электронная
108
печатная A5
386
18+
Ожидание andante

Бесплатный фрагмент - Ожидание andante

Рассказы

Объем:
268 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4490-2070-3
электронная
от 108
печатная A5
от 386

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Книга о доброй вере в жизнь

Книга рассказов Ирины Джерелей с музыкальным названием «В ожидании andante» — это именно книга, удивительно цельная по своему содержанию, несмотря на широкий спектр тем и персонажей. Пёстрые страницы объединены авторским отношением к проблемам, которые решают герои. А герои эти — люди самые разные, а иногда… даже и не люди вовсе. В одно метаповествование сшиты судьбы представителей различных социальных слоёв, профессий, планет, истории о вере и безверии, о творчестве и чудотворстве, о ненависти и любви. Порой в реалистические, почти бытовые зарисовки органично вплетается фантастика. Но тоже — лишь для того, чтобы высветить, подчеркнуть наши земные проблемы.

Что же объединяет все эти истории воедино? Гуманизм автора, её вера в Человека. Пожалуй, лучше всего об этом сказала сама писательница в заключительной части своей книги «Экзистенция имени меня»: «Гуманность… воплощается именно в доброй вере в саму жизнь, в ее самодостаточность и гармоничность». Добрая вера — пожалуй, эти слова могут стать девизом Ирины Джерелей.

Начинается книга с рассказа «Мытарства Веры», причем оба слова в названии символичны, ибо речь идет о молодой женщине по имени Вера, мучительно ищущей свой путь к Богу, собравшейся на послушание в провинциальный православный монастырь (чудесные пейзажные зарисовки тонко передают настроения героини) и… нашедшей в итоге многих мытарств и страданий свою веру, но не совсем там, где она ожидала её найти. Взгляд автора на своих героев всегда мягок, но объективен. Автор словно бы ничего не диктует ни героям, ни читателям, лишь показывает: вот храм, а вот его служители. Вот прекрасный, добрый батюшка, от общения с которым на душе становится светлее даже и у неверующего мужа героини, а вот лицемерный священник, пытающийся силой овладеть монахиней… Но выбор, как относиться к описываемым событиям — за самой героиней и, конечно же, за читателем.

Веру, истину, жизненную правду ищут и персонажи других рассказов. Вот неудачник Мустафа из замечательной сказовой стилизации «Алабай». Жил он трудно, бедно, даже любимую собаку по кличке Алабай, огромную, прекрасную и умную не смог прокормить, отдал чужим людям. Расстался с самым дорогим существом ради того, чтобы это существо продолжало жить. И так получилось, что и Мустафа, и очень любивший его пёс умерли в один день. А на похороны Мустафы пришел весь город, потому что, хоть и был он неудачником, но человеком праведным и добрым. Рассказ ведется от лица простодушного и скромного юноши, помощника муллы в мечети, и потому ещё больше воздействует на восприятие именно своей эстетикой недоувеличения, когда читателю предоставлено самому восполнять «недописанные» чувства героев.

Светлыми, жизнеутверждающими героями, действительно, могут быть самые бедные и несчастные, по общепринятым меркам люди, такие, как престарелая нищенствующая бывшая учительница, преподнесшая урок доброты и оптимизма представителю сословия «офисного планктона» (рассказ «Десять рублей»), как всеми забытый ветеран-пенсионер Игнатьич, бесстрашно вступающий в смертельный поединок с наглым молодым вором, попытавшимся украсть на улице сумочку у женщины. Как часто мы, читатели, проходим мимо таких вот старых, выброшенных на свалку жизни людей, которые просят у нас иногда подаяния, а иногда –– простого человеческого сочувствия. Джерелей продолжает здесь одну из базовых в русской литературе тем «маленького человека», напоминая нам о необходимости любить ближнего своего.

Впрочем, почему же только ближнего? Фантастическая трилогия «Звёздный гость», в которой писательница мастерски сменяет фокусные точки и даёт нам возможность увидеть происходящее с различных ракурсов, посвящена также одной из базовых тем, но уже литературы ХХ-ХХI веков — теме Контакта. Какими вооруженные до зубов, натренированные на убийство бесстрастные пришельцы воспринимают «диких аборигенов»? А аборигены — так ли они тупы и неразвиты? Возможно ли взаимопонимание между представителями гуманоидной и негуманоидной рас? А симпатия? А… дружба? В трилогии бытовые сценки из жизни маленького острова Хоракс, оккупированного могущественной галактической Империей, кажутся списанными с натуры, чего стоит одна лишь сцена, когда героиня, пожилая бухгалтерша Айна, едет по городу в трясущейся маршрутке, с горечью размышляя о судьбе своего островка, ставшего разменной монетой в битве (чуть было не написала «геополитических») галактических интересов. А финал трилогии настолько непредсказуем, что здесь даже не хочется его раскрывать, дабы спойлером не портить читателю удовольствие.

Фантастика переплетается с бытом и в рассказе «Гроза над перекрестком». Здесь прекрасно, даже натуралистично выписаны диалоги двух братьев, подростков-оболтусов, все интересы которых сводятся к тому, чтоб выпить да покурить «травки». Процент сленга в их речи зашкаливает, они кажутся абсолютно безнадежными, лишь чудо способно наставить их на путь истинный. И чудо происходит. Добрая фея, а точнее загадочная и прекрасная (и не факт, кстати, что добрая) инопланетянка в самом прямом смысле встречается на их пути, и… Судьбы братьев радикально меняются, через десять лет мы видим их уже известными учеными. Однако в чудеса они верят по-прежнему. Как и читатель.

А в новелле «Ужас Ак-Самьяна» чудо тоже происходит, но чудо это грустное, горькое, заставляющее вспомнить кафкианского Грегора Замзу и напоминающее об ответственности человека за эксперименты над природой и над самим собой. Заброшенный урановый рудник стал пристанищем… кого? Чудовища? А нет ли частицы этого чудовища в каждом из нас? И как уберечься от «превращения»? Такие вопросы возникают после чтения рассказов Джерелей не единожды. Писательница всегда помнит об ответственности литературы за воспитание человека — и это в наше время, когда едва ли не общим местом стали рассуждения о «смерти литературы», о растворении её в сетях интернета.

Литературе, литературному труду, проблемам творчества в широком смысле посвящены несколько рассказов сборника: «Литературная опекунша», «Учитель изящной словесности», «Царица Анастасия», «Дары фей», «Шляпа от профессионала». Первые два текста рассматривают вечную тему «учитель — ученик», причём в разных аспектах. Маститая поэтесса берется опекать начинающее рыжеволосое дарование, а дарование это переходит «на тёмную сторону Силы» и набирает такую мощь и такую концентрацию мрака, что начинает не на шутку пугать свою благодетельницу. Здесь Джерелей высказывает, как мне представляется, своё эстетическое и этическое кредо ещё с большей ясностью, чем даже в заключающем сборник эссе «Экзистенция имени меня». Прислушаемся к автору: «У этой девочки оказалась взрослая израненная душа. Жесткие образы били в десятку, от них мороз шел по коже. Луна ей виделась оскаленной и смертоносной, персонажи — жалкими и никчемными, любовь — извращенной. И даже Бог отторгал человека садистским равнодушием.

Все было перевернуто с ног на голову. Лирический герой напоминал не просто «героя нашего времени», это был Печорин со всем худшим, что ему мог бы принести двадцать первый век, все равно как если бы Печорина окончательно лишили внутреннего благородства, превратив в законченного циника…

Не любовь, а ненависть, не просветленное спокойствие, а мутное бурление чувств и эмоций вырастали кульминационными маяками в ее сюжетах».

Не правда ли, перед нами мотивы, знакомые по множеству произведений современной литературы? Что можно противопоставить этому многоглавому дракону, проникающему в души молодых и не очень молодых людей и подчиняющему их себе? Да только то, о чём уже давно сказал Евгений Шварц: любовь и смелость. Вот как говорит об этом наставница юной «проклятой поэтессы»: «Может, я слишком идеалистична в понимании поэзии, но для меня Поэт — это тот, кто учит добру, терпимости, любви к миру, чьи стихи в худшем случае вызывают светлую грусть, замешанную на остром желании жить дальше».

В «Учителе изящной словесности» молодая поэтесса, от лица которой ведется повествование, попадает «на выучку» к старому, больному, мизантропически настроенному поэту. Но, будучи Поэтом настоящим, он, хотя и не без жестокости, наставляет свою ученицу на путь Света.

В «Царице Анастасии» рассказывается о нелегком труде журналиста и копирайтера, а в «Шляпе от профессионала» писательница впервые в жизни приходит на фотосессию к профессиональному фотографу (точнее, «фотографине»), и для обеих творческих личностей эта фотосессия становится открытием и откровением.

Недаром по одному из образований Ирина Джерелей психолог. Её неизменно привлекает изображение этапов становления души. Даже если в этом становлении присутствует нота «светлой грусти». Например, это могут быть воспоминания о детстве («Алыча»), где вновь меняется повествовательная манера, мир на протяжении почти всего текста показан сквозь призму восприятия пятилетней девочки Леночки, которая заявляет, что она уже слишком взрослая для слишком детского прозвища «Жужа». Леночка по-своему пытается коммуницировать со взрослыми, это у неё только «на выходе» из ротика вылетают смешные словечки вроде «бабаська» («бабушка»), а мыслит она по-взрослому, логично и здраво: например, чтобы произвести впечатление на взрослых, надо продемонстрировать им свои акробатические способности — любой ценой! В результате Леночка-Жужа благополучно падает с алычи, ломая большую плодоносную ветку этого дерева, — и вместо аплодисментов заслуживает ожидаемое неодобрение бабушки: такую ветку сломала! Но главное в рассказе не эта простая мораль, а живо воссозданный мир детского восприятия реальности, мир яркий, светлый и добрый, мир, в котором нет места злобе и взаимонепониманию. Не случаен призыв в финальной строчке рассказа, когда мемуаристка из своего «взрослого далека» обращается к той маленькой девочке, которой она была когда-то: «Жужа, где ты?» Вспоминается чеховское, обречённое –– «Мисюсь, где ты?» –– и такое сравнение отнюдь не кажется мне натянутым.

О судьбе другой девочки, уже подростка, повествует маленькая повесть «Этюды Черни». Здесь автор очень осторожно, я бы сказала, целомудренно рассказывает о том, о чём вообще-то писать у нас не слишком принято даже сейчас: о тяжкой, застарелой, ненависти, в которой живёт семья главной героини, талантливой, но несчастной и одинокой Ники. Родители-богачи не любят этого странного, некрасивого, угловатого подростка. А когда в Нике просыпается женственность, она становится «смутным объектом желания» для своего отца. Инцеста как такового, однако, не происходит, он замещен едва ли не ежедневными избиениями, которым отец подвергает свою взрослеющую дочь. Интересна реакция девочки: она до последнего, до самого края пытается найти в папе хоть что-то, за что его можно любить. Чистота, доброта и преданность Ники словно бы создают вокруг неё защитное поле, и даже её отец невольно смущается, чувствует, что поступает… как-то неправильно. И от этого он ожесточается ещё больше. Достигнув совершеннолетия, Ника навсегда покидает дом, становится известной актрисой, потом — признанной писательницей, она вновь и вновь побеждает обстоятельства, оправдывая своё значимое имя. «Этюды Черни» — глубокий психологический этюд на тему взаимоотношений «отцов и детей», он не только ставит вопросы, но и даёт возможные ответы (опять-таки, практически по Шварцу), как победить дракона внутри себя.

О внутренней борьбе, о деградации самых нежных чувств, о разрушении человеческой личности повествуется в рассказах «Царица Анастасия» и «Привет, Ян». В обоих речь идёт об искалеченных женских судьбах, обе героини наделены выдающейся внешностью и талантом. Но… Нет в них силы. И любовь, вместо того, чтобы возвышать душу, бросает этих женщин на дно, в их персональный ад. И самое удивительное и страшное, что героини эти до самого конца находятся в своеобразном самообольщении, пытаются делать вид, что всё в их существовании прекрасно, неудачи временны, а любовь вечна и… взаимна. Несмотря на то, что и повествовательница, и, вслед за ней, читатель уже до конца прочувствовали их падение, их жизненную несостоятельность. Самообман по праву должен стать восьмым смертным грехом.

Несколько особняком стоят рассказы «Дары фей» и «Отныне и навсегда — свободны!». В «Дарах фей» повествуется о романтической встрече Поэта, который в прошлой жизни был ангелом и Продавщицы ювелирного магазина, которая в прошлой жизни была феей. Балансируя на грани реальности и фантастики, эмпирического и магического, автор создаёт прелестную сказку о любви и нежности, о памяти и забвении, о надежде и мечте. «Отныне и навсегда — свободны!» самим названием отсылает к финалу булгаковского «закатного романа». Это притча о власти и бесчестии, о смерти и о любви, о вечном возвращении. Я бы сказала, что эти два произведения как бы подытоживают круг тем, интересующих Джерелей, выводят их на некий более высокий уровень, заставляют и героев, и читателя подняться над собой, увидеть свою жизнь в перспективе причин и следствий, в богатстве часто незримых взаимосвязей. Впрочем, это свойство любого настоящего литературного произведения. А книга рассказов «В ожидании andante», безусловно, таковым является.

Татьяна Виноградова

член Союза писателей Москвы,

член Московского Союза литераторов

кандидат филологических наук

От автора

Каждый человек, проживая свою жизнь, стремится к andante, покою. Но современная жизнь диктует свои правила, постоянно заставляя жить в ритме presto с редкими минутами отдыха.

Сборник рассказов «Ожидание andante» — о моём мире конца двадцатого и начала двадцать первого столетий. В нём много приключений, но есть и философские размышления, чувства героев охватывают спектр от презрения до всепоглощающей любви. Мои персонажи — журналисты, редакторы, путешественники будущего, менеджеры и просто люди — самых разных возрастов, национальностей и социальных категорий. Они переживают, спорят, влюбляются, ошибаются и, в конце концов, принимают единственно правильные решения.

Я намеренно не выделила фантастические рассказы в самостоятельный раздел, усиливая, таким образом, драматизм происходящего, позволяя моим читателям включать воображение и переноситься в параллельные реальности, наполненные космическим будущим, мистикой и элементами фэнтези.

Разделы сборника обозначены музыкальными терминами. А как иначе можно передать ускорение и замедление течения жизни?

Итак, Allegro emozionante — быстро, эмоционально. Это повседневное человеческое существование, само время, которое проносится мимо в темпе allegro, и надо успеть его прожить, не пропустить самое важное.

Presto agitato — очень быстро, взволнованно. Здесь присутствует трагичность, связанная с испытаниями, через которые проходят герои повествования. Andante dolce — спокойно, нежно. Темп успокаивается, наступает долгожданный отдых. И вот уже можно рассмотреть нюансы, детали, слегка пошутить и даже остановиться, наслаждаясь счастьем.

Andantino pianissimo — очень спокойно, тихо, шепотом. Именно так происходит, когда хочется подумать, кто ты есть на самом деле и даже заглянуть по ту сторону сущего.

Жизнь заставляет моих героев на пути к совершенству искать выход из самых невообразимых ситуаций. Мир неутомимо сопротивляется, противопоставляя их усилиям хаос безразличия, но они, вопреки всему, находят свое земное счастье. В этом, как мне кажется, и есть истинный смысл Бытия.

Эта книга — для вас, мои дорогие читатели. И пусть она поможет вам на время расслабиться и почувствовать, насколько этот мир, несмотря ни на что, замечателен.

Искренне ваша, Ирина Джерелей

Allegro emozionante

Мытарства Веры

Отношения Веры с Господом складывались плохо: он ее не слышал.

Вера ходила в церковь, выстаивала службы, целовала стекла безжизненных икон и сухие руки батюшек, старательно молилась, ожидая знамения, знака… хотя бы намека на то, что Господь любит ее. Но намека не было.

Заполненный людьми собор Веру пугал. Он давил ее тяжелыми сводами, дурманил запахами ладана, ослеплял блеском свечей, изматывал службами. Люди выстраивались в очередь у церковного лотка, выбирали крестики, свечи, иконки, религиозные книги. Стоящая за прилавком пожилая женщина в клетчатом платочке небрежно отсчитывала дешевые свечки и более аккуратно — дорогие, нервно раскладывала по прилавку пластмассовые иконки и раздраженно отвечала на пустые, как ей казалось, вопросы прихожан, которые никак не могли выбрать полезных им святых.

Впрочем, были среди покупателей и те, кто без колебаний заказывали необходимую церковную утварь и, получая сдачу, благодарно кланялись:

— Спаси вас Господи…

Хозяйка церковного лотка милостиво улыбалась в ответ одними губами, глаза ее оставались такими же строгими и осуждающими, как на старинных иконах в тяжелых окладах, застывших позади нее на стене.

Такая же торговля, только церковными обрядами, шла и за соседним столиком.

— Мне, пожалуйста, сорокоуст, — просила богато одетая дама и, рассчитываясь, щедро жертвовала на храм, а другая, серая и невзрачная, в мятом черном беретике, заказывала скромное «за здравие» и скупо отсчитывала мелочь.

В голову Веры, часто наблюдавшей такие сцены, приходили в этот момент совершенно крамольные мысли: «А как же просить помощи тем, кому нечем оплатить услуги батюшки? Молитвами?»

Люди вокруг крестились, прикладывались к иконам, и Вера делала то же самое. Она плохо понимала смысл таинства службы и оттого через время начинала уставать — косилась на маленькие наручные часики, думала о своем, рассеянно разглядывала согнутые под тяжестью грехов спины прихожан. Но стоило ей перестать креститься и подпевать слова молитвы вместе со всеми, как тут же, словно черт из коробочки, появлялась рядом одна из церковных старух и как бы невзначай больно толкала ее или, что еще хуже, шипящим сердитым шепотом делала замечание:

— Руки держи правильно, спаси Господи!

Вера вздрагивала, испуганно втягивала голову в плечи и заученно отвечала:

— Спаси вас Господи. Извините…

Иногда, пересилив смущение, она вместе с молящимися опускалась на колени и пробовала коснуться лбом затоптанного мраморного пола, но что-то в ней отчаянно сопротивлялось, охватывал нестерпимый, жгучий стыд. И она, одергивая и отряхивая длинную юбку, поспешно поднималась на ноги, чувствуя себя так, будто с нее сорвали одежду.

А глаза на иконах вдруг становились злыми, и накатывалась невидимая волна осуждения: «Красива, молода, и потому грешна, грешна, стократ грешна…»

Облегчение наступало только тогда, когда Вера, оборачиваясь и крестясь, покидала собор. Она с наслаждением вдыхала свежий воздух улицы, с интересом поглядывала на прохожих, которым до нее не было дела, и окуналась в привычную житейскую суету, забывая на время о храме.

Совсем по-другому Вера чувствовала себя дома.

В редкие минуты отдыха, когда муж уезжал по делам, а дети гуляли во дворе, оставаясь одна, она вновь и вновь подходила к иконам, которые висели на стене ее комнаты, и подолгу вглядывалась в строгие лики. Покой овладевал каждой клеточкой ее тела, тишина плавала вокруг, защищая и убаюкивая, не было злых церковных старух.

И приходило долгожданное ощущение Божественного всепрощения, будто печальная Дева Мария благословляла Веру, принимая ее со всеми тайными помыслами и недостатками. «Все было, есть и будет, — говорили глаза святых, — и нет ничего, к чему бы стоило стремиться столь страстно». Эти немые беседы приостанавливали суетный бег жизни, и многое, такое важное на первый взгляд, теряло свою значимость и отпускало душу на волю.

Вера всеми силами стремилась к пониманию истинной веры, но ее пугала строгость обрядов и особенно –– равнодушное и, как ей казалось, осуждающее отношение батюшек. И все же любовь к Богу, светлая вера в его заступничество постоянно наполняли ее душу ожиданием волшебства. Как ребенок, не желающий согласиться с отсутствием добрых фей (иначе кто бы тогда побеждал злых?), Вера не хотела и не могла смириться с научным описанием мира, где человеческая жизнь измерялась незначительным временным отрезком от рождения до смерти.

«А что было до рождения? Что будет после смерти? Неужели природа так несовершенна, что не оставила человеку никаких шансов на бессмертие? Хотя бы на бессмертие души?»

Намаявшись на утренних службах, Вера стала приходить в собор днем, когда не было людей. Редкие свечи горели мягко, полумрак окутывал тело и успокаивал душу, а лики икон уже не казались такими строгими. И никто не обращал внимания на то, как она стояла, ходила, крестилась. И женщина в клетчатом платочке, продающая церковную утварь, уже не была такой нервной и охотно рассказывала ей о святых, показывала книги, позволяла подолгу рассматривать изображения на иконках.

Потом Вера зажигала свечи, разговаривала с ликами на иконах и просила у Бога добра и благоденствия всем, кого знала. Она думала о непредсказуемости судьбы, и постепенно вопросы о смысле ее собственной жизни отходили на второй план, и появлялась уверенность в том, что все будет хорошо. Единственное место, которое молодая женщина обходила стороной, было в левом крыле собора, где молились об упокоении душ умерших. Она не хотела думать о смерти, потому что в глубине души так и не смогла смириться с ранним уходом из жизни горячо любимых бабушки и деда.

И все-таки Господь Веру не признавал. Да и как он мог ее признать? Не было в ней силы соблюдать обряды, поститься, смиренно исповедоваться и причащаться. Она обвиняла себя в слабоволии и страстно мечтала о духовной стойкости, ибо за всем этим была обещана Божья благодать, которой так не хватало ее мятущейся душе. И тогда Вера решила при первой же возможности попасть в настоящий монастырь. Совсем скоро такая возможность ей представилась.

***

Слева, над осыпающейся дорогой, сжатой с двух сторон густым лесом, навис крутой склон, справа уходила вниз глубокая сырая балка. Несколько крутых поворотов — и видавшая виды легковая машина въехала на небольшую асфальтированную площадку, предназначенную для парковки. Вера повела мужа к строениям, стены которых едва были видны за деревьями.

Он так и не понял, зачем Вера потащила его в этот затерянный в горах женский монастырь, но жена смогла убедить его в святости и красоте этого заповедного места, и он ей поверил. А может, просто не хотел спорить о том, в чем совсем не разбирался. Высоко над головой смыкались кроны реликтовых сосен, образуя живой купол, в котором без умолку пересвистывались невидимые птицы и трещали суетливые белки. От их беготни по ветвям на сухую подстилку то и дело падали шишки и сосновая шелуха.

Солнце с трудом пробивалось сквозь хвойную завесу, редкие лучи остывали под ногами дрожащими оранжевыми пятнами. В пронзительно голубом небе, едва видимом сквозь густую хвою, неподвижно зависли легкие сливочные облака. За рощицей чинно расположились два спальных двухэтажных каменных корпуса монастыря и трапезная. А чуть ближе к лесу приветливо распахнула резную дубовую дверь низенькая беленая церквушка с чуть покосившимся крестом на крашеном голубом куполе.

Казалось, жизнь в монастыре замерла, время остановилось. На всем лежала печать ни с чем не сравнимого покоя.

Вера вошла в открытую дверь церкви. У прилавка с иконами, святыми книгами и свечами стояла молоденькая монахиня в черном одеянии и увлеченно читала. Казалось, что в ее руках не Псалтырь, а детектив Агаты Кристи. Домотканая дорожка вела в центр помещения, больше походившего на старинный крестьянский дом, чем на храм. Две колонны в виде столбов подпирали нависающий потолок.

По-домашнему беспорядочно разместились на стенах старинные иконы, скромный алтарь не подавлял обилием золота и серебра, в чистенькие окошки с вышитыми крестиком пестрыми занавесками щедро лился солнечный свет. Было уютно, тепло. Муж Веры так и не решился войти и топтался у входа, пряча за спину большие руки. Лицо его стало серьезным.

Внутри храма, за широким беленым столбом, Вера увидела батюшку, который самозабвенно молился. Это был худенький старичок с редкой бородой, одетый в скромную рясу, местами аккуратно залатанную. Спросив у монахини, как его зовут, Вера остановилась в стороне. Отец Михаил, закончив молитву, посмотрел на нее ласково, будто на родное дитя. Его глаза улыбались, а руки нежно поглаживали небольшой серебряный крест.

— Я слушаю вас…

— Простите, батюшка, мы с мужем первый раз здесь…

Она вдруг стала произносить совсем не те слова, которые приготовила во время пути: вместо измучивших ее душу вопросов о смысле сущего спрашивала о жизни в монастыре, о святынях, о монастырских трудностях, и отец Михаил охотно отвечал. Вера смущалась, сбивалась, потому что боялась спросить главное — да и не знала она уже, что для нее главное. И не хотелось говорить отцу Михаилу о своих «разногласиях» с Господом: эта скромная церквушка была наполнена великой любовью к жизни, к свету и теплу, и потому главным стало именно это, и ничего более.

Даже муж Веры, скептически относившийся к ее духовным метаниям, подошел под благословение и, получив его, неловко боднул носом серебряный крест. Домой ехали умиротворенные, говорить не хотелось, и настроение у Веры стало по-настоящему благостным. «Вот оно, — думала она, — нашла, нашла! Теперь я соберусь с духом, все обдумаю и приеду сюда снова. Отец Михаил обязательно ответит на мои вопросы. И еще я попрошу его быть моим духовным наставником. Он не откажет мне».

Солнце клонилось к убегающему горизонту, простирающиеся на многие километры поля пшеницы были полны величия. Впереди ждал дом, хлопоты, маленькие капризные дети и такая привычная суета. Все встало на свои места в причудливой мозаике мира, где и Господь, и обычная жизнь с ее неистребимой суетой, и церковь, и прихожане оказались единым целым в общей картине Бытия.

***

Ко второму приезду в монастырь, спустя два месяца, Вера с мужем подготовились заранее: купили на рынке десять пачек недорогого стирального порошка, упаковку мыла, крупу, муку и растительное масло. Хотелось взять с собой всего как можно больше, но не хватало денег.

Ранний сентябрь одарил воскресный день великолепной погодой, и на душе было празднично. Вера думала об отце Михаиле и представляла себе, как засветятся радостью глаза монахинь. Не благодарности ждала она, не награды, а радости от того, что появилась, наконец, и у нее возможность сделать доброе, богоугодное дело, и что встретился ей священнослужитель, не оттолкнувший ее. И кто знает: может, именно отец Михаил и станет тем человеком, который поможет ей избавиться от сомнений и проложить собственный Путь к Господу?

Служба к тому времени, когда они приехали в монастырь, уже закончилась, и в церкви было безлюдно. Никого так и не дождавшись, Вера вышла из храма и вдруг заметила быстро идущую по боковой дорожке монахиню в черном развевающемся одеянии. Она бросилась за ней:

— Постойте, сестра, постойте. Мы с мужем привезли для монастыря продукты, кому их отдать?

Молодая бледная девица в очках с неестественно выпуклыми линзами неприязненно взглянула на Веру, так резко вторгшуюся в ее мысли, и деловито спросила:

— За спасение души молитесь?

— Какое спасение? — опешила Вера.

Монахиня, глядя в сторону, разъяснила:

— Продукты и подарки в монастырь привозят за спасение души, грехи замаливать.

Кровь бросилась Вере в лицо. Еще недавно такое удивительное чувство ожидания чуда, согревавшее ее все эти долгие два месяца, вдруг стало смешным. Отрезвление обрушилось, как ледяной ливень, и показалось, будто из-за широкого ствола сосны кто-то невидимый издевательски показывает на нее черным скрюченным пальцем: «Наивная, наивная!».

Вера опустила глаза и спросила тихим ровным голосом:

— Куда отнести продукты?

— В трапезную, — ответила, как отрезала, монахиня и, сославшись на занятость, быстро пошла прочь.

За ней поплыла, развеваясь по воздуху, черная полупрозрачная накидка, словно крылья диковинной птицы. Вера некоторое время, не в силах оторваться от вида летящего траурного шифона, смотрела ей вслед. Потом, стряхнув наваждение, опомнилась и пошла к мужу.

С трудом открыв тяжелую двустворчатую дверь трапезной, они вошли в мрачный вестибюль. Это было очень старое двухэтажное здание с узкими окнами под потолок и широкой деревянной лестницей на второй этаж.

Возле одной из боковых дверей на низеньких скамеечках сидели две пожилые монахини и просеивали муку, напевая молитвы. Их взгляды были устремлены на собственные руки, пергаментные лица казались отсутствующими, размеренное мелодичное бормотание волнами поднималось под черную крышу и терялось в мрачных густых тенях стропил.

— Простите, кому мы можем отдать продукты?

Звонкий голосок Веры неприлично вторгся в песнопения, вопрос повис в воздухе. Женщины не подняли глаз, молитвы продолжали литься в гулкую тишину, шорох просеиваемой муки дополнял эту монотонную музыку.

Вера повторила чуть громче:

— Простите, пожа…

Одна из женщин, едва кивнув в сторону выхода, раздраженно прервала ее:

— Направо за углом дверь.

И снова их тягучие голоса заполнили пустое сумрачное пространство.

Вера с мужем испуганно выскочили на свет, будто чудом спаслись из затянувшего их омута, и пошли прочь. Как заведенные, молча повернули за угол: кривая тропинка привела к деревянному крылечку — черному входу в то же здание.

Возле ступенек навалом лежали пустые коробки из-под дешевого турецкого печенья, грязные стеклянные банки, полусгнившие доски, ржавеющий столярный инструмент. Вера осторожно поднялась по некрашеным скрипящим ступенькам и увидела обыкновенную кухню — с газовой плитой, баллоном и самодельным деревянным столом, на котором громоздились вымытые кастрюли, миски и тарелки.

На табуретке сидела опрятная пожилая женщина в обычной одежде и чистила картошку. Увидев мыло и продукты, она обрадовалась Вере и ее мужу, как званым гостям, засуетилась, стала все раскладывать по полкам. Ловко припрятав в карман фартука кусок мыла, виновато улыбнулась и вдруг спохватилась:

— А вы получили благословение у матушки игуменьи?

— Благословение? На что?

Удивление Веры было столь искренним, что женщина сочувствующе покачала головой:

— Ой, деточка, сходи за благословением. У нас все, кто приезжают в монастырь, должны благословение получать. А я пока порядок наведу.

Вера медленно вышла из кухни и, окинув взглядом безлюдный двор, вдохнула полной грудью пахнущий хвоей теплый осенний воздух.

— Ну что, и где твои благодарные монашки? — ее муж едва сдерживался, чтобы не взорваться от возмущения. — Порядки здесь у них, как у советских бюрократов…

Вера ласково погладила его по руке:

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 108
печатная A5
от 386