электронная
54
печатная A5
372
18+
P.S. Люблю не из жалости...

Бесплатный фрагмент - P.S. Люблю не из жалости...


Объем:
200 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4490-5001-4
электронная
от 54
печатная A5
от 372

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Часть первая.
Вадим


Глава 1.
Исповедь

— Сынок… — прохрипела измученная болезнью женщина, вытащив какой-то пакет из-под больничного одеяла. — Я знала, что дождусь тебя… Вот, возьми… Прочитаешь, все поймешь… — ее высохшие, обтянутой тонкой кожей руки были неестественно белы на фоне светло-серого постельного белья.

— Ма… что это? — спросил Вадим, принимая протянутый пакет. Он хотел было заглянуть, да женщина остановила.

— Не сейчас, дома. Послушай пока… Я… виновата. Я знаю, всегда знала… — потрескавшиеся губы с засохшими ранками едва шевелились. — Но… Не отступилась, доделала свое… дело. Вот Боженька и покарал меня…

— Мам, ну что ты говоришь такое, да за что тебя карать? –сын погладил женщину по костлявым ладоням. Каждое слово давалось с трудом. Видеть мать в таком состоянии было больно. Но приходилось держаться, подбадривать, улыбаться.

Беда встретила его на берегу, стоило только ступить на землю. У матери рак, сказали ему, неоперабельный. Жить сколько осталось? Да удивительно, что до сих жива!

Да просто она его ждала… Дикая, необъяснимая сила держала ее на этом свете, не давая уйти, не попрощавшись с единственным сыном.

— Сын, я зло большое сотворила, — сказала, закрыв на миг затуманенные болью глаза, — инвалидку убогую… обидела… — Глаза ее были закрыты, и она не увидела, как внезапно побледнел сын. — Перед батюшкой покаялась. Вот тебя ждала, перед тобой покаяться. Влезла в судьбу твою, наворотила — не исправишь…

— Ма-ма, ты сейчас про… кого? — выдавил он из себя.

— Про нее сынок, про нее, — женщина открыла глаза, и по старушечьей щеке покатилась слеза. — Прости меня, если сможешь… у ней прощения не просила. Она не простит…

Вадим схватился за горло, словно на нем повисла удавка и не давала дышать. «Не может быть… „инвалидку убогую“, неужели она о… ней?»

— Ты… только не ненавидь меня, сынок! Я на том свете и так буду огнем гореть, хоть ты прости меня, сынок, сыночек… — слезы одна за другой катились по лицу больной женщины, а та даже не вытирала их.

— М-мам… — заговорил мужчина охрипшим внезапно голосом, — ты… успокойся, пожалуйста, я не понимаю ничего…

— Боишься понять, страшно поверить… но по глазам вижу — уже все понял… — она покачала головой с коротко остриженными седыми волосами. А в последний раз, когда виделись, всего каких-то девять месяцев назад, ее волосы все еще были длинными и красивыми, с редкими благородными сединками.

— Н-но…

— Прости, прости сынок, — вновь зашептала она, — молю, прости…

Мужчина не выдержал, вылетел из палаты, прижимая к груди злополучный пакет. Сбежал по каменным ступеням вниз и выскочил на мороз. Стал жадно хватать ртом ледяной воздух, но никак не удавалось вдохнуть полной грудью. Словно врезали изо всех сил в солнечное сплетение. Руки дрожали, и пакет выпал. Содержимое разлетелось в разные стороны. Это были письма…

Вадим присел и начал их собирать, бережно отряхивая от снега. Один конверт привлек его внимание больше остальных. На обратной стороне на нем были нарисованы цветочки, бантики, звездочки и вдоль заклеенного уголка красовалась надпись: «Жду ответа, как соловей лета!»

Каллиграфическим почерком была выведена каждая завитушечка. Он помнил этот почерк. Только она умела настолько красивыми делать буквы. Медленно перевернул старый желтый конверт.

Письмо предназначалось ему. Куваеву Вадиму. Город Севастополь, военная часть 267. Он смотрел на имя отправителя, но никак не мог прочесть: буквы сливались.

Мужчина встал на ноги, вытер слезы, засунул все письма в пакет. Подошел к заметенной снегом корявой лавочке и сел. Вновь вгляделся в конверт и наконец прочитал ее имя. Цветаева Марьяна.

— О, Боже… Она все-таки мне писала…


Глава 2.
Возвращение домой

Белый «Ниссан-Мурано» притормозил у деревянной калитки дома номер тринадцать на улице Северной глубокой ночью. Вадим вышел из машины, вытащил сумку с вещами и закрыл багажник.

Хоть и давал себе слово, но все равно повернулся в сторону дома Цветаевой Марьяны. «Хотя… сейчас она уже не Цветаева». Окна в доме не горели, вокруг была холодная мгла. Как и тринадцать лет назад, один единственный на всю улицу фонарь горел через три дома от них.

Вадим отвернулся и побрел к родному дому. Калитка подалась легко. «Мать хорошо следила за двором». Мысль о матери причинила боль. Нет ее больше… Семь долгих дней, как у него больше нет матери.

Входная дверь все с тем же замком. «Надо же, словно и не уезжал никуда». Родной дом встретил холодом. Мужчина поежился. Казалось, что в доме холоднее, чем на улице. Щелкнул выключателем и зажмурился. «М-да, и тут все как и прежде!»

Старые вещи встретили хозяина на тех же местах, где он их и оставил. Вот его узкая койка, шкаф с незакрывающейся дверцей и потертое зеркало на стене. Хотя нет, не все на своем месте… На зеркале больше нет ее фотографии.

Первым делом расстегнул портмоне и вынул из него фото, которое отреставрировал в фотосалоне пару лет назад, так как прежнее совсем истрепалось.

С него смотрела девушка лет пятнадцати, с белыми-белыми косичками, такими же белыми бровями и невероятной улыбкой. Вадим бережно пристроил фото на прежнее место на старом зеркале и даже смог косо улыбнуться.

Затопил плиту. Странно, но получилось с первого раза. Старушка, видимо, признала его. Кашлянула дымком, заискрилась огоньками и загудела.

Остывший дом прогревался долго. Лишь к утру Вадим стянул с себя теплую куртку. Завалился на кровать. Та протестующе заскрипела. «Как же я на ней раньше умещался?» Мужчина долго вертелся, пока наконец смог заснуть, свернувшись клубочком. Впервые за неделю ему не снились кошмары. Просто провалился в глубокий сон, дарящий отдых измученному телу.

                                          * * *

Это что-то невероятное — проснуться дома спустя долгих тринадцать лет. А он думал, что забыл запах родных стен. А нет… Такое на уровне инстинктов. Где-то глубоко под кожей.

Встал. Размял затекшее в неудобной кровати тело. «Первым делом куплю диван!» Но тут же нахмурился, напомнив себе о том, что он здесь жить не собирается. Решит… дела прошлого… продаст дом и уедет, в этот раз действительно навсегда!

Сходил в ванную, проверил бойлер. Все было исправно, вода грелась. Еще вечером включил воду и электричество. «Молодец мать, деньги, что я высылал, потратила с умом!»

Она всегда такая была. Хорошая хозяйка, аккуратная, бережливая, экономная. И Вадим тоже в нее пошел. Дорожил каждой копеечкой, на ерунду не тратился. Поэтому-то на свою первую квартиру скопил всего за три года.

Ребята еще в школе дразнили его Гобсеком. А что? Несмотря на юный возраст, Вадим подрабатывал. Каждое воскресенье, каникулы и любой праздничный день становились для него рабочими. Друзья гуляли, отдыхали. А он работал. Да кем придется. Когда у матери на почте, а когда и просто огороды копал. Как стал постарше, нанимался разнорабочим на стройку. Копил. На институт. Понимал, что у матери не будет денег его тянуть, и копил на мечту. Институт, а потом море. С детства мечтал быть моряком. Как отец…

Так вот, деньжата у него водились. Друзья-товарищи периодически клянчили у него в долг. То на водочку, а то девчонок в кино сводить. Вадим давал. Но всегда строго требовал назад. Кто не возвращал, больше денег не получал! Вот вам и Гобсек… Сказали бы спасибо, что проценты не брал!

Вадим принял душ, переоделся в свежее и прошелся по комнатам. Чистота вокруг. Так, пыли немного…

Новая стиральная машинка в кухне. Да и сама кухонька после ремонта. Теперь в ней есть раковина и канализация. Уже не нужно выносить ведра на улицу. «Молодец мать, все необходимое себе сделала!» Кладовку перестроила в ванную комнату, вырыла канализацию, утеплила стены и сменила крышу. Ничего лишнего, только необходимое.

Когда сын возвращался из рейса и давал ей деньги, она с благодарностью их принимала, но половину всегда отдавала назад. Мол, не надо мне столько… А потом рассказывала, на что потратила. В груди защемило. «Ох, мама… Как же я теперь…»

Но раскисать себе не дал. Напомнил, зачем приехал. Сварганил себе бутерброд из привезенных продуктов и сел за кухонным столом за чашкой чая. Запас еды позволял несколько дней никуда не выходить. Не готов он был пока что кого-либо видеть… Нужно было настроиться. «Хоть бы никто не приперся, увидев машину».

                                         * * *

Когда с нехитрым завтраком было покончено, убрал со стола, вымыл чашку… «Ну что же… пора…»

Достал из сумки пакет с письмами и высыпал их на стол. Он тогда так и не смог открыть ни одно из них. Не хватило мужества. А потом умерла мама, похороны, и стало и не до них.

Но он не забывал. Просто хотел дождаться времени, когда сможет спокойно принять их существование. И лишь только тогда прочесть.

— Ну что… дождался? Уже готов прочесть? — спросил сам себя.

— Нет, не готов, — ответил, — но прочитаю…

Ворох писем разложил в две стопки. М-да, и его письма тоже тут… В первую стопку сложил свои письма ей, а во вторую — от Марьяны к нему. Вторая стопка оказалась внушительнее. Кулаки сжались. «Мама!!! Зачем???»

Его собственные письма красовались двумя печатями. Одна, треугольная, из военной части, а вторая из почтового отделения города Севастополя с датой. Тринадцать лет назад… А словно это было вчера.

Конверты Цветаевой Марьяны были чисты. Без печатей то есть. «Значит, мать их вынимала из почтового ящика и сразу же забирала…»

                                         * * *

Почему? Он знал почему. Все просто. Лидия Куваева ненавидела всем сердцем Марьяну.

Моль. Она называла ее Моль. За белые-белые волосы, такие же белые-белые брови и бесцветные ресницы. С чувством, с отвращением. Как сейчас, услышал мамин голос: «Что, опять к этой Моли собрался? Чтоб ее!»

Но не за странную внешность недолюбливала мать Марьянку, хоть из-за нее девочку постоянно дразнили. Вся эта ненависть, довольно бородатая, тянулась еще с ее молодости.

Мать Марьяны, Елизавета Круглова, была лучшей подругой Лидии Владыченко. Дружили девушки со школьной скамьи и были неразлучны. Лидия была красивой высокой брюнеткой с пышными волосами, черными бровями и густыми ресницами. А Лиза же — полной противоположностью. Мелкая, тощая блондинка. Ни бровей, ни ресниц. Худая как жердь. Фигуры — ноль.

Толком не понятно, что там у них произошло, но Лизавета вдруг вышла замуж за парня Лидии.

Лидия подругу и изменника не простила. Прожила всю жизнь рядом, но не простила! Их дома находились через дорогу друг от друга, но Лидия ни разу так и не заговорила с Елизаветой.

Через короткое время после свадьбы бывшего любимого и лучшей подруги Лидия выскочила замуж за первого, кто позвал — за отца Вадима, и стала зваться Лидией Куваевой. Супруг Лидии был моряком. Поэтому бывал дома крайне редко. А потом и вовсе перестал приезжать. Не сошлись характерами и развелись.

А супруг Лизаветы умер. Он работал завучем в школе. Схватился за сердце и упал замертво прямо посреди урока.

Вот такая грустная история. Остались подруги одни-одинешеньки, да с малыми детьми на руках. Вадимка был на год старше Марьянки, поэтому они в детстве часто вместе играли. Пока Лидия не видела. Запрещала. Ненависть свою не забыла и на девчонку перенесла. Уж шибко она на мать похожа. Такая же бледная и белобрысая.

Лизавета пыталась поговорить с бывшей подругой. Не один раз. И при жизни мужа и после его смерти. Но Лида даже слова сказать не давала. Грубо обрывала и уходила. Так что Лизавета смирилась и оставила ее в покое.

                                        * * *

Мужчина повертел письма в руках. И с какого начать? Хорошо бы с первого, но как узнать, какое из них первое? Печатей-то с датами нет. Открыл первое попавшееся.

Дорогой Вадим!

Это уже третье письмо за последнюю неделю, но я все никак не могу остановиться, все пишу и пишу тебе! Вот будет забавно, если случится задержка почты и ты получишь их одновременно, правда? Но в любом случае тебе будет приятно, ведь так?

Я бы тебе писала каждый день, но сдерживаюсь. Боюсь, что утомлю своей писаниной… Когда узнаю твой адрес, то буду отсылать их по одному в день, чтоб не надоесть…

Вадим закрыл глаза. Воспоминания нахлынули без предупреждения. Вот он в который раз за день прибегает к дежурному по части и спрашивает, не было ли ему письма? Тот закатывает глаза к небу и отмахивается. Утомил, мол, сколько можно бегать?

Письма в армии были чем-то особенным… К ним относились с почтением и каким-то благоговейным трепетом. Это связь с миром, в который тебе нынче нету ходу. И этот мир, который ты ранее воспринимал, как нечто само собой разумеющееся, кажется тебе лучшим местом на свете. А письма — это единственная возможность узнать, как там сейчас в раю?

С особым трепетом относились к письмам от девушек. Их ждали и их боялись. А что если в нем последнее прости-прощай, люблю другого?

Письма от матери и друга Женьки приходили регулярно. А вот от нее — ни одного! Вадим очень переживал. А вдруг снова в больницу попала? Или ее задразнили без его защиты, и она замкнулась в себе? Она же такая ранимая!

У матери о ней не спрашивал. Знал, что в лучшем случае не ответит, а в худшем снова скажет колкость в стиле: «Да забудь ты свою калеку!»

И у Женьки не спрашивал. Гордость не позволяла. Его увлечения не одобрял никто. Женька был единственным, кто молчал по этому поводу. Наверное, поэтому и остался единственным другом.

Но через время, когда накрутил себя до нервного состояния, все же решился и словно между прочим спросил у матери, как там Марьянка поживает? Мать, как ни странно, ответила спокойно: хорошо, мол, поживает. Вышла на работу. Ходит веселая. И потом в каждом письме понемногу упоминала о ней. Марьяна прическу изменила… Марьяна уехала в санаторий и вернулась из него без палочки. Марьяна кавалера нашла, того самого, Петьку Ерохина…

«Ох, мать-мать, зачем ты вмешалась в эту историю? Может, хотела пощадить мои чувства? Боялась, что Марьянка сообщит мне о своем кавалере, а я не вынесу правды из ее уст?» Но матери больше не было, и на вопросы никто не ответит. Он отложил письмо в сторону и взялся за другое.

Здравствуй, Вадим!

Сегодня ровно три месяца, как ты уехал. Ты говорил мне, чтоб я не расстраивалась, если вдруг письма будут приходить с задержкой. Но не три же месяца?! Я встретила Женьку в магазине и спросила, не получал ли он от тебя писем? Он удивился и сказал, что уже целых шесть! Целых шесть!!! Это по два письма на месяц… А у меня пока нет ни одного… Вадим, что произошло? Я обидела тебя чем-то? Начинаю прокручивать в памяти все, что я тебе писала, а писала я много, ты и сам знаешь. Может, я что-то не то сказала? Ответь мне. Я мучаюсь, я волнуюсь и не нахожу себе места.

Пожалуйста, напиши!

Все так же люблю тебя!

Марьяна

Комок в горле мешал дышать. Хотел сглотнуть, а он не сглатывался. Письмо выпало из рук. Вадим вскочил, набрал стакан воды и залпом выпил. Захотелось курить, еле сдержался. Подошел к кухонному окну и посмотрел на ее дом. В юности он очень сожалел, что из его комнаты ее дом не виден. Бывало полночи сидел в кухне в темноте и глядел на ее окна, представляя худенькую фигурку, спящую в своей кровати.

«Значит, она не сразу меня забыла… А когда мать написала, что она начала встречаться с другим?» Но разве сейчас вспомнишь?

Он помнил только свое состояние, когда узнал об этом. Дикая, безумная боль в груди. Желание крушить, ломать, грызть и выть раненым животным. Как он это пережил тогда? А пережил ли? Ведь до сих пор в груди колет при упоминании ее имени. Или когда заметит девушку, похожую на нее. Нет, не пережил.

Вернулся к столу, открыл следующее письмо.

Добрый вечер (потому что у меня в данный момент вечер), мой самый дорогой, любимый, милый, замечательный Фей!

Хрустнули зубы. Он помнил, как она называла его Феем… Мол, после того, что он для нее сделал, он теперь должен называться Феем-Крестным!

Ты еще только трясешься в поезде в направлении своей части, а я уже пишу тебе письмо. Только не смейся! Я так привыкла, что ты всегда рядом, и мне очень одиноко и пусто без тебя. Может быть, потом будет легче, я не знаю… Но пока что постоянно хочется плакать. Я, конечно, плачу. Знаю — дура. Обещала не плакать. Но ты ведь понимал, что это обещание не всерьез? Конечно, я буду плакать. Я ведь нюня! Ха-ха!

Ладно, о грустном не будем. Так, о чем тебе рассказать? За те несколько часов, которые прошли с твоего отъезда, еще ничего важного произойти не успело. Я сходила в библиотеку и взяла там первую в своей жизни фантастику. Это «Поселок» Кира Булычева. Да-да! Мне стало интересно, что такого ты нашел в этой фантастике. Еще не читала. Вот допишу письмо и начну. Авось смогу отвлечься…

«Значит, это письмо — первое!» Он словно вживую увидел Марьянку, сидящую за своим столом и пишущую ему это письмо. Ее глаза опущены, и он замечает, какие на самом деле у нее длинные и густые ресницы, хоть и белые.

Отложил и это письмо, не дочитав. «М-да, разворошил старые раны…»


                                       * * *

Набросив куртку, вышел во двор. Хватанул морозного воздушка. Захотелось остыть… полностью… так, чтоб гореть в груди перестало. А ведь убеждал себя, мол, все, переболел. Ни черта не переболел! Еще болит…

Спустился с крыльца, присел у заметенного снегом палисадника и, зачерпнув из сугроба, потер лицо. Набросал на голову, растер. Вроде легче стало. И тут аж подпрыгнул от крика:

— Вадим! Вадюха!!! Ты??? — у калитки стояла девушка. Ну как девушка… женщина, еще не желающая признавать, что уже не девушка. Высокая, в короткой дубленке и в лосинах в обтяжку. Настолько в обтяжку, что даже не присматриваясь, можно рассмотреть всю анатомию. А бедра… Такие бедра лучше прятать… Под макси! Мужчина перевел взгляд повыше. Из выреза явно узковатой дубленки (пуговицы вот-вот вылетят вместе с мясом) выглядывал красный тонкий шарфик, слегка драпировавший грудь внушительного размера. Лицо у женщины-девушки было отягощено косметикой. Брови-домики делали лицо чрезвычайно удивленным, а губы, на которых помада местами смазалась, выглядели… ударенными. Толстый слой тоналки и крема превратили лицо в алебастровую маску. Казалось, ткни в него пальцем — оно и осыплется, оставив после себя пустоту! А на голове… Ох, еще в школе они на такие прически говорили «взрыв на макаронной фабрике». Начес торчащих во все стороны ярко-красных волос, видимо, был призван украсить, но на мужчину возымел обратный эффект. «Кто это? Оно меня знает???» А потом пригляделся… «Ой, ё-ё-ё!»

— Танька? Танька Степанова? — протянул он.

— Да! — радостно завопила бывшая одноклассница и, хм, одна из бывших подружек. Вадим попытался улыбнуться. А Танька уже отпирала калитку и ловко, в два прыжка повисла на шее.

— Как я рада тебя видеть! Ты на встречу выпускников приехал? Да? — щебетала она, не отрываясь от него.

Вадим с силой расцепил пальцы на своей шее и отстранил девушку от себя.

— Нет! Я не надолго… по делам…

— Как тетя Лидия? Я слышала, она приболела. Ей лучше? Может, зайдем? Поздороваюсь? — красноволосая одноклассница уже повернулась идти в дом, Вадим едва успел перехватить ее за руку.

— Таня! Стой! Мама… умерла…

Шок и сожаление на лице Таньки были неподдельными.

— К-как умерла? Я же… не так давно видела ее, — пролепетала она.

— Уже… семь дней, нет, восемь, как матери не стало! — срывающимся голосом сказал Вадим. Оказывается, сказать вслух это не так и просто.

— Прости… я сожалею… — выдавила из себя Танька. — Ну, тогда пойду, не до меня тебе… — она повернулась к нему спиной и зашагала прочь на высоченных каблучищах, явив его взору объемный зад под тонкими лосинами. Вадим скривился.

— Я еще зайду, — бросила она через плечо и дала деру по замерзшей дороге.

«Эх, растреплет же всем теперь!» А ему так хотелось еще какое-то время побыть наедине с самим собой и спокойно погоревать по матери. Он от досады пнул сугроб.

«Надо же было в первый день встретить именно ее!»


Глава 3.
Старые друзья

Но он ошибся. Никто к нему не пришел. Вадим сходил в сарай, нарубил дров, хоть дровник и так был полон, вымыл полы, сварил картошку, посмотрел пару фильмов на планшете, но никто не пришел.

Успокоиться так и не удалось. Фильмы казались неинтересными, картошка пресной.

Письма манили. Но он боялся. Боялся, что, если узнает еще что-то, просто рванет к ней. И плевать на мужа, плевать на детей и даже на то, что она алкоголичка…

«Господи, неужели в ее алкоголизме виноват тоже я? Не вынесла моего предательства… раз письма не получала, думала, я забыл о ней в армии, бросил… Спилась с горя? Она же всегда слабенькая была, ранимая… Как же так вышло, что я принес ей столько несчастья?» Ненависть к себе на вкус напоминала пыль.

Никто не знал. Ни один человек на свете. Может, конечно, кто-то из ребят и подозревал… Но нет. Они бы сказали. В ее увечье виноват он! Это он в тот роковой день сделал ее инвалидом!

«Мать сказала перед смертью, что „обидела инвалидку убогую“, это значит, что она так и не поправилась? Но ведь тринадцать лет назад мать написала, что Марьяна теперь ходит без палочки? Так какова же правда?»

Много лет назад он почти простил себя. Решил, раз девушка полностью поправилась и вышла замуж, значит, у нее все хорошо. Плохо, конечно, муж алкоголик, да и она стала выпивать… А теперь что, получается, девушка так и не избавилась от увечья, плюс считала, что он ее бросил… С досады вышла замуж за Ерохина и спилась с ним на пару? «Боже, какой кошмар!»

Образ ранимой белобрысой девчонки никак не вязался в его голове с обликом алкоголички. Если все так, как он думает, то все хуже, чем было до того, как его забрали в армию. Он искалечил ей жизнь дважды!

Вадим вскочил на ноги и подошел к кухонному окну. На улице уже было темно и в ее окнах горел свет. Глаза по старой привычке посмотрели в сторону ее дома.

Но даже то, что теперь она пьет, не изменило его отношения к ней. Как это ни странно. Все то же тепло в груди, стоит лишь вспомнить… И так же быстро бьется сердце. Она же была его Марьянкой, его белой мышкой…

«Может, станет легче, когда ее увижу? Она, наверное, ужасно выглядит… Вот Степанова не алкоголичка и то выглядит плохо, а они почти что сверстницы. Предложу денег на лечение, куплю ей новый дом, в конце концов!» А внутренний голос шепнул: «Что, вновь откупиться хочешь? Угробил жизнь девчонке и думаешь деньгами все перекрыть?»

Старые раны заныли с прежней силой. Вернулся домой и вновь мучается от любви напополам с угрызениями совести… Все опять стало как и тогда…

                                       * * *

В дверь забарабанили. И, видимо, стучали уже давно, но он так ударился в самобичевание, что не сразу расслышал.

— Куваев, открывай! — раздалось из-за двери. — Ты дома, я видел тебя в окне!

«Это еще кто? Не узнаю голос…» Вадим убрал письма в сумку и задвинул ее под стол.

На пороге стоял мужик в расстегнутой фуфайке, шапке-ушанке с болтающимся ухом и в ватных штанах, заправленных в высокие черные сапоги. Аккурат персонаж из любимого старого мультика. Вадиму сразу вспомнилось: «Пофлала меня зена за елкой, без елоськи, говолит, не возвласяйся, а с елоськой — возвласяйся!»

— Здорово, Вадюха! — новоприбывший ступает на порог, жмет Вадиму руку, приобнимает, бьет в плечо. — Скока лет, скока зим! А ты красава! Вымахал, бугай такой стал! Машина твоя у дороги стоит?

Вадим автоматически жмет руку, приглядываясь к мужику, стараясь понять, кто из бывших товарищей успел настолько сильно, как говорил Альтов, «износить лицо»?

— Моя… — отвечает вяло, все еще не признав гостя.

— Я зайду? А то мороз, так сказать, не греет, — ржет, — двери не закрывай, Танька ща придет, за закусоном побежала! А водовку я принес! — мужик распахивает фуфайку, показывая две поллитрушки, заправленные в штаны.

И вот тут-то его Вадим вспомнил! Только один человек в их компании говорил на водку «водовка», нежно так, как о любимой женщине.

— Славик Ерохин! — воскликнул он. — Ты?!

— О, а че такое, не признал сперва? — улыбнулся мужик, явив отсутствие нескольких зубов. Вадим едва не поморщился.

— Свет плохой, — ответил Вадим. Ну а что, не сказать же мужику, что он выглядит так, словно его пчелы покусали?

— Так че, впустишь старого друга? — а сам уже зашел да прямиком в кухню. — Натоплено у тебя, хорошо… не то, что у меня в дежурке…

— Какой дежурке? — спрашивает Вадим, судорожно пытаясь придумать, как выпроводить гостя.

— Да я тут, недалече, лесопилку охраняю! — мужик беспардонно уселся на табурет. — Прибегает Танька, орет, Куваев приехал! Вот дождался темноты, начальство ушло, а я айда к тебе!

— А… ты что же, пост покинул? — удивился еще больше хозяин дома.

— Ой, да брось ты, не в армии! Пост покинул! Чай не атомную бомбу охраняю! — мужик снова заржал. — Пару часиков подождет!

«Он что, у меня тут пару часиков собрался проторчать?!»

Но парой часиков дело не обошлось. Почти сразу прибежала Танька, притащив сумку еды. По-хозяйски разложила лотки на столе, нарезала хлеб, открыла шпроты, домашнюю баночку огурчиков. За какие-то десять минут поляна была накрыта. Вадим вздохнул. «А может, и хорошо, что пришли! Сдурел бы от мыслей до утра!»

— Ты, Вадюха, попробуй голубец! Моя Танька знатная повариха! — он смачно шлепнул Таньку по объемному заду. А та зарделась от похвалы и на коленку к Славке присела, приглаживая красный начес.

Разлили по рюмкам.

— Ну, давай, за мамку твою, не чокаясь! — продолжал Ерохин. — Танька рассказала… Эх, хорошая женщина была, — сказал он полагающуюся фразу и выпил. Они все выпили. Потом еще по рюмке и еще. Водка была плохая.

Вадим достал из сумки свой любимый вискарь двадцатилетней выдержки, а из холодильника красную икру, маринованного краба и сыр с плесенью.

— Ох ты ж! Елка-палка, прямо Новый год седня! — восхитился Славик. — Кучеряво живешь?

— Да так, — пожал плечами Вадим.

— Ну… оно и не удивительно! Гафсек ты был, Гафсеком ты остался! — в который раз заржал бывший товарищ, назвав Вадима старым прозвищем, не зная, что оно значило на самом деле. Конечно, где Ерохин, а где Бальзак?

— Гобсек, — автоматически исправил Вадим.

— Ну да, я и говорю! — Ерохин вновь опустошил рюмаху и погладил Таньку по бедру. — А мы с Танькой заявление подали!

— Поздравляю! — смог улыбнуться Вадим, за последние полчаса настроение немного поднялось.

Танька зарделась и положила голову на плечо любимому. «Надо же, а они еще ухитряются быть счастливыми! — поразился Куваев. — Неужели и я так же плохо выгляжу? Ровесники ведь! Да не-е-е… У меня и зубы на месте, и лицо не опухшее… Морщин вроде нет…»

— Это у нас второй брак будет, — продолжал рассказывать одноклассник, — как говорится, первый блин комом! — Он ржет, а Танька хихикает. — А ты женат?

Вопрос застает врасплох. Но не рассказывать же в самом деле, что так и не встретил ту единственную, от которой кружилась бы голова и хотелось целоваться каждую минуту?

— Не женат, профессия не позволят, — выкручивается он.

— Ну да, ну да… Понимаю… жди тебя месяцами, когда хочется перепихнуться, — он толкнул Таньку локтем, а то вновь захихикала, скромно опустив глазки с наращенными ресницами.

— А… как твой брат поживает? — решается спросить Вадим и замирает. Страшно услышать что-то плохое. Например, что бьет жену.

— Петька? Да нормально вроде поживает. Работает сантехником, неплохо получает!

— Женат, двое деток… — вставляет Танька.

— Пацан и деваха, — продолжает Славик, — взрослые уже! Пацан весь в отца, мастерит чета, моцики разбирает. Крестничек мой! Девчонка тоже хороша, отличница вроде как…

— А… жена? Я слышал… пьет она? — едва смог произнести это безразличным тоном.

— Ну, как пьет, — вступился за невестку Славик, — не запойная, не… Но иногда может и квасануть, — Вадима аж пот прошиб от его слов.

— Но зато она хозяйка хорошая, — подключается Танька, — чисто у нее всегда, прибрано, детки накормлены!

— А то, что выпивают вместе, так это даже хорошо! — отрезает Славик — Зато душа в душу со дня свадьбы!

Вадим залпом выпил стопку и побелел.

— Эй, ты че? — воскликнул Славка. — Закусывай, закусывай!

Вадим прожевал огурец, закашлялся. «Иногда может и квасануть!» — вертелось в голове. «Нет, я не хочу ее видеть… Я не смогу… увидеть то, кем она стала…»

Вспомнил, когда первый раз узнал о том, что она пьет.

Это было давно. Совершенно случайно встретил на авторынке Петьку Ерохина. Тот приехал в область за какими-то деталями. Вадим хотел было сделать вид, что не узнал, и пройти мимо, да не удалось. Петька подскочил, в объятьях сжал, орал на весь рынок, что старого друга встретил. Пришлось сводить его в кафе, угостить рюмочкой. А так врезать хотелось! За прошлое, за Марьянку!

Петька Ерохин был старше Вадима года на два. Общались они мало, так, иногда, если случались общие компании. Но была у них одна общая черта. Петька сох по Марьянке. Хотя как сох, скорее преследовал. Возле школы встречал. Сам-то он ушел из школы после девятого класса и поступил в ПТУ на механизатора. Встречал из школы, провожал до дома. Марьянка его, кажется, боялась, держалась отстраненно, но Петька словно не замечал этого. В кино приглашал, на посиделки разные. Девушка не ходила, отнекивалась, мама, мол, не пускает.

Вадим дико ревновал, но тогда еще не решался сам к ней подойти, кроме как по-дружески. Но потом, к счастью, Петьку забрали в армию. А когда вернулся, то в армии был уже Вадим. Мать рассказывала, что он так красиво ухаживал за Марьянкой. Цветы дарил, конфеты носил на работу. Бегал за ней, как собачонка. Видимо, сдалась Марьянка, а может, от досады на Вадима вышла замуж за Ерохина.

И вот сидели они тогда в кафе на рынке, Ерохин пил водочку, закусывал и рассказывал последние новости родного городишки. Вадим слушал отстраненно, сжимая-разжимая кулаки, которые чесались, так врезать хотелось сопернику. Все думал, что теперь эти сальные руки прикасаются к его Марьяшке, усатый рот целует розовые губы. И тошно так было от этих мыслей, в пору самому напиться.

— А… жена… как твоя? — проронил словно между прочим. — Мать говорила, женился ты…

— Хорошо жена, спасибо! — выпил и закусил Ерохин. — Живем не тужим! Беременная она нынче, — похвастался, — девку ждем! Так я ей сразу сказал! В рот чтоб ни капли! Нечего, еще ребенок больной родится! Оторвешься, мол, опосля, роди сначала!

У Вадима перехватило дыхание.

— А она что… пьет? — выдавил из себя.

— Любит иногда с подруженциями! Та ниче, я разрешаю, но щас не-е-е! И точка! Пусть родит сначала…

Вадим вскочил с места, бросил на стол несколько купюр, сказал что-то про срочное дело и убежал. Известие о том, что Марьянка пристрастилась к алкоголю, воспринял тяжело. Так, словно еще раз узнал о том, что потерял ее. Сам чуть не спился. Но хорошо, что ушел в рейс, там развеялся.

— Вадюха, а ты на встречу-то придешь? — вывел из раздумий голос Таньки.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 54
печатная A5
от 372