электронная
126
печатная A5
352
18+
Парадные

Бесплатный фрагмент - Парадные

Объем:
110 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-6105-9
электронная
от 126
печатная A5
от 352

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Посвящается всем прототипам героев, мест и города. Эта книга не о вас конкретных — она о нас всех, но без вас она была бы другой.

Человек — это не свойство характера, а сделанный им выбор.

Дж. Роулинг

1

­– Отвали, урод!

— Отдай чехол, гад, я же на это живу!

— Пошел ты!

Прохожие изредка равнодушно оборачивались, неподалёку собралась группа из трех зевак: двух парней и девушки. Девушка курила, парни по очереди сплёвывали на брусчатку.

— Пидор, отцепись от меня!

— Отдай, мать твою, чехол!

— Да подавись!

Послышался звон мелочи, и по лицам наблюдавших было заметно, что они за долю секунды подавили в себе инстинктивное желание подбирать блестящие кружочки. Вор убежал быстрее, чем любой из них успел бы сказать слово «квиддич».

Владелец потрёпанного чехла, сшитого будто из старого диванного покрывала, скорбно разглядывал то место, где раньше молния сходилась с тканью. Оттуда продолжали сыпаться монеты и разные мелочи вроде конфет и презерватива, кем-то брошенного то ли в поддержку сексуальной жизни музыканта, то ли с намёком, что лучше бы такие не размножались. Во время драки монеты разлетелись по всей улице, и Олег со вздохом сел на колени и начал собирать их обратно в чехол. Такие моменты Олег ненавидел больше всего, потому что только в них он чувствовал себя попрошайкой. Но, в конце концов, как бы сильно тебя ни распирала гордость, когда эти монеты ­– твой единственный хлеб, хочешь–не хочешь, соберёшь.

— Слышь, братан, помочь?

Один из зевак отделился от стада.

— Да не, друг, спасибо, всё нормально.

— Развелось всяких ублюдков, а?

«Да, сам-то ты от гопника, конечно, отличаешься мало», — подумал Олег.

— Да-а… Всякое бывает.

— Не сильно он тебя, братан? Пёрышком-то чиркнул.

­– А?

— Говорю, кровь идёт у тебя.

За мгновение до того, как опустить голову, Олег почувствовал, как что-то липкое капнуло ему на руку, которой он всё ещё опирался за землю. На синей футболке справа, на боку, расцветал красный цветок.

— Твою мать.

— Слышь, братан, тебе того… в больницу надо.

Олег закрыл глаза.

— Да нет, всё нормально, царапина просто. Я разберусь.

— Ну смотри, братан, удачи тебе. Вот, это твоё, — новый друг сунул ему в руку подобранную с земли сотку и быстро зашагал к своим. Олег мог даже не открывать глаза, чтобы понять, что другие две лежат у парня в кармане.

В больницу было нельзя, полис давно украден, а вернуться в свой город только ради того, чтобы сделать новый, Олегу совсем не улыбалось. Места работы не было, прописки в городе тоже, и он считал, что ему в принципе везло, что к нему ещё ни разу не подходили менты. На свои гроши в стационар не ляжешь. Оставалось надеяться, что всё не так серьёзно.

Помедлив чуток, Олег осторожно поднял футболку. Порез был длинным, но неглубоким. Казалось, кровь начала останавливаться, хотя в целом вид был прескверный. Прохожие шли, уже не оборачиваясь.

Собрав свой нехитрый скарб, Олег пошел к той улице, где он играл, без особой надежды, что девочка, которой он сунул в руки гитару, когда побежал за преступником, стоит и ждёт его там. Девочка ждала. Судя по всему, в той же позе, в которой стояла пятнадцать минут назад: практически по стойке «смирно», держа гитару в чуть вытянутой руке. В другой руке дымилась сигарета.

— Спасибо, — выдохнул Олег.

— Боже мой, что с вами?

— Ерунда, заживёт.

— Нет, вам нужно в больницу, а вдруг инфекция попадёт! — засуетилась девочка.

— Да всё нормально, не переживай.

— Нет, что вы, это же очень опасно, у меня дядя…

Это начинало бесить.

— Слушай. Большое тебе человеческое спасибо от всех уличных музыкантов в моём лице за то, что ты не стащила мой инструмент, пока я бегал за этим пи… за своим чехлом, я это очень ценю, но дальше я разберусь сам.

— Но вам нужно…

— ДА НЕЛЬЗЯ МНЕ В БОЛЬНИЦУ!

Неожиданно для себя Олег заорал так, что с лица девочки сполз румянец. Ему даже стало жалко её. Он уже двадцать раз пожалел, что сорвался, потому что люди снова стали оборачиваться.

Девочка, которая выглядела лет на пятнадцать-шестнадцать, вдруг с неожиданно серьёзным лицом бросила сигарету на землю, затушила кончиком ботинка и внимательно посмотрела на Олега.

— Значит, вас надо залатать дома.

— У меня нет лек…

— У меня дома.

Олег занервничал.

— Это неудобно…

— Нормально, я живу с братом, он у меня массовик-затейник, пишет с какими-то друзьями спектакль. Придёт только завтра.

— Ну… ладно, пошли. Далеко что ль?

— Не очень, в нескольких кварталах отсюда. Вы бы рану чехлом прикрыли, а то странно это. И жутко.

— Тут человек двести прошло и все мимо.

Но чехол повесил на одно плечо, чтобы красный цветок оказался под ним.

Шли молча. Через двадцать минут они уже входили в арку, ведущую во двор. Олег на секунду решил, что он в родном Питере, так это было похоже на двор-колодец, только дома были четырёхэтажные. Пока девочка судорожно искала ключи, он разглядывал крыльцо. Желтая штукатурка на стенах потрескалась, кое-где не хватало кусков. Ступени были похожи скорее на каменную горку, чем на лестницу. Козырёк выглядел так, как будто его обгрыз какой-то великан. Новая железная коричневая дверь с домофоном на фоне всего этого смотрелась чуждо.

На окне первого этажа сидела рыже-белая кошка и наблюдала за тем, как девочка ищет ключи в своей бездонной сумке.

— Чёрт, да где же…

— Слушай, не страшно, я не умираю, дойду до дома.

— Нашла.

Домофон противно запиликал.

— Лифта нет. Четвертый этаж.

Подъём оказался труднее, чем Олег полагал. Хоть рана была и несерьёзная, она всё-таки болела. Окровавленная футболка прилипла и к телу, и к чехлу, и с каждым шагом он чувствовал, что кто-то тянет его за кожу вниз, и «благодарил» Всевышнего за феноменальную свёртываемость крови. Судя по всему, к концу пути он начал кряхтеть и не заметил этого, потому что девочка сказала:

— Потерпите, уже почти всё.

Квартира оказалась большой и светлой, с высокими потолками и большими окнами.

— Проходите на кухню, я сейчас.

Девочка ушла в ванную. Олег попытался отодрать от себя чехол, и тут же закусил кулак, чтобы не взвыть от боли. Пришлось садиться как есть. Кухонное окно выходило на алкогольный магазин на проспекте, рядом с которым Олег играл раньше. Потом пьяные рожи по выходным ему надоели, и он решил, что спокойнее и безопаснее будет играть в двух кварталах отсюда, рядом с «Детским миром». Как же всё-таки иронична бывает Вселенная.

С другого конца квартиры послышался грохот и звон склянок.

— Ты жива?

— Да, — ответил голос из-за стены, — всё нормально, я сейчас.

Через минуту девочка появилась на кухне с бутылочкой перекиси, ватой и бинтами. С края её футболки что-то капало на штаны. Увидев удивленное лицо Олега, она, предупреждая его вопрос, сказала:

— Борный спирт. Я уронила на себя полочку с лекарствами, а он был плохо закрыт. Как выяснилось.

— Я не могу отлепить от себя гитару.

— Снимайте вместе с майкой.

Олег посмотрел на неё с упрёком. В упрёке читалось смущение.

— Снимайте, что я, полуголых мужчин не видела?

Олег попытался стащить с себя проклятую футболку, но она намертво прилипла к коже, чехол начал перевешивать и Олег едва успел одной рукой удержать гитару, а другой схватиться за столешницу. В это время девочка с невозмутимым лицом воевала с крышечкой перекиси.

— Придётся резать.

— Ага, и я пойду через весь город голый и раненый? Я что, похож на Атрейю?

— Если Вам хочется, то конечно. Но вообще-то я собиралась дать Вам старую майку брата.

— Ну… ладно. Давай ножницы.

— Погодите.

Девочка, наконец, отковыряла резиновую пробку и закрутила пузырёк обычной крышечкой. Взяв со стола ножницы, которые Олег не заметил под горой бинтов, она стала разрезать его майку вокруг раны.

— Ай! Осторожнее!

— Спокойно.

— Не быть тебе медиком.

— Говорят, врачи не должны проявлять эмпатию к пациентам. Чтобы не привязываться. Вдруг умрёт. Это медсёстры должны быть милыми.

— Учись на медсестру.

— Нет, это не по мне.

— А что по тебе?

Девочка сделала вид, что не услышала. Сильно смочив кусок ваты перекисью, она начала смывать кровь вместе с кусочками прилипшей ткани.

— Жжётся?

— Нормально.

Олег молча смотрел на неё. Каштановые волосы были настолько густыми, что прядями падали на лицо, хотя девочка старательно заправляла их за уши. Она сосредоточено смотрела на рану, раз в несколько секунд закусывая губу, когда ей попадалось особенно поврежденное место, которое она боялась задеть. На лбу блестели капельки пота. Её руки были холодными, но это было приятно. Холод снимал боль. По телу забегали мурашки. Олег закрыл глаза.

— Ну всё. Готово.

На секунду Олегу показалось, что он задремал. И ему ничего не снилось.

— Спасибо.

— Посидите, я сделаю Вам чай и найду одежду.

Девочка поставила чайник и ушла. На плите остались красные разводы от её рук. На столе валялась куча истерзанной ваты.

Юная медсестра вернулась через минуту и протянула Олегу чёрную футболку. На футболке пестрела какая-то оккультная наскальная живопись.

— Как празднично, — ехидно заметил Олег.

— Я подумала, что если кровь через бинты просочится на майку, на чёрном будет не видно.

— Умно.

Девочка разлила чай по кружкам, протянула одну Олегу и села на подоконник.

— У меня только чёрный, извините.

— Я люблю чёрный.

Чай был горячий, невкусный и несладкий, но Олегу нравилось и это. Впервые за долгое время о нём кто-то заботился. Пусть даже так небрежно.

— Почему Вы больше не играете свои песни?

— Что? — поперхнулся Олег.

— Раньше вы играли здесь каждый вечер. И пели песни, которые я никогда не слышала. Они же ваши, да?

— Ну мои.

— Почему Вы больше их не играете?

— Это никому не нужно.

— Почему? — воскликнула девочка. — Они же замечательные! Почему никому не нужно?

Олег выдохнул.

— Потому что я не хочу, чтобы меня замечали.

— Как это?

— Ну хочу просто играть и всё.

— Но разве есть разница?

— Есть. Раньше я думал, что если я буду играть песни, которые никто не знает, никто не будет обращать внимания на меня. И я буду ну… Пусть это глупо звучит, но голосом города. У каждого города есть свой голос, и я хотел, чтобы у этого был мой. У меня дома это невозможно, там на каждом углу музыканты всех сортов. А здесь почти никто не играет, и я думал, что мои песни станут песнями этого места. Но правда в том, что люди обращают на тебя внимание, когда ты поёшь то, чего они не знают. Они подходят и просят сыграть им шлягеры. Постоянно. И я понял, что проще сразу петь то, чего они хотят, потому что тогда они проходят мимо. Улыбаются. Подпевают. Кидают больше денег. И никому не интересно, кто поет. Они слушают песни.

­– Но это значит, что Вы не стали голосом города, вы говорите чужими.

— Получается так.

— И вас это устраивает?

Олег оторвал взгляд от чашки и посмотрел на девочку.

— Я не знаю.

Девочка смотрела в окно.

— Спасибо тебе, я пойду, у меня ещё дела.

— Я провожу.

Олег взял чехол с гитарой, через силу присел, чтобы обуться, встал и посмотрел на девочку.

— У тебя вся майка в моей крови.

— Играйте мне.

— Что?

— Ну вы можете иногда приходить и играть здесь? Там, где играли раньше, у меня под окном? Свои песни.

Олег надел чехол на плечи.

— Посмотрим.

— До свидания.

— Пока. Спасибо ещё раз.

Олег вышел на улицу и понял, что не заметил, как начало темнеть. Посмотрел на крыльцо. Рядом с дверью висела табличка, которую он не заметил раньше: «В этом доме в 1937 году жил…». Фамилия была заклеена объявлением эскорт-сервиса. Олег прошёл через арку и оказался на проспекте.

— Эй!

Олег обернулся и увидел в окне наверху свою маленькую медсестру.

— Как вас зовут?

— Олег! А тебя?

— Ася!

— Ася, — прошептал Олег.

2

Дверь Дома кино открылась с дореволюционным скрипом. На самом деле дореволюционным было только здание, а не дверь, но скрипела она очень убедительно.

За сегодняшний день, как и за многие предыдущие, Коля слышал этот скрип раз семьдесят. Из них двадцать восемь — плод невероятной тяги к курению киномеханика дяди Славы, о чьём таланте ходили легенды. Никто не знал как, но ещё ни разу за его бесконечные отлучения из рубки показы не слетали. Даже на фестивалях. Но сегодняшний скрип был особенным. Коля работал в Доме кино контроллером, и сегодня Коля уволился.

То есть уволился он давно. Просто сегодня был последний день положенной отработки, а значит, и последний день, когда он подсчитывал корешки билетов, залипал в тупую игрушку из серии «три в ряд», сидя у двери в ожидании конца сеанса, последний раз собирал мусор в зале и в последний раз слышал скрип входной двери. Возвращаться в Дом кино Коля не собирался. Даже в качестве зрителя.

В тысячный раз за год споткнувшись в темноте об ухаб, местоположение которого за полгода можно было бы выучить, Коля негромко выругался и полез за сигаретами. В кармане было пусто. Сигареты остались в крошечной раздевалке на тумбочке. Возвращаться Коле не хотелось. Слишком сладким был тот скрип и то чувство освобождения, чтобы испортить всё ради трёх затяжек. План на вечер состоял в том, чтобы как можно быстрее уехать домой, покормить кошку, переодеться и пойти с друзьями в какой-нибудь бар, чтобы напиться до беспамятства и очнуться утром чёрт знает где. Такая перспектива Колю очень даже устраивала. Теперь в этот план вписался поход за сигаретами.

Коля завернул за угол и зашёл в магазин рядом с остановкой. Оценил взглядом обстановку и вздохнул. Был конец рабочего дня, и в очереди стояло человек двадцать. Работала, конечно, только одна касса.

Стойко пройдя мимо полок с водой, шоколадом и алкоголем, Коля занял место в хвосте очереди, чувствуя себя героем, который не поддался на маркетинговые уловки. Змейка двигалась очень медленно. Если бы это было старой игрой, думал Коля, то змейка бы не ускорялась, съев одну точку, а замедлялась втрое. При этом продолжая увеличиваться. Очередь росла.

Спустя полчаса, девятнадцать человек и одну хрестоматийную бабушку, считающую мелочь и выясняющую у продавца дату на каждой упаковке, Коля оказался напротив кассы.

— Winston синий, пожалуйста.

— Документы.

— Угу.

Коля залез в карман рюкзака, но паспорта там не было.

— Секунду.

Открыв большое отделение, он стал перебирать все вещи, которые там лежали. Толстовка, наушники, кошелек, «Сто лет одиночества» Маркеса, записная книжка, полупустая фляжка, зарядка от телефона, которую он сегодня всё утро искал. Паспорта не было.

Коля чувствовал, как змея у него за спиной начинала извиваться и шипеть.

— Нет паспорта — нет сигарет, молодой человек.

— Женщина, мне очень нужно.

— А мне очень не нужно в тюрьму.

— А трудовая вам не подойдет?

— Нет.

— Почему?

— Она не входит в перечень документов.

— Какой перечень?

— У вас под носом висит. Не задерживайте мне очередь, молодой человек.

— Женщина, мне двадцать пять и у меня борода! Разве я похож на школьника?

«Какое хамство!» — шепнул кто-то. Достаточно громко, чтобы Коля услышал.

— Я вам ничего не продам.

Коля посмотрел на стоящих в очереди. Усталые, их лица не выражали сейчас ничего, кроме презрения. И это было презрение к нему.

«Да и чёрт с вами», — подумал Коля и хотел было уйти, но передумал. Зря что ли стоял.

— Тогда дайте жвачку.

Кассирша злобно сверкнула очками.

— Двадцать шесть, пятьдесят.

Коля выгреб из кармана мелочь, отсчитал двадцать семь рублей и вышел на улицу.

Теперь курить хотелось ещё сильнее. Ближайший известный Коле ларёк, где можно было купить сигареты без документов, даже если тебе тринадцать, находился кварталах в пятнадцати отсюда. То есть, практически около дома. По привычке Коля полез в карман за мелочью, но нашел только три жалких монетки по рублю.

— Да вы издеваетесь!

Налички больше не было. Банкомат находился примерно на середине пути от дома кино до дома Коли. Так и так придется идти пешком.

Пока Коля извергал бесконечные потоки ругательств, подъехал практически пустой автобус. Двери приветливо открылись, как бы говоря: «Залезай, неудачник!». Зайцем ехать не хотелось. Не потому что совесть не позволяла, просто было страшно. Коля махнул водителю, чтобы тот ехал дальше, и медленно пошел ему вслед. Торопиться теперь было некуда. Найдя в кармане злосчастную жвачку, Коля высыпал себе на ладонь половину пачки и разом запихал горстку подушечек себе в рот.

Повсюду горели фонари и вывески магазинов. Хоть это и была одна из главных улиц города, те несколько кварталов, которые Коле предстояло пройти, были довольно тихими. Здесь не было кафешек или клубов. Только чистая музыка города: шум транспорта, редкие голоса, шелест листьев немногочисленных деревьев, растущих вдоль дороги. В особенно тёплые дни Коле нравилось ходить здесь. В этой музыке, в сумерках и городских огнях, гуляя по практически безлюдной улице, можно было почувствовать, что ты особенный и у тебя какая-то особенная жизнь. Можно было наделять случайных прохожих характерами и судьбами, придумывать, куда, зачем и к кому они идут, почему у них такие лица. Можно было спокойно думать о вечных вещах и философствовать, и при этом чувствовать абсолютную свободу. Это Коля любил больше всего. Иногда это ощущение забирало его настолько, что у него мурашки бегали по коже, и он был практически готов сорваться, купить билет на ближайший поезд в большой кишащий жизнью город, и никогда больше не возвращаться. Но этого не случалось.

Коля шёл прямо в сердце исторического района города, с его двух и четырёхэтажными домами. Если бы они и теперь выглядели так, как выглядели сто лет назад, можно было бы подумать, что ты гуляешь по огромному архитектурному музею, где модели зданий представлены в полный рост. Сейчас же лепнина и витые балкончики, сильно побитые временем, смотрелись нелепо на контрасте с цветастыми вывесками магазинов, которые располагались в подвалах.

На одном из подвальных козырьков сидел парень с волосами, собранными в хвост, наверное, ровесник Коли, и играл на гитаре для девочки, которой на вид нельзя было дать больше шестнадцати. Она сидела, обхватив колени руками и её густые каштановые волосы падали ей на лицо. Она смотрела прямо на него и слушала, как он поёт что-то там про любовь, про то, как он хочет почувствовать вкус её губ, и как он напился, когда понял, что это на всю жизнь. Несмотря на то, что всё это выглядело очень сладко, Коле они понравились. Слишком уж они вписывались в этот вечер, в эту улицу, в Колино ощущение свободы. Он шёл, а ему в спину всё ещё летела музыка, которая, как ничто, отражала дух вечернего города. Сегодня эти двое выглядели свободнее всех прочих.

Вдруг он почувствовал слабую вибрацию в куртке. Пока Коля пытался достать телефон через щель в кармане, не расстегивая пуговицы, звонок сорвался. Четыре пропущенных. И все её.

Коля вздохнул и нажал на зелёную трубку. Гудки.

— Почему ты не отвечаешь?

— Я не слышал. Что случилось?

— Придёшь?

— Сейчас?

— Да. Где ты?

Коля лихорадочно решал, насколько сильно ему это надо.

— В пяти минутах от тебя.

— Отлично, я оденусь и выйду. Подходи.

— Ладно. До встречи.

Чтобы дойти до дома Мари, нужно было свернуть во дворы прямо на том перекрёстке, где стоял Коля. До банкомата был ещё квартал. Помедлив пару секунд, Коля пошёл вперёд. Магия закончилась. Теперь он просто шёл по дороге, чтобы снять деньги. Последняя возможность надышаться перед казнью.

Очередь в банке была ещё больше, чем в магазине. Полный смирения, Коля развернулся и вышел в августовский вечер. Курить хотелось адски.

Навстречу, шатаясь, шёл поддатый мужик с сигаретой в зубах. Ангел, спустившийся с небес, чтобы спасти несчастную душу.

— Мужик! — Коля крикнул с бо́льшим воодушевлением, чем собирался, — мужик, угости сигаретой!

Секунд десять «ангел» фокусировал взгляд на источнике мольбы.

— А?

— Будь другом, угости сигаретой?

— Эх, сынок, последняя. Но если хочешь, на.

— Ай… Да ладно, не надо. Спасибо, мужик.

«Чёрт поганый», — подумал Коля, и свернул во двор.

Карман снова загудел.

— Ты где?

— Я же сказал, через пять минут приду.

— Я тебя уже пятнадцать жду, где ты?

— Да за спиной у тебя, — сказал Коля уже не в трубку.

Мари стояла перед ним в одном летнем сарафане в мелкий цветочек. Волосы красиво лежали чуть вьющимися локонами на плечах. Несмотря на то, что было уже темно, глаза и губы были накрашены. Она старалась.

— Не замёрзнешь? Вечером теперь холодно.

— Нет.

Коля знал, что она замерзнет.

— Что случилось?

— Пойдем. Прогуляемся.

— Ну пойдем.

Было видно, что она собирается с духом. Как показала практика, это далеко не всегда значило, что она собирается сказать что-то важное. Ей в принципе тяжело давались слова.

— Сегодня на работе заказчики забраковали мой проект. Сказали, что не хотят работать с новичками, которые не в состоянии выполнять требования. Нет, ты прикинь, с новичками!

— Но ты ведь и правда новичок.

— Коль, ты нормальный? Я месяц убила на этот проект! Месяц! И потом начальник сказал, что я безответственная, что я не умею работать с людьми, что если я ещё раз нахамлю клиентам, он меня уволит, а он же урод, ты же знаешь, все владельцы рекламных агентств в городе — его друзья, он им всем растрезвонит, какое я дерьмо, и что на работу меня брать не надо.

— А ты хамила?

— Коль!

— Что?

— Меня уволят, Коль! И я не найду себе тут работу!

— Значит, найдешь в другом городе.

Она вдруг стала серьёзной. Они молча шли по каштановой аллейке. Как бы невзначай, Мари осторожно взяла его за руку.

— Ты же знаешь, я не могу уехать.

— Нет, не знаю.

Мари отпустила его. Коля спрятал руки в карманы. Нашарил три рубля и полупустую пачку жвачки.

— Коль, я сто раз тебе говорила, я не готова к этому. Я не могу уехать.

— Почему?

— Потому что я не хочу быть там одна.

— В других городах — о сюрприз! — тоже живут люди.

— Мне не хватит навыков. И знаний. Я, наверное, правда плохой работник.

— Значит, работай лучше.

— Да блин! Мне страшно! Страшно, понимаешь?

— А чего бояться?

— Да, Коль, ты-то ничего не боишься, да? Не боишься восстановиться, наконец, в универе, не боишься начать писать сценарий к своему фильму, не боишься начать делать хоть что-то, что тебе хочется, да? Сидишь в своем Доме кино, думаешь, если ты убираешь мусор в кинозале, значит, у тебя особые претензии на то, чтобы стать великим режиссером?

— Я уволился.

— Ты… правда?

— Да. Сегодня последний день отработал. Сигареты забыл.

— Ой…

Они снова шли молча.

Вдруг Мари развернулась, чуть не наступив ему на ногу, и обняла его. Руки из карманов доставать не хотелось.

— Я не люблю тебя.

Он почувствовал, как она задрожала. И он знал, что это не от холода.

— Я тебя тоже.

— Ты точно расслышала?

— Да. Ты сказал, что не любишь меня. Я тебя тоже.

— Тогда чего плачешь?

— Потому что любила.

Коля закрыл глаза и обнял её. Курить больше не хотелось.

3

— Документы, пожалуйста.

— Паспорт подойдет?

— Лучше студенческий.

Миша улыбнулся. Судя по взгляду, отвечать ему вахтёрша явно не собиралась. Порывшись в сумке, он достал удостоверение преподавателя.

— Так лучше?

Седовласая комиссарша долго вглядывалась в корочку. Вдруг выражение её лица сменилось с презрительного на удивленное. Потом на злобное. Потом на испуганное. Потом она выдавила из себя мерзкую улыбочку.

— Ой, как же это я не поняла сразу! А вы к кому?

— Мне сказали, здесь мероприятие проходит.

— Ой, конечно, конечно, проходите, проходите, это Вам по коридору и четвертая дверь налево.

— Спасибо.

— А документики оставьте, молодой человек.

Миша протянул ей корочку, стряхнул на тряпку снег с шапки и пошел по указанному пути. Впрочем, найти нужную комнату можно было и без навигации. По всему коридору разносился смех, звуки двигающихся стульев и настраивающихся гитар. Из-за открытой двери выбежала рыжеволосая девочка с мандаринами в руках и врезалась Мише прямо в грудь. Мандарины бусинами рассыпались по всему коридору.

— Ой… Извини.

— Да это ты извини, я не ожидал, что ты выйдешь. Давай помогу.

Миша поставил у стены сумку, охнув, сел на четвереньки и стал собирать фрукты по полу общажного коридора, от степени чистоты которого Елену Летучую вырвало бы прямо на него. И ничего бы особо не изменилось.

— Боже мой, как сексуально, держите меня, — послышался сзади знакомый ехидный голос.

Застигнутый в провокационной позе пятящегося речного существа, Миша покраснел, как то самое существо при варке.

— Здрасьте-здрасьте, — Миша встал и протянул мандарины Нате.

— Не, спасибо, я с пола не ем.

— Давай я помою, — сказала рыжая девочка, забирая фрукты у Миши из рук.

­– Да я сам могу…

— Нет, ты лучше проходи.

Девочка скрылась за дверью, судя по всему, ведущей на кухню. Вернее, туда, что, вопреки здравому смыслу, было принято здесь называть кухней.

Миша проводил её взглядом, повернулся к двери и напоролся на Нату, стоящую в боевой позе молчащей амазонки: широкая стойка, скрещённые на груди руки, вызывающе поджатые губы в саркастической улыбке. Пахло жареным. Стараясь не поддаваться этой детской манипуляции, Миша посмотрел ей прямо в глаза, насмешливо приподняв одну бровь. Лучшая разоружающая тактика против припадочных холериков. Через пять секунд Ната сломалась.

— Ты чего? — улыбнулась она.

Миша ухмыльнулся. Идеально. Круче любого «экспеллиармуса».

— Какие указания?

— Коленки отряхни.

— Ха-ха.

— Да ты просто проходи, садись, там ребята уже почти закончили. Только разуйся, а то я тут руками полы намывала.

— Могла бы и в коридоре подтереть, — проворчал Миша, отряхивая брюки.

— Пошути мне тут.

Миша зашёл в комнату, поздоровался со всеми и присел, чтобы разуться. Спина болела зверски, но Миша сделал вид, что всё нормально. Впрочем, на него никто не смотрел.

— ТВОЮ МАТЬ!
Из коридора донесся грохот. — КАКОЙ ИДИОТ ПОСТАВИЛ СЮДА СВОЙ ЧЕМОДАН?!

Мише вдруг стало смешно, хотя он почувствовал укол вины.

— Извини, это мой! — крикнул Миша своим шнуркам.

— Чахов, ты обалдел? Ты кирпичи в нём таскаешь?!

— Ага, убивать нерадивых студентов!

— Может, вы прекратите орать через стену, сейчас придёт эта белая плесень и всех накроет нафиг, — раздраженно донеслось сверху. Миша поднял голову. Над ним стояла тоненькая девочка с чёрными волосами и чёрными, как два жука, глазами. Даже без усов в ней можно было заподозрить Гитлера в платье. Впрочем, она и внешне порядочно на него смахивала.

— Извини, Жень. Ты можешь забрать мою сумку?

Женя закатила глаза и вышла в коридор. Проклятый шнурок никак не хотел развязываться. Спина разрывалась.

Сумка шлепнулась рядом с его левым ботинком.

— Какими судьбами к нам?

— Решил разбавить свою крайне интересную жизнь скучными посиделками. Для профилактики.

— Лол.

— «Лол»? На тебя студенты в деканате чихают что ли, какой, к чёрту, «лол»?

Женя многозначительно посмотрела на него.

— Так откуда узнал про сбор?

— Ната позвала.

Взгляд стал ещё многозначительнее. Было практически видно, как её мозг составляет схемы всех вариантов обстоятельств их знакомства с Натой и их качества отношений.

От последующих неловких вопросов Мишу спас хлопок по спине, от которого он едва не взвыл.

— Здоро́во, Михалсаныч! — в дверном проёме, сияя, с протянутой ладонью стоял Васька Снопов, у которого Миша когда-то вел теорию литературы. В зелёной футболке с логотипом университетского студклуба он был похож на взъерошенного лепрекона.

— Привет, двоечник, — пожимая руку студенту, сказал Миша.

— В смысле, двоечник? — обиделся Васька.

— Расслабься.

— Вы так не шутите, Михалсаныч.

В дверях нарисовался силуэт Наты.

— О, раненая пришла, — оскалился Миша.

— Ты решил заночевать на пороге?

— Нет, узел никак не развяжу. Есть что-нибудь острое?

— Только язык.

— Учитывая качество твоих шуток, проще не разуваться.

— Мари, принеси нож, пожалуйста, — не отрывая вызывающего взгляда от Миши, сказала Ната. Было заметно, что ей нравится смотреть на него сверху вниз.

Рыжая протянула Мише пахнущий яблоками ножик-бабочку.

— А что, кухонные у медиков теперь не в моде?

— В следующий раз принесу скальпель, — буркнула Ната.

— Мне и скальпель уже не поможет.

— В смысле?

— Забей.

Миша просунул острие в узел, но шнурок не выдержал напора и порвался. Ната сделала вид, что не заметила этого. Миша был ей благодарен.

— Ну что, народ, всё готово?

— Три секунды, нам состроиться надо, — сказал паренёк в клетчатой рубашке. Он и двое его друзей сидели в маленьком кругу и настраивали гитары. То есть, его друзья сидели на стульях, а он стоял рядом в позе цапли: на одной ноге и подперев гитару пяткой.

— Женю надо подождать, она за чайником пошла, — заметила высокая девочка, которая раскладывала на импровизированном столе на полу снежинки и свечки.

— Вообще-то я здесь, — недовольно крикнула Женя так, как будто хотела, чтобы её услышали на четвёртом этаже, хотя в комнате было человек пятнадцать.

— Андрей, а как достать эту бандуру? — спросила Ната, разглядывая большой тканевый кубик с лямками.

— Эта бандура называется «кахон», отойди, я сам, — заворчал хипстерского вида парень с бородой и фенечками, доходящими до локтей, — на вот, лучше держи свой бубен.

Все что-то делали, куда-то ходили, расставляли на скатерти еду, зажигали свечки и гирлянды, доставали и настраивали инструменты. Ната металась от одного к другому, пытаясь проконтролировать всё, хотя все прекрасно справлялись и без её указаний и помощи. Миша сидел на диване в одиночестве и чувствовал себя настолько незаметным, насколько это было возможно при росте в метр девяносто два.

Через десять минут приготовления были закончены и все расселись на полу вокруг еды. Ната, усевшись прямо под ёлкой, раздавала всем папки с текстами песен. Кто-то из ребят выключил свет и комната наполнилась отблесками огоньков от гирлянд и свечек.

Ната продолжала командовать.

— Ну что, народ, что поём?

— Слушай, ты каждый раз это произносишь, и каждый раз это работает как заклинание против выбора песен.

— Есть предложения?

— Есть. Поём по списку.

— Погодите, — сказала Ната, — а ты там так и будешь сидеть?

Миша заёрзал.

— А можно я тут останусь?

— Нет, нельзя, — скомандовала Ната.

Глубоко вздохнув, Миша сполз с дивана на пол. Спина протестовала. Чтобы пережить два часа боли, Миша подвинулся туда, где можно было облокотиться на стену и хоть как-то вытянуть ноги. Сидевшая рядом Мари сунула ему в руки папку с текстами. Ребята запели неизвестную ему песню. Миша листал бумажки. Русский рок, «битлы», Nirvana — одна попса. Впрочем, Миша ничего другого и не ждал.

— Миш, выбирай песню, — с деланным безразличием в голосе попросила Ната.

— «В траве сидел кузнечик».

— У вас на филфаке мысли только про траву.

— Тогда «Рюмку водки».

— А это запросто.

Все ели, пили чай, пели разные песни вместе и сольно, чистым трехголосьем и не попадая в ноты. Список текстов по ходу дела забылся и ребята пели то, что Миша либо знал плохо, либо никогда не слышал. Когда барышни затягивали песни про любовь, Ната старательно не смотрела на Мишу. Чуть более старательно, чем нужно.

Вдруг она сказала:

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 126
печатная A5
от 352