился пьяный Слава, — но грудь тоже трешка, и рост такой же.

Ответил, уставился в телевизор и все забыл.

От водки я думал ясными вспышками. «Они близнецы, ах нет, черт, они одной породы! Или нет, они очень похожие дальние родственницы. Они троюродные сестры», — я закурил, бармен протянул пепельницу.

Вспомним. Мы сидели с Ирой именно за этим столом — с Ириной, в 1999 году. Черт, почему я не попросил нож тогда и не сделал зарубку на столешнице? Когда же это было? 25 января, Татьянин день — это наше знакомство, а потом… а потом мы шли в кино, из подъезда друга. Мы обнимались на пожарной лестнице, и перед метро зашли сюда с мороза. Это точно был февраль…

«Юный паж», всплыло слово из прекрасного «тогда», стало больно, сладко.

— Седьмое чувство, — сказал я Славику, — водка возвращает чувство времени.

— Верно, — сразу согласился Славик, — только не налегай! Чувство пространства она у тебя забирает. Помнишь, как тут отмечали 60 лет Победы. Олег, — замахал он бармену, — Костик вот, персона нон грата, и ты ему только кофе наливаешь, помнишь, давно тогда?

Олег ухмыльнулся, закивал.

Я вернулся за столик, Соня крепко, обеими руками, держала раскрытое меню.

— Ты же с работы, и есть хочешь? Здесь солянка хороша.

Она улыбнулась, уже по-другому, смущенно.

— Таня, — окликнул я официантку, — можно две порции солянки, и — ты пьешь вино? Два бокала вина.

Я придумал странный ужин.

Нам принесли поднос, положили тарелки, приборы, корзинку хлеба.

Она очень осторожно взяла ложку, левой рукой. «Черт, и она левша», подумал я. Вечная игра судьбы, да пора уже и привыкнуть.

Вдруг я увидел, что рука, которой она поднимала ложку, затряслась. Она аккуратно начала есть, очень осторожно поднося ложку ко рту, расплескала и опустила ее в тарелку. Она выпрямилась, сложила руки и посмотрела на меня.

Я кивнул, открыв меню — «Продолжай, я занят своим». Соня ела. Она расплескивала суп на полпути и виновато улыбалась, краем глаза я это видел, и все понял, и смотрел в меню, по сторонам. Я поднял бокал и начал разглядывать через него свет телевизора на баре.

— Я не разбираюсь в винах, — сказал я, — но мне на свет кажется, что это сделано из сливы. Да, мне в туалет, — прости, я прямолинеен, — и встал.

Нежно пьяный, хмельной, добавил вдруг:

— А ты поешь пока, мой сокол…

Она улыбнулась.

Я запер дверь в туалет, включил чуть воду, — она успокаивает, стоял и думал, закурив сигарету.

«По порядку. Она же ни капли не нервничает. Значит, у нее болезнь Паркинсона или что-то в этом роде. Но она конечно, просто вылитая та, анфас. Глаза только серые. Я не ошибаюсь. Да и Славик, здорово он окунул в прошлое… Он помнит всех красивых встречных баб, — не память, а архив Госфильмофонда, я грудь даже не успел рассмотреть, а уже верю старому бесу. А к чему такой подарок…».

Я вернулся за стол, и мы начали говорить, она рассказывала о работе, о детях в ее саду. Она любила путешествовать и была по всей Европе, и в Америке, впрочем, кого этим удивить.

«А Перу станет моей тридцать третьей страной, — говорила мне красивая бухгалтер за этим же столом, неделей раньше, — до этого я была в…», я просил счет, и девушка переключилась на Карелию, снегоходы и их модели, а потом на горы-пятитысячники в Африке. Она хотела выговориться и уйти. И исчезла, но без моего восторга — ожидаемой награды за ее усилия в пользу контор по продаже легких и опасных приключений.

Но Соня рассказывала просто, ясно, без изнурительных подробностей, перечислений мест и цен:

— Я жила в хостеле. Среди бритоголовых англичан, они приехали на футбольный матч, и у самого старого (противный такой, похожий на ящерицу) на пузе был портрет Горбачева, татуировка.

— Чем он был похож на ящерицу?

— Да он был вылитая рептилия! Красный такой, лысый, со складками на шее, и у него не мигали глаза.

— Ты похожа на своих детей.

— Чем?

Так чем? Соня была легка. Парой дней позже меня оштрафовали у метро за курение у входа. Я просидел в очереди в полиции два часа, штраф оформляли честно, и опоздал на работу. В офисе меня колотило. Она позвонила, прониклась моими перипетиями и рассказала, как полиция наказала ее за банку коктейля на пляже Лонг-Айленда в Нью-Йорке. Внезапно далекая и другая суть волнующей темы, и интонации голоса, — она умела сразу успокоить.

Сейчас она доела, мы пили вино. Подъем бокала ей давался легче, хотя я перестал обращать на это внимание. Мы болтали. Она иногда спрашивала у меня разрешения на очевидные вещи.

— А можно, я пойду и попрошу еще бокал?

— А ты можешь потом проводить меня до метро?

— А можно, я сниму жилет? — и она сняла безрукавку, в которой она весь день отработала в детском саду, и осталась в обтягивающей водолазке. Славик не ошибся в размере бюста.

— Я совсем не читаю, так, кое-что. Я смотрю фильмы на английском языке, я люблю пару кинотеатров. Если хочешь, то можно, мы сходим? Ты же знаешь язык?

— Вот ты левша, — спросил я, — тебя переучивали в детстве?

— Нет, не переучивали, детей нельзя переучивать на правую руку, это было признано в стране в 1986 году. А ты? Ты пьешь то с левой, то с правой руки. Ты такой забавный! Ты любишь пояснять жестами, — она показала, — вот ими двумя. Но ты дважды сменил руку для пояснений. Я думала, что я смотрю на тебя, а потом на твое отражение в зеркале, а потом — опять на тебя. Ты в разговоре зеркально меняешь позу!

— Да знаю я. Я просто амбидекстр, обоерукий. Вот смотри, я напишу и правой, и левой рукой свое имя.

Я взял ручку и в стотысячный раз блеснул своей особенностью.

— У тебя совсем разные почерки, разными руками, но иначе не бывает!

Соня взяла ручку в левую руку и написала на моей визитке, под именем на ней «Константин», и через запятую — слово gentleman.

Разгул кругом набирал обороты, и один из ветеранов «Чарки» оплатил песню, которая заполонила помещение:


Нам бы жить, и вся награда,

нам бы жить, нам бы жить,

а мы плывем всё рядом…


Стало плохо слышно, что мы говорим друг другу. Я осторожно взял ее за локоть, именно так, как она это сделала при встрече. Я начал учиться у нее.

Соня уже не улыбалась, как обычно, довольная своими делами. Она положила мне руки на плечи и чуть потянула вверх. Я встал с ней вместе: «Все хорошо, мы одного роста, это совсем хорошо», — и перестал думать. Мы смотрели друг на друга. Я старался ее запомнить. Длинные внутренние углы широко поставленных глаз — сокол.

Она что-то сказала, я ничего не слышал, кроме «Облака, одно, вон то, что справа — это я, и мне не надо славы, ничего уже не надо…».

Я подумал, что, наверное, она спросила: «А ты можешь?».

Мы целовались там, наверху, над баром, в полутемном закоулке, через стол, глаза в глаза. Я был пьян? От чего? Я был счастлив.

Глава 4. Клуб левшей

20 февраля 2014 года

Я пришел домой, было около двенадцати.

Да, я не левша, я амбидекстр, то есть человек, который относительно одинаково владеет обеими руками. Но я и не правша — и, стало быть, я краем, но вхож в загадочный Клуб левшей…

С момента появления социальных сетей я устал поражаться дивному факту: все люди, наиболее расположенные к знакомству, контактам и беседам со мной, были левшами!

Открытое заинтересованное общение «оттуда» начиналось с моего простого привета. Непонятную любезность левши не я не спутаю с любой иной, с тех пор, как четвертый особенно душевный собеседник был вырван мной из виртуального мира. Помнится, разговор съехал из рабочей плоскости в неподдельно искренние пожелания счастья с лучшей долей и в советы, как мне достичь того и другого.

Тогда, в назначенном месте у кафе, я увидел невысокого толстяка, лет пятидесяти, с синими губами, я передал ему договор, мы закурили.

Держа сигарету в левой руке, он развил мысль, на которую он вдруг свалился в деловой переписке и звонках:

— Тридцать четыре года, Константин, это юный младенческий возраст, ты успеешь начать, закончить и опять стартовать с нуля. Ты мужик, — он доставал платок, сморкался, — твоя звезда может взойти в любые годы…

Я стал вспоминать коллег по работе, вообще людей, с которыми у меня складывались теплые отношения. Вот почему я не задумался об этом раньше?

Под моими фотографиями в профилях социальных сетей или сайтов знакомств не значилось, что я не правша. Я гадал, я ставил разные фото, в профиль с одного бока, с другого, я писал не просто «Привет!», я сочинял сложные глупые конструкции. И все равно, неизъяснимая симпатия, и потом мое:

— Ты левша?

— Да, а почему ты спросил?

…Когда феномен стал совсем очевиден, я переспросил всех «жителей» моего Whatsup: «Простите за странный вопрос, но вы же левша?». Все, кто писал сердечно, и добро, и неподдельно вежливо, и по делу, ответили «Да».

Некоторые просто рвались меня увидеть вживую, для женщин это не было связано ни с их, ни с моей внешностью и целями в жизни.

Одна юная особа, ей было двадцать, приехала из областного центра, мы встретились под колоннадой у консерватории, на Триумфальной площади. Это было единственным местом, которое она определенно знала в Москве.

Я подошел, к ней вязались какие-то натасканные на легкий разговор ребята. Правши, — чувствовала она и стояла с каменным лицом. Когда она увидела меня, то изобразила нечто вроде книксена — мне было лестно.

Мы чуть прошли по Садовому и завернули налево на дорожку, заканчивающуюся кругом со скамейками. Юноша с арфой, памятник в сквере, в глубине. Я встал, — «Я докурю», — всегда делаю стойку перед «своими» памятниками.

…Вечностью ранее, осенью, я шел по этой дорожке к Юноше, уставшие гориллы-охранники вставали со скамейки слева, и подходил невысокий толстячок.

— Санчо Панса — это я сегодня, но в переносном смысле, — смеялся он, жал руку, — я через час еду очень к очень высокому всенародному знакомому. У каждого свои ветряные мельницы, Константин. У нас с ним две мельницы, которые мы не поделили, — он загибал пальцы на пухлой ручке, — надо бороться за отечественный товар и за наше кино.

Он разворачивался, махал спутникам рукой, он любил зверообразную охрану. Мы с ним поворачивали к «Starlite», справа от кольца скамеек.

«Тут, чувак, не бездуховная Испания, и борьба с ветряными мельницами — не тема для сатирических книжек в стиле Сервантеса, — думал я. — Мой русский Панса… По книжке лишь обещали, а тут он стал графом, со справкой. И черт, губернатором настоящего острова, жаль, не Сахалина!», — размышлял я о чем-то своем, глядя на огонек сигареты.

«И один из российских Рыцарей Печального Образа. Буквально, до запятой, сбывшуюся сказку можно показать двумя кликами на планшете», — я докурил.

А теперь мы сидели в «Starlite» на летней веранде, с очаровательной левшой, — московской ночью, очень ранней осенью, и говорили об известных леворуких, роясь в телефоне на сайтах Великого Клуба.

— Смотри, Путин — вроде скрытый, но ваш человек! Билл Гейтс!

— Киану Ривз, — Константин, ты чуть похож, — и Пушкин! И, ого, Толстой!

— Клинтон, — отметил я симпатичных мне манерами и обаянием людей, — и Пеле. Вот, Пеле!

Я брал ее за плечи, она не убирала рук, и думал, что я нашел shortcut, заветный секретный ход, масонский знак в жизни: надо просто протягивать и пожимать левую… Лучше поздно, чем никогда.

На всякий случай я спросил:

— А у тебя есть же парень?

— Папа выращивает мне мужа, но он мне не нравится, он мне противен, — сказала она и потянулась опять за поцелуем.

— Так, — я ее отстранил, — что значит выращивает?

— Он ему звездочки, уже третьи, скоро дает, и должность майорскую, и поощрения постоянно.

— А кто твой папа?

Отец ее был главным полицейским соседней области. Мы досидели в кафе и я, избегая безлюдных мест, совершенно измученный, повез ее на вокзал. Я сажал ее на поезд рано утром.

— Ты мне не нравишься, — сказал я ей твердо, — ты меня обманула.

— Чем? — она была в слезах.

— Нет никаких клубов левшей! Тебя просто все боятся, папа отвесит пятнадцать суток за поцелуй, очень романтично.

— Клуб есть, он тебе подарит главное событие в жизни. Пока.

Я шел по перрону и услышал сигнал SMS. «Константин, если она вас любит, как написала, женитесь. Не таскайте ее по ночам. Будьте мужиком. Полковник Н… ов».

«Это же чикагский синдикат, а не клуб», — подумал я, ускоряя шаг и вспоминая вспыльчивость Пушкина с повадками Толстого, некстати… Потом вспомнил про толстяка Пеле и успокоился.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 439
печатная A5
от 665