электронная
80
печатная A5
550
18+
Патологоанатом. Анатомия патологии

Бесплатный фрагмент - Патологоанатом. Анатомия патологии

Мистический детектив


Объем:
484 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0050-3716-9
электронная
от 80
печатная A5
от 550

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

ПАТОЛОГОАНАТОМ. Анатомия патологии

Родителям посвящаю…

«Мёртвые не кусаются»?

Точно не Билли Бонс

Вместо пролога

Он слышал лишь оглушительный звон в ушах, который вскоре превратился в нудное гудение, постепенно сошедшее на нет. И ничего не видел, кроме редких сполохов искр во мраке. Потом и они исчезли, оставив лишь тьму и тишину. Ни единого запаха и нет вкуса. И совершенно не чувствовалось тела. Сознание, устав биться в панике, неспешно, но неотвратимо пришло к покою.

И тогда всё изменилось.

Внезапно он ощутил вибрацию всей кожей, от макушки до пят. Источником этого, как он вдруг с удивлением понял, оказался голос маленькой мёртвой девочки. Теперь звук он воспринимал осязанием. И это не пугало, а скорее удивляло. Будто где-то в подсознании, в глубинах реликтовой памяти спинного мозга он понимал, что на самом деле так и должно было быть изначально. Вот только досадные помехи мешали ранее осознать это и принять, как норму. Вернее, просто вспомнить свой первый миг, когда ещё не было ничего, ни света, ни запаха, ни вкуса, только вибрация, которая исходила откуда-то сверху и являлась единственным, из чего состоял тогда весь его маленький мир.

Возвращение к началу.

— Не бойся! — задорно сказала она, и кожа его мелко приятно задрожала. — Иди сюда! Дай руку!

Прикосновение.

Теперь он увидел бесконечные разноцветные неоновые полосы, прихотливо сплетающиеся в спирали и узлы. Так он чувствовал тактильный спектр. Глазами или чем-то, их заменившим. Но по ощущениям точно знал, что маленькая мёртвая девочка протянула свою ладошку и ухватила его запястье, приглашая за собой и стараясь помочь.

А в то, чем теперь являлись его уши, вдруг ударил вкус молодой травы под стопами, свежего, как мятный леденец, ветра и приятное амбре с молочными нотками от самой его спутницы.

Все органы восприятия легко и естественно поменялись местами. Но теперь это казалось единственно верным и правильным порядком. Именно так он и представлял себе этот новый невероятный и диковинный мир. Который непостижим до самой крайней черты, такой призрачной и такой непроглядной. Хотя она отделяет его от привычного мира настолько иллюзорно, что отныне видится тоньше волоса.

И в то же время этот новый мир оказался теперь таким знакомым, таким неуловимо забытым на долгие годы, составившие целую жизнь. Жизнь длинную, взбалмошную, суетную, но необходимую, как шаг в верном направлении. Без этого шага не может быть дороги. А теперь шаг сделан, и дорога развернулась под ногами, бесконечная, манящая, великолепная…

— Ты хороший! — сообщила маленькая мёртвая девочка, здесь оказавшаяся совершенно и сказочно живой. — Ты справился!

— Я лишь сделал, что должен, — улыбнулся он, растянув губы, ощутив новые странности. Улыбка была клубничного вкуса, а его голос будто проливался мимо него извне, заставляя мир вокруг подёргиваться рябью. — Но, теперь понимаю, что это не имеет никакого значения. Как мы все были слепы и глухи! Как же зря мы боялись такого естественного, как дыхание явления! Того барьера, как мы его себе представляли, который есть лишь порог в новую удивительную жизнь!

— Да! — так же озорно, как и в первый раз, воскликнула маленькая мёртвая девочка. — Мы оставили их там, за спиной, в их маленьком болотце. А нас ждёт целый большой и свежий океан! Ты бывал на берегу океана?

— Нет.

— Так пойдём скорее! Нас ждёт много интересного.

А потом потянула его вновь и добавила уже серьёзно:

— Целая бесконечность…

1

Вспышка.

Свет в конце тоннеля.

Многие умершие, по слухам, видят его. Даже слышат нечто, наполняющее тоннель звучанием. То ли хорал ангелов, то ли последние колебания жидкости, наполняющей внутреннее ухо, то ли просто беспорядочная агония распадающегося мозга. И ещё многие умершие, тоже по слухам, имеют удовольствие наблюдать, как перед ними проносится или мелькает, или разворачивается картинами вся их прошлая жизнь. Что же досталось ему? Первое?

Свет был тускл и неверен. А вокруг распростёрлась мягкая и тёплая тьма и пустота. Пустота, хоть и оказалась тёплой и приятно упругой, стала толчками выдавливать его к свету. А ему не хотелось. Ему хотелось остаться тут, в тиши и покое, как водолазу под «колоколом», случайно ушедшим на дно. Но бархатное нечто, облегающее его обоюдно повсюду, осторожно, но настойчиво продолжало выгонять его к свету.

Тогда он протянул руку вперёд, желая остановить бессмысленное неумолимое выдворение, и удивился. Рука оказалась крошечной, жёлто-розовой, прозрачной. Внутри видно было маленькие хрящики вместо костей, а ладонь упёрлась в прозрачно-мутную стенку околоплодного пузыря. Он наблюдал своё рождение. Он не мог этого помнить, но помнил! Значит, это не то самое последнее видение пресловутого тоннеля, а как раз панорама пролетевшей жизни…

Вспышка.

Сейчас он почему-то наблюдал себя со стороны. Маленького, сидящего в песочнице, измазанного и сосредоточенного, закусив губу, лепящего куличи. И где-то на краю горизонта, на него пала тень мамы. И её громовой голос: «Смотри, птичка! Воробушек!» Малыш в песочнице посмотрел на него самого, они встретились глазами, и мир завертелся вокруг…

Вспышка.

Кажется, это называется: «флешбэк». Киношный приём для разрыва повествования, чтобы вернуться и показать что-то из прошлого героя. Такое с ним творилось сейчас, и остановить это самостоятельно он пока не мог. Не научился ещё управлять этим новым процессом. Странность ещё оказалась в том, что он опять видел себя со стороны, а не как до того, в утробе. Будто чьими-то чужими глазами, от третьего лица. И опять снизу вверх.

Теперь он видел строй маленьких одинаково одетых детей, стоящих смирно в ряд. Перед ними росла громада постамента, на котором стоял вырубленный из известняка Вождь. А взрослая дама в нарядном платье повязывала детям на шеи красные галстуки. Он вспомнил. Так его принимали в пионеры. У них в городке, на Первомай, у памятника Ленину.

Новая вспышка, без перехода и логики.

Теперь они студенты, празднуют получение диплома. Он и его друг Толька бросают в воздух импровизированные светло-зелёные академические шапочки, окончив медицинский институт. Вокруг толпа таких же радостных мальчишек и девчонок. А вид на них теперь сверху и в кружении, над взлетающими к небу квадратиками с кисточками на верёвках. Как будто это птица летает над толпой выпускников, отняв его глаза и транслируя ему картинки.

Ещё одна вспышка.

Теперь он разглядел себя сидящим у края борта кузовного военного «Урала», с автоматом между колен, в каске с красным крестом, небритого и встревоженного. Вид будто с ветки дерева на проезжающую мимо колонну. Вьётся первый беспечный снежок, ещё не зная, что скоро он окрасится чёрной грязью и красной кровью. Совсем рядом слышится натужное хриплое карканье. Смутные времена, страшная развязка…

Нет!

Дальше видеть ту самую жизнь, что всполохами коротких «флешбэков» мелькала теперь перед ним отстранённо, от третьего лица, а скорее, от взора разных птиц, попадавшихся ему на жизненной дороге, он не хотел. Он помнил всё отпущенное дальше время в деталях и подробностях, и не хотел повторять виденное ранее. Усилием воли он напрягся и зафиксировался в случайном положении. Положением этим оказалось нечто, парящее высоко в небе. Над его городком. Жарким летним вечером.

С высоты птичьего полёта городок казался чистеньким и аккуратным. Но, если спуститься вниз, иллюзия мигом рассеется. Всё та же пыль, всё та же грязь, всё тот же мусор проступят и проявятся, как и в любом подобном городишке. Только та птица, через глаза которой смотрел он, пока не собиралась пикировать к грязи и мусору, просто планируя на тёплых восходящих потоках. Край крыла то и дело попадал в поле зрения, и он определил его, как голубиное.

А городок, что раскинулся сейчас под крылом, являл собой зрелище умиротворённое и пасторальное. Закуклившийся в своей патриархальности и от этого самодостаточный. Замерший, будто янтарём залитый, чтобы стать сувениром или экспонатом в музее изящных искусств. Окраины, несомненно, были живыми, они разрастались, тянулись к небу крышами новостроек, а вот центр оставался недвижим и неизменяем, как по команде: «замри!» Но ведь так оно и лучше? Для такого городка?

Говорят, голуби олицетворяют собой души, и даже Святой Дух изображается в виде белого голубя. Их гипсовые фигурки ещё иногда можно встретить на могильных обелисках старых погостов. Как сидящих или воспаряющих, безнадёжно стремящихся к жизни, так и лежащих ничком, свесив голову за край, являя собой этой жизни окончание. Но этот голубь не был гипсовым и не щеголял белым оперением, мало походя на хоть сколько достойное воплощение Духа.

Нет, он был простой сизой грязновато-потрёпанной тривиальной птицей с окраин.

Конечно, голубь не знал ни как называется то, что раскинулось под ним мозаикой разноцветных крыш и купами зеленых крон и кустов, ни зачем оно тут и каковы его перспективы. Да это ему и не нужно. Голубь просто созерцал всё, что попадало в поле зрения его тёмно-оранжевых глаз, попутно привычно выискивая, чем бы поживиться. И поэтому, глядя, словно из-под его крыла, гипотетически можно было подглядеть многое, скрытое от обычных человеческих взоров, привыкших оценивать мир с высоты своей головы. А так как голова всё же обладает разумом, то можно было не только представить и увидеть, но и понять, определить и структурировать всю совокупность полученной общей красочной и прекрасной картины.

Он, смотрящий сквозь голубиные глаза, удовлетворённо замер, не двигаясь, не напрягаясь, не думая, стараясь раствориться в созерцательной нирване, просто насладиться тем, что само проносится перед взором. Не тревожить это странное призрачное бытие, не пускать круги и рябь по этой псевдореальности. Просто наблюдать. Тихо и комфортно, без суеты и паники. Наслаждаться тем, что имеется. Не стремясь достигнуть высших сфер и не руша то, что есть. Просто подсматривать через голубиные глаза, иногда с мысленной улыбкой отмечая нечто интересное или знакомое.

Городок, что раскинулся внизу, назывался Китежградом, но его жители предпочитали сокращённо-упрощённое: «Китеж». Был он маленьким, и как сказали бы лет сто назад, уездным. А лет пятьдесят назад, впрочем, и до нынешних дней — районным центром. Лежал он в окружении полей, лесов, рощиц и речек, а юго-восточной частью упираясь в овальную чашу озера Светлояр. Озеро, с противоположной от городка стороны, подковой охватывал дубовый бор, сходясь рукавами почти к окраинным постройкам. А с фасадной части озера к городу от воды, с тонкой песчаной полоской пляжа, вела недлинная берёзовая аллея. Сам Китеж, с населением чуть более пятидесяти тысяч, ничем примечательным не отличался, особо не блистая ни оригинальностью, ни уникальностью, ни неповторимостью. Таких по России — сотни.

Вот исторический центр, представленный дрянными останками деревянного кремля, расположившегося почти на отшибе, оттеснённый туда советской застройкой. Окружённый стандартной продольно-перпендикулярной нарезкой улиц, чудом сохранивших свои доперестроечные названия: «Школьная», «Пролетарская», «1 Мая», «Октябрьская». Ну, и конечно, центральная называлась: «Советская». На ней, как главной, и располагались все остальные невеликие достопримечательности для заплутавших одичалых туристов. Церковь венчала теперь один её торец, блестя золотом крестов и синевой куполов. Другой стороной улица упиралась в торговый центр, оплот капиталистической торговли. А на всём её остальном протяжении, от храма Духа до храма Мамоны, как бусины нанизались по обе стороны гостиница и дворец культуры, заменяющий тут театр, далее — ресторан и городская управа, спорткомплекс и стриптиз-бар. Не говоря о многочисленных сетевых магазинчиках, мастерских по ремонту всего на свете, бутиках с претензией на пафос и забегаловок разной степени приличности. Где-то на её середине и торчал теперь тот самый вождь мирового пролетариата с изгаженной птицами лысиной, высившийся ранее на площади его имени, пока её не подвергли реновации. Теперь вокруг крошащегося постамента разросся рахитичный сквер, утопив былое величие в зелени, разбив асфальт клумбами и газонами, обзаведшись урнами и лавочками, где коротали время, просиживая на них штаны и юбки, сливки общества вперемешку с маргиналами, стараясь не пересекаться, что выглядело довольно забавно с учётом его размеров.

А по южной окраине тянулись корпуса когда-то градообразующего предприятия Китежградского технического завода. На котором в светлые времена застоя и холодной войны производили сверхсекретные «мирные советские тракторы». Плюс, какие-то запчасти для ракет, способных не только «нагнуть» буржуев морально, но и попутно стереть в пыль всё их загнивающее великолепие и даже сами воспоминания о ненавистном вероятном противнике. Только после известных событий по распилу и откату, ваучеризации и экспроприации всего и вся, завод, выражаясь медицинскими терминами, принялся испытывать асфиксию, потом некроз и в итоге предсказуемо загнулся в тихих конвульсиях, быстро миновав терминальную стадию. Далее там пытались что-то открыть местные ушлые предприниматели, бизнесмены и даже некоторые особо продвинутые байкеры, но почти мистическая слава былых времён прогнала их оттуда аурой загадочно-зловещих историй о бродящих в полумраке корпусов неупокоенных горячих нуклидах и боевых отравляющих миазмах. Краем его теперь цепляли лишь пенитенциарное заведение с именем из непонятного бессмысленного набора букв и цифр, нечто вроде: «ИУ №2 УФСИН», трущобы гаражных кооперативов, запомоенные пустыри, плавно переходящие в парковые зоны, компенсирующие своей нерукотворной зеленью предыдущее мусорное убожество, как производное рук человеческих. В этих парковых конгломератах собирались в основном спортсмены, лишь на ночь, передавая вахту пьяницам. Далёкая же равно как от спорта, так и от «ЗОЖ» молодёжь предпочитала центр.

Зато весь остальной народ любил отдыхать на берегу раскинувшегося неподалёку озера Светлояр, по легенде чуть не поглотившего Китеж вместе с полчищами басурман. К озеру, как упоминалось ранее, шла тенистая берёзовая аллея, а с противоположного края его охватывала дремучая дубовая роща. Где с весны до осени перманентно жарили шашлыки, культурно отдыхали, прячась от полиции, и предавались прочим невинным разнообразным забавам простые граждане. Все те, кто не хотел соседствовать с маргиналами и мажорами в сквере с пыльным и обгаженным голубями памятником или переться на окраину в парк, с риском нарваться на неадекватных атлетов и их пьяных антагонистов.

В общем, обычное провинциальное захолустье. Правда, местные так не считали, ибо своё болото хвалить — дело благодарное и где-то даже патриотичное. Да и другого ничего не остаётся. Ведь больше ничего и никого, за очень редким исключением, выдающегося и нетривиального тут не наблюдалось, и приходилось довольствоваться тем малым, что хоть как-то заронилось в эти скудные земли, давая неверные всходы. Потому что ни великих полководцев, ни знаменитых артистов, ни блестящих политиков отсюда не вышло. Но, если откинуть общемировые масштабы и сконцентрироваться на простых обывателях, то и из их серой массы можно было выделить некие крупные жемчужины. Со своим, естественно, колоритом. Они не то, чтобы блестели и сияли, но, как и всё неординарное, имели непередаваемый тонкий шарм. В конце концов, не место красит человека, а наоборот. А уж он красит так, как может.

Голубь лениво развернулся над пригородными «фазендами» местных «олигархов». Местечковые предприниматели, бывшие бандиты и современная политическая, и культурная элита любили жить вовне провинциальности Китежа, дистанцируясь коротким пролётом шоссе и прикрываясь высокими заборами. Стараясь думать и представлять себя частью чего-то оторванного от суровой действительности, чего-то сказочного и фантастического, вроде виллы на Лазурном берегу. Со скидкой на местные условия, конечно. Газоны тут были выстрижены и ухожены, бассейны лучились неимоверно яркой ядовито-голубой хлорированной водой. Домики радовали качеством отделки, ровностью линий и гармоничностью перспектив.

Голубь снизился, заметив внизу движение, сделал круг над одной такой «виллой», растущей особняком ото всех, на вершине плюгавого холма. Там, за трёхметровым глухим бетонным забором, меланхолично покачиваясь на качелях, грустила маленькая девочка, лет десяти-двенадцати. Одета она была добротно, только вот радости от ощущения себя внутри бетонированной «сказки» она не выказывала. Наоборот, какая-то тоска и неустроенность грызли её изнутри. На сиденье качелей рядом с ней лежала открытая пачка с печеньем. И голубь спикировал вниз, заметив возможное лакомство.

Он, внутри птицы, тихий и без того, как подселившийся без ведома хозяина паразит, замер, узнав её. Та самая. Его спутница. Только в этом отрезке времени — живая. Тревога и тоска чуть кольнули холодной иголкой. Картинки прошлой жизни стремительно перелистывались. Их осталось мало. И это наводило тень грусти. Светлой, но такой щемящей. И, тем не менее, не хотелось отказываться от такого земного, теперь начинавшего забываться чувства. Не будоражить «носителя». Пусть голубь ведёт себя так, как положено голубю.

Девочка увидела севшего на дорожку, выложенную розовой тротуарной плиткой голубя, чуть улыбнулась и осторожно потянулась за печеньем. Голубь покрутил головой, примериваясь и оценивая степени опасности и кормёжки. Но девочка была не опасна. Она бросила ему половинку рифлёного угощения и смотрела, как он жадно набивает себе зоб, боясь, как бы не налетели сородичи или не явилась кошка. А потом она сильно оттолкнулась ногами и качели издали громкий немелодичный скрип. Голубь всполохнулся, хлопая крыльями и потеряв перо, взмыл в панике от резкого звука.

Девочка лишь проводила его взглядом, полным тоски и зависти.

Голубь же продолжил облёт своих владений, вновь высматривая съестное или нечто, похожее на него. Зайдя на городские кварталы с северо-запада, он снизился, выглядывая знакомое кафе, где посетители оставляли иногда на столах недоеденные остатки, а нерадивые ленивые вялые официантки забывали их вовремя подобрать. Но тут его ждало разочарование, так как все столики в этот вечерний час были пусты, кроме одного. Да и за этим сидели двое мужчин сурового вида. Один грузный, заматеревший, с глазами, совершенно кошачьими, жёлто-медовыми и хищными. Как у филина или дикого кота. Второй был похож на сухого поджарого мускулисто-смуглого добермана. С почти русыми, выгоревшими на солнце волосами и каштановыми внимательными бусинками глаз. Они ничего не ели, а только пили иногда сок из пластиковых стаканов и непрерывно курили.

Тут разжиться было нечем.

И вновь знакомые лица. Особенно того, что худ и собранно напряжён. Прошлое, прошлое, ты шелестишь по чувствам, как ловкий тонкий палец шулера по колоде карт. Заставляя вызывать к жизни бывшие когда-то важными образы и поступки. Какая теперь разница?

Пролетев вдоль центрального проспекта, голубь крутнулся вокруг креста на синей маковке Владимирской церкви. Внизу, на прилегающей паперти стоял лакированно-чёрный «Мерседес». Из него вышел и обнимался с настоятелем, сливаясь в тройном православном поцелуе, пришлый священник. Наверное, в гости пожаловал, опытом меняться и наставлять младших и паству. Тут тоже, кроме пары замерших на переставшем жарить закатном солнышке нищих, откидывавших на стены длинные чёрные хиросимские а-ля «негатив стайл» тени, кушать было нечего.

А нищие и сами, наверное, голодны.

Голубь передохнул, спикировав на монумент Ильичу, сев прямо на куполообразную широкую макушку. Вокруг раскидало выщербленные лавочки и на них валом навалило подростков с «мобилами» и бутылками пива в руках. Молодёжь сидела стайками и поодиночке, одетая модно и ярко или просто и серо, но для голубя вся эта разношёрстная публика была на одно лицо. Впрочем, как и все голуби для любой из молодых особ, которые обитали на лавочках в сквере. Они лузгали семечки и грызли сухарики, но подлетать к ним, как знал голубь по своему горькому опыту, было весьма необдуманно и опасно. Вместо еды можно получить в лучшем случае плевок, а в худшем осколки стекла в бок от разлетевшейся рядом бутылки. Поэтому голубь просто облегчился на темя В. И. Ульянова, подобно современным кликушам, только настоящим помётом, а не идеологическим, освежив уже ставшую серой засохшую «блямбу» с потёками к ушам и затылку, как привет от множества его предшественников.

На молодёжь, лениво огрызавшуюся или просто игнорировавшую, тряс клюкой старик с лицом, как у того памятника, на котором сидел голубь. Он указывал клюкой то на памятник, то на молодых людей, жестикулировал и брызгал скупой слюной, тыча иногда себя в одинокую медаль на лацкане пиджака. Наверное, хотел вразумить и наставить, но его патетику прервало появление городского сумасшедшего, вихляющей походкой вырулившего из кустов сквера. Он что-то горячо запричитал, размахивая руками и внося в представление здоровую дозу безумия. Молодые потешались, старик закатывал глаза и разводил руки, а юродивый веселился от души.

«Кеша» — вспомнилось тому, что почти растворился внутри пернатого экскурсовода. — «Вернее, его звали по-другому, никак не вспомнить. Тимофей? Нет, это дед с клюкой — Фёдор Тимофеевич… или… я путаю? Дед ведь к этому времени уже умер? И это другой, подобный, дед? Да всё равно, какая разница?»

Кутерьма меж тем продолжалась, набирая обороты. Подростки ржали в голос, сумасшедший кривлялся, старик плевался под ноги и показывал неприличные жесты. Голубь счёл, что стало слишком суетно и шумно.

И полетел дальше.

Красивая девушка выруливала на элегантно зализанном мощном красном кабриолете со стоянки у гостиницы. Она словно потерялась в пространстве, случайно материализовавшись в этом захолустье. И сидящий на лавочке хмурый и пьяный мужик замер, выпучив глаза, не веря тому чуду, что они видят. Девушка заметила пялившегося на неё алкаша, но виду не подала, а только загадочно и с превосходством улыбнулась. Вспомнилось и тут же забылось что-то и про неё, и про него. Были, были вокруг всего этого события, но вот какие? Память истиралась, сопротивлялась, не хотела впутывать нити былого в теперешнее прошлое. Абстрагировалась, стремясь лишь к лицезрению без вмешательства и ворошения, лишь к чистому созерцанию без выводов и перспектив. Наверное, её, эту яркую девушку, в отличие от него, потёртого пьющего и унылого, впереди ждали весьма радужные перспективы.

Но, как знать?

А впереди уже вырастали громады новостройки с удобными светлыми большими квартирами, с современными удобствами и технологиями. Там, в открытом окне, в полумраке сгорбился программист, судя по всему, раз на чёрном экране складывались в строки только ниточки белых символов. Другой бы кто в этот летний вечер играл, наверное, во что-то яркое или смотрел бы калейдоскоп роликов. А этот — нет, корпит над своей «абракадаброй». «Лев?» — ткнулась непроизвольно непрошеная мысль-воспоминание. — «Не похож на царя зверей»…

Севшего на подоконник голубя Лев даже не заметил. Наверное, потому, что вид у него был какой-то потрёпанный. Нездоровый. Весь пожелтевший, ссохшийся, словно съедаемый изнутри немочью. То ли мало проводил времени на воздухе и солнце, то ли много у радиоактивного излучения монитора, заменившего ему весь мир. Вместо света — сияние экрана, вместо воздуха — накуренный смог, который бесполезно молотили лопасти напольного вентилятора. Только Льву было не до бытовых неудобств. Он так увлечённо клацал по клавишам, что не слышал и не видел вокруг ничего, даже если бы это не голубь, застенчиво цокая коготками по пластику, сел к нему на окно, а настоящий лев грузно бы брякнулся с верхнего этажа. И поклевать у Льва тут — ни крошки. Безблагодатно. А символами голуби сыты не бывают.

Пора дальше.

Вот уже и окраина. Тут тоже можно сделать остановку. Проверить кое-что, прежде чем лететь через озеро к гастрономическому буйству пикников. К кутящим, в пятничный вечер середины лета, жителям славного Китежграда. Здесь раскинулись широким веером корпуса городской больницы. А по аллеям медленно ползают в светло-бурых и блёкло-синих казённых халатах скучающие выздоравливающие, которые от нечего делать могут и прикормить голодную птицу. Но только что-то вдруг привлекло внимание голубя. Что-то блеснуло сталью в открытом окне первого этажа крайнего строения, более скупо отделанного и какого-то мрачно-отстранённого. Вдруг это человеческое блюдо с каким-то особенно вкусным кушаньем? Вон и яства внутри пакета странной мятой формы тускло блестят в луче садящегося светила.

А внутри залы — никого.

Голубь сел на подоконник, осматривая внутреннее убранство странно пустого места. Белые кафельные стены, с кое-где отколотыми и треснувшими плитками. Лампы под потолком, пока тёмные, но ощутимо налитые дремлющей мощью люминесцентного мёртвенного света. Два длинных блестящих нержавеющей сталью стола с желобками по краям. Широкие короба вытяжки над ними, свисающие с потолка. Старомодная грифельная школьная доска с мелком, измаранным засохшей красной субстанцией. Весы с широкой чашей и огромным циферблатом на стойке. Стеклянные шкафы с бутылочками, мензурками и пробирками. Стол, кресло рядом, а у стены в ряд — каталки с чем-то, накрытым простынями.

Голубь не знал, что попал в одно из помещений местного морга, точнее, в его секционную.

А в пакете из фольги лежали остатки чипсов, оставленные так удачно без присмотра. Голубь ощутимо осмелел и впрыгнул внутрь, на подоконник, через край рамы. Он внимательно присматривался к странной еде, потом сунул голову в недра пакета и ухватил первую чешуйку вкуснятины. Потом ещё раз и ещё, уже совсем без страха. И проморгал появление в помещении человека. А тот вошёл почти беззвучно, не колыхнув ни единой простыни.

Заметив голубя, увлечённо хрустящего и шуршащего трофеем, патологоанатом, а это был он, неслышно прошёл к каталке с накрытым простынёй трупом. А потом резко дёрнул простыню вниз. Покойник обнажился. А голубь, услышав громкий шорох, вывернул голову и, к своему ужасу, узрел сразу двух человек. Один стоял за каталкой, а второй лежал на ней и, казалось, искоса хищно зыркал на голубя мёртвым страшным чёрным глазом.

И тут тот, кто смотрел через голубя на свет, вдруг замер. Острая пика осознания и узнавания немилосердно ткнулась через всё естество, пригвоздив заодно к доске и голубя. На миг он овладел его телом абсолютно. Против своей воли, случайно, но остановил естественные голубиные стремления. И заставил птицу замереть, вперившись взглядом в патологоанатома. Так вот как он сам выглядит со стороны для остальных! Через голубиные глаза он увидел самого себя. За несколько месяцев?.. недель?.. до всего того фатального водоворота событий, что засосал его, как щепку.

Патологоанатом немного удивлённо смотрел на не желавшего улетать, потерявшего совесть и страх, голубя. В маленьком оранжевом глазу, не мигая уставленном на него, он различил свой силуэт. На миг зрение обострилось, и он увидел все детали. Самого себя внутри голубиного глаза. Ещё миг — и видение растворилось. А голубь перестал притворяться неодушевлённым предметом, разморозился вдруг, ошалело повертел маленькой головкой, и, наконец, испугался.

Тот, что был внутри него, насмотрелся и отпустил недоумевающую птицу. Вернул ей вновь в полном объёме контроль за всем. А сам ушёл вглубь. Провалился в тёмное никуда. К своей спутнице. Ведь у них впереди много разного…

Затрещав крыльями, вновь теряя перья, перепуганный символ мира резко выкатился в открытые створы окна…

2

— А, вестник смерти! — проговорил патологоанатом. — Что-то ты припозднился. Всё уже свершилось. Впрочем, пора приступать.

Он говорил сам с собой. Но со стороны могло показаться, что говорил он с убежавшим голубем. Или даже немного и с тем стылым телом, что лежало перед ним на каталке. Никому не придёт в голову беседовать с покойником, но патологоанатом предпочитал именно мёртвое общество в пику одушевлённому.

Это был довольно странный человек.

Немолодой уже врач, занимавший должность патологоанатома в главной городской больнице, сорокапятилетний седеющий, но подтянутый Роман Андреевич Ча́йко. Когда-то его имя было на слуху всего города по разным, весьма экстравагантным причинам. К сожалению, в основном так выходило, что причины эти оказывались довольно скандальными, поэтому ленивый, хоть и охочий до всякой скабрёзности обыватель быстро терял интерес, если фигура патологоанатома переставала мелькать в заметках, сплетнях и просто в досужем трёпе.

Сам Роман Андреевич не стремился разжигать к своей персоне интереса по тем же причинам. Раньше он наоборот старался привлечь к себе внимание, имея некую оригинальную способность и стараясь добиться её принятия и признания, да вот только получалось это у него коряво. Совсем не так получалось, чтобы обрести действительно значимую положительную популярность. Выходило напротив, скандально и неоднозначно, щекотливо и эпатажно. Простой обывательский люд не хотел вникать в детали и подробности, с лёгкостью навешивая свой тяжёлый народный ярлык, а потом, отвлекаясь на новую байку или происшествие, при этом напрочь забывая о Чайко до следующего раза. Когда тот опять влипнет в очередной фарс с грохотом и треском ругани, мордобоя и прочего треша. И никто, кроме нескольких посвящённых не знал корней и истоков такого его сомнительного в плане собственной популярности поведения. Другое дело, зачем и почему он попадал в такие щекотливые конфузы, но обо всём по порядку и постепенно.

Необычность его оставалась заметна и даже известна лишь немногим приближённым. Как было сказано, простой народ быстро терял интерес без свежих добавок, оставляя в памяти лишь зарубку в виде: «а, это тот самый, который думает, что он экстрасенс или что-то вроде того», потому как род его деятельности не располагал к общению и многолюдности. Потому как общался Роман Андреевич в основном с трупами. Такая у него была специальная работа. А те, кому посчастливилось видеть, как он это делал, старались забыть мимолётное видение, как застарелое нереальное безумство с тонкими нотками липкого кошмара. Потому что Роман Андреевич общался с трупами не только в рабочем порядке, а ещё, так сказать, натурально, буквально, для своего удовольствия.

На полном серьёзе, что не могло не ошеломлять неподготовленного зрителя.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 80
печатная A5
от 550