электронная
54
печатная A5
387
18+
Отряд Нандо Бругейры

Бесплатный фрагмент - Отряд Нандо Бругейры

Объем:
274 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4490-8181-0
электронная
от 54
печатная A5
от 387

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Предисловие автора

Вилли Хюбнер: «Йозеф Геббельс приветствует пополнение из гитлерюгенда»

Удивительно, но это вторая книга военной прозы за недолгий срок. Первая — «Неизвестная война» — включала в себя тексты, написанные тоже сравнительно недавно, и лишь пару небольших рассказов, которым пришлось ждать долгий срок. Вроде бы странный интерес к одной тематике, тем более, для неспециалиста. Хотя, нет. Ведь история, она и в школе изучается по датам войн и переворотов, восстаний и свержений, с самого начала оказывается написанной кровью. А если еще и преподаватель не желает отклоняться ни на йоту от запланированного в министерстве и выдает штампованные и одобренные суждения, выхода остается всего два: изучать самому или возненавидеть.

Так получилось, что наша историчка представляла пример самого твердолобого подхода к предмету. Все, что не вписывалось в канон, отбрасывалось, лишние вопросы вызывали законное подозрение, а попытки рассказать что-то свое — изгнание из класса. Подобное случилось и со мной, кому, волею судеб, была небезразлична история настолько, чтоб заглянуть и по другую сторону этой своеобразной «монеты Одина», на которой дозволялось быть лишь одной вечной решке — орлы воспрещались.

Ныне орла восстановили, но монета не изменилась, исчезла «решетка». И эта однобокость подхода к своему, да и любому прошлому, давно начала претить. Тем более, когда речь шла о Великой отечественной, в былые годы небрежно сокращаемой до ВОВ. Всегда оказывалось две правды о войне: официальная, проще говоря, генеральская, и окопная, в которую генералы спускались разве что, после крупного наступления или внезапно оказавшись в окружении, как это случалось не раз и не два в начале войны. Так получилось, что подростком, мне доводилось часто беседовать с пережившими ту страшную войну, будь то мои родичи, дальние и близкие, оказавшиеся на передовой или в глубоком тылу врага или собственного государства, слишком глубоком, в лагерях, а еще соседи по даче, кавалеры орденов или оставшиеся без наград, отдавшие ей как подношение, часть себя и не всегда в переносном смысле. Одни рассказывали сухо, другие молчали, но даже молчание это говорило больше, много больше любых слов.

Ну и еще историчка. Она конечно, тоже повлияла на мой жгучий, неугасаемый и по сей день интерес к истории. Ведь невозможно оставаться в стороне после всего услышанного, от своих и чужих узнанного. Хотелось понять, как, почему, зачем все это случилось, что послужило причиной, в чем корень, до которого не так-то легко докопаться и ныне, когда архивы стали открыты, а документы лишились грифа «секретно» или «для служебного пользования». Но теперь появилась другая проблема: вал информации, содержавший сотни правд, приходилось тщательно фильтровать, проверять и перепроверять, искать исходники, и даже находя их, понимать, что и подлинники умеют лгать. Выискивать зерна истины среди большой лжи, в агитках, в намеках, в пустопорожних речах. Она проявлялась, но не сразу, не всегда: в дневниках, разговорах, в случайных, порой, записях. Как же трудно было ее отыскать, но и как приятно понимать, что ты на шаг приблизился к заветной цели.

Честно признаюсь, я до сих пор не представляю, сколько до нее еще.

В прошлом сборнике я писал только о Великой отечественной. Этот расширил рамки, захлестнув век двадцатый и зацепившись за нынешнее столетие, в нем оставляя знакомые до боли следы. Будто ничего не переменилось в нашей истории, даже спустя столько лет, будто менялись только способы ведения войн, а сами они оставались прежними с времен античности, великого Рима.

Да так оно и есть. Первая военная машина появилась еще во втором веке до нашей эры, при консуле Гае Марии, создавшем регулярную армию, так называемых «мариевых мулов». Именно они принесли победу Риму в Югуртинской войне, а затем стали незаменимой силой во всех последующих войнах сперва республики, а затем империи. Удачный опыт не мог оставаться уделом только сверхдержавы, соседи так же начали вводить собственный постоянный воинский контингент. Стоит напомнить, что прежде воевать доводилось либо наемникам-гоплитам в Древней Греции, либо аристократам-всадникам Рима, имевшим деньги на вооружение. И тот и другой путь оказался тупиковым, регулярная армия изменила ход истории. Как и то, что поначалу контрактная армия постепенно стала превращаться в обязательную для всех особ мужеского пола (а затем и женского в некоторых странах, вроде Северной Кореи, Кубы или Израиля). Изменилась и суть войны. Из захвата территорий и племен для порабощения и укрепления границ, притока дешевой силы, она переросла в банальных грабеж и отъем всего необходимого от полезных ископаемых до свежих мозгов. В наше время война стала гибридной, то есть, сочетающей в себе как экономические и финансовые инструменты ведения, вроде эмбарго, торговых войн, санкций и демпинга, так и обычные — ведь никакая кибератака на электростанции или водозаборники не заменит обычного сапога пехотинца, срывающего одно знамя, чтоб на его место повесить другое. Эта роль человека останется еще на долгие-долгие годы, пройдет через века, возможно, будет столь же важной и не только на нашей планете.

Я не заглядываю так далеко. Мой предел — сегодняшнее время, чуть искаженное своим собственным прошлым. Об этом искажении, о моем собственном представлении событий той или иной эпохи, я и пытаюсь написать. Иногда удачно, иногда, не слишком, но всякий раз стараясь найти не только различия, но и неумолимые сходства между днем сегодняшним и временем прошедшим, за десять, сто лет до него. И сообразно этому подобрать нужный тон повествования. Будет оно лишено черт историчности, лишь сохранит ее канву, или строго учтет все известные нюансы того времени.

Все начинается с Первой мировой — наша литература старательно обходила ее стороной, вписывая в Гражданскую, будто это одна война, растянувшаяся почти на десятилетие. Отчасти так и было, ведь для России война с центральноевропейскими державами плавно переросла в бойню внутри самой страны, а все те страны, что воевали за или против нашей державы, посылали помощь одной из официально признанных сторон конфликта, — «красным» или «белым». И не считая возможным поминать «зеленых», анархистов, националистов и иных народных ополчений, с которыми не менее активно воевали первостепенные стороны гражданской, в том числе. Добровольцев в те времена было так же много у каждого из противников и сражались они каждый за свои принципы, будь то сторонники белого движения или интернационала. Видно, еще поэтому мне просто необходимо стало описать и этих сторонников и гражданскую. Правда, перенес я ее в дни испанской войны, в тридцатые.

Я давно задавался вопросом, что же может делать человек, когда все потеряно, даже, надежда. Как он способен воевать, что в его душе будит желание сопротивляться победителю, пусть еще не официально признанному, но очевидному. Ведь не страх за собственную жизнь, которая для него тоже потеряна. Что-то иное, иного порядка думы движут им в такие часы и дни.

Я постарался ответить себе на этот вопрос. А затем и на другой — на который до меня пытались ответить сотрудники британской разведки, отправляя диверсантов в тыл Рейха с целью уничтожения Гитлера. Может ли нация воевать без своего вождя, или убийство его породит лишь новую, куда более мощную волну сопротивления? Операция «Фоксли» должна была дать ответ на этот вопрос. Но ее остановили в последний момент, когда агенты уже оказались на немецкой земле. И я попытался воспроизвести ее и сам для себя разрешить давний спор.

И наконец, последний вопрос. Возможно ли повторение чумы прошлого сегодня? В той же Европе, издавна, задолго до прихода что дуче, что фюрера, что каудильо к власти, считавшей себя братской семьей народов, неспособных пойти войной друг на друга. В сущности, на этом основывался сам миропорядок еще с середины девятнадцатого века, установившейся после изматывающей Тридцатилетней войны. Казалось, больше войн Европа не потерпит. Где-нибудь на периферии, да, но в самом центре, среди самых развитых и уважающих друг друга государств?

Тот же вопрос воскрес совсем недавно — когда Каталония проводила очередной плебисцит о независимости. А королевская Испания готовилась к нему, как к последнему бою. До настоящего времени каталонский вопрос не решен, он, как и прежде, год, век назад, подвис в воздухе, ожидая своего разрешения. Но каковым оно будет? Сумеют ли высокие договаривающиеся стороны сойтись и решить дело миром? Или все кончится так, как кончалось всегда в таких случаях, последний раз для Европы — в Боснии, в середине девяностых, совсем недавно. И кто скажет, что подобное невозможно сейчас? Пожалуй, только самый отъявленный оптимист. Мир, даже нынешний, слишком хрупок и ненадежен, чтоб на него можно было положиться как на нечто фундаментальное, краеугольное — несмотря на Всеобщую декларацию и все прочие хартии и законы, установленные давным-давно, но вспоминаемые лишь в случае большой беды. О которой если и думали, то надеялись, что она пройдет стороной.

Сборник начинается и заканчивается на минорной ноте. Увы, светлые моменты разбросаны только в самих его текстах. Ведь не бывает же света без тени и ночи без звезд. По счастью, не бывает.

С уважением,

Кирилл Берендеев

Говядинка

Неизвестный автор: «Американские солдаты 23 пехотного полка ведут огонь по немецким позициям в Арденнском лесу, 23 сентября 1918г.»

Начались переговоры о мире. Высокие договаривающиеся стороны заперлись в гостинице маленького прифронтового городка, окружив себя двойным кольцом стражей. Первым совместным распоряжением, оглашенным через десять часов переговоров, стало прекращение огня по всей линии соприкосновения. В окопы весть пришла с небольшим запозданием, уже утром, полковой телеграфист долго перечитывал короткое послание, а потом бросился в штаб, тяжело стуча сапогами по прогнившим доскам, под которыми снова хлюпала вода.

Небо, после долгих свинцовых дней, высветлилось, словно парадная форма новобранца. Солнце пригревало, позабыв про стылую ноябрьскую погоду, про дожди, перешедшие в снежную крупу и только вчерашним вечером прекратившуюся. Полковник, на чьих плечах лежала ответственность за удержание или прорыв этого участка фронта — в зависимости от ситуации и планов генштаба, — распорядился отправить больных и легко раненых в тыл, по ближайшим лазаретам, остальным выдать двойную порцию водки и шоколада. Но никто не ушел с передовой, крики восторга заглушали приказы. Радости оказалось так много, что ей необходимо стало поделиться решительно со всеми. Пять лет войны, пять долгих лет. Многие из солдат помнили как она начиналась. Всего в семи километрах отсюда, там, за рекой, до которой так хотелось дойти. Еще вчера.

Кто-то первым поднялся по лестнице на бруствер, отомкнул защелку на колючей проволоке, раздвинул ее. А затем, услышав восторженные голоса по другую сторону ничейной земли, поднял на штыке фуражку и помахал ей. В ответ ему посигналили тем же, и солдат, поднявшись в полный рост, шагнул, безоружный, в сторону чужих окопов. За ним последовали другие, там, тут, вскоре вышедших оказались десятки, сотни — они устремились навстречу друг другу, пока еще не спеша. Приглядываясь и не зная, что сказать. Пока кто-то первым не пожал противнику руку, бывшему противнику, не поздравил того с миром.

Пять лет войны, долгой, беспощадной, ожесточенной. За это время линия фронта сдвигалась всего несколько раз, последний два года назад, во время мощного наступления — именно тогда фронт, выровнявшись, остановился, как полагали в генштабах, ненадолго, до нового наступления. Но силы оказались равны, и на всякую атаку следовала контратака не менее решительная. Каждое действие рождало точно такое же противодействие, и будто исполняя третий закон Ньютона, фронт не желал сдвигаться ни в одну из сторон. За эти два года на окопы, перекрытые щели, блиндажи, доты противников просыпались сотни тысяч тонн снарядов и мин, артподготовки длились сперва часами, потом днями, а позже неделями. Но это лишь расширяло нейтральную полосу. Где невозможно становилось выкапывать трехметровые траншеи, там отходили чуть дальше и создавали новые укрепления, за которыми следовала вторая, третья, четвертая и еще невесть сколько линий обороны, прорвать которые уже не могла никакая атака, сколь бы мощной она ни была. Возможно поэтому заговорили о мире. Сперва тихо, потом все решительней и настойчивей.

И после вчерашней канонады пушки замолчали. Солдаты сошлись друг с другом, поздравляли, хлопали по плечами, улыбались. Кто-то начал петь песню, незамысловатую, родом из детства, ее подхватили, каждый на свой лад, коверкая и перевирая слова, простуженными голосами, запрокидывая головы в хрустальное небо и восторженно крича уже просто так, от того что на небе яркое солнце и можно не бояться не прятаться от пуль и снарядов, жить, не думая ни о прошлом ни о будущем, именно сейчас жить, братаясь с противником, ломая с ним хлеб, раздаривая шоколад и выпивая из одной чарки водку. Жить, наслаждаясь жизнью, как никогда прежде. Холодный воздух кружил голову, пьянил крепче браги, и многие просто усаживались на края бесчисленных воронок и спрашивали и отвечали, едва понимая новых своих товарищей. Кто-то переводил, не слишком умело и складно. Кто-то просто обнимал нового друга, напившись самим этим дружеством.

И был вечер, но никто не хотел уходить. Пушки молчали, воздух наполнился удивительной тишиной, которую слушали, разглядывая высоко поднявшееся небо, вызвездившее знакомыми и забытыми скоплениями. Кто-то начал несмело гадать по ним на будущее, его сперва зашикали, а потом стали прислушиваться, часто не понимая, говорит он всерьез или в шутку, или напился благодати до такой степени, что не различает ни где ни с кем находится. Делится самым сокровенным, ибо и его, как кажется, тоже можно поделить со всеми, всем миром. Так давно позабытым миром.

Оглушительные свистки прервали тишь. Командиры получили новую радиограмму и теперь отзывали солдат обратно в окопы. Переговоры провалились, стороны обвиняли друг друга и спешно покидали городок, готовясь отомстить за потраченное вхолостую время.

Солдаты неохотно поднимались, извиняясь, расходились, спускались в гнилые, пропахшие смертью траншеи. Ночью началась канонада. Первые часы били не по позициям противника, — по нейтральной полосе. Слишком много оказалось тех, кто не пожелал вернуться. И только ранним утром, после окончания артподготовки, солдаты обоих сторон поднялись на бруствер, пригнувшись и хрипло крича что-то невнятно привычное, въевшееся в подсознание, под пулеметными очередями, перебежками снова бросились на убой.

Отряд Нандо Бругейры

Михаил Кольцов: «Осада Алькасара, Толедо, 11 сент. 1936г.»

Война закончилась, хотя бои еще продолжались. И город еще держался, пусть и большинство защитников либо бежало, либо встречало захватчиков. Наступило безвластие: президент и кабинет министров уехали во Францию. Снабжение прекратилось, союзники признали новое правительство, забыв о республиканском. Поддержка кончилась, и последние интербригады сейчас спешно уходили на север, через перевалы, покидая истекшую кровью страну. Неохотно но и с видимым облегчением. Подчиняясь приказу Коминтерна и постановлению Лиги Наций. На границе бросая оружие в беспрерывно растущую гору, еженощно ее убирали, превращая винтовки в щепу, давя пулеметы и автоматы, разбивая пистолеты, а к вечеру она нарастала снова. Людские потоки перемешивались, и уже непонятно было, где беженцы, а где воевавшие добровольцы — одинаково поникшие, уставшие, они оставляли республику, чтоб никогда не вернуться.

В ней, в Леванте, растянувшимся узкой полоской вдоль западного побережья, еще оставались защитники. Много. Но продолжали бои только те, кто сдав Таррагону, а еще раньше, проиграв битву на Эбро, оставив Бильбао, Теруэль… начав потери три года назад в Севилье и Сарагосе, сошлись теперь мелкими безнадежными группками в мятежной Барселоне, уже признавшей власть фаланги, но еще продолжавшей сопротивление. Разрозненные отряды республиканцев сражались с многократно превосходящими силами противника, не ожидая ни пощады, ни снисхождения. Зная, когда падет Барселона, путь на Валенсию, бывшую временную столицу республики, а затем и на Мадрид станет свободным. Уже никто и ничто не сможет, да и не будет останавливать хунту. Бросок до самого крупного города станет прогулкой — когда фалангисты устремятся на юг, им откроют ворота всех оставшихся крепостей. Их корпуса готовились к сдаче, ждали только одних, последних сражавшихся. Надеясь, одновременно и на то, что те продержаться еще чуть подольше, и на то, что их неизбежное падение облегчит участь остальных сдающихся. Не будет публичных казней, авианалетов и артобстрелов. Ничего не будет.

Республика пала. Просто не все хотели в это верить.

Отряд Фернандо Бругейры за последние три дня потерял пятнадцать человек и больше не мог удерживать позиции на площади Испании. Отходить решили в район северного порта, катакомбами. Там продолжала сражаться бригада Альваро Контадора, день назад, когда прошел последний сеанс связи, сам командир согласился принять отряд под свое крыло, уверив Бругейру, что его люди готовы держать порт, сколько потребуется, несмотря на беспрерывные налеты с Мальорки итальянской авиации. После недолгих споров о способе и смысле отхода, потеряв еще двоих, отряд заминировал подходы и спустился в полуразрушенные подземные залы, коридорами разбегавшиеся в разные стороны. Большая часть катакомб значительно пострадала от налетов, но Нандо упорно вел людей вперед, прекрасно зная ходы и выходы. Ведь он родился здесь, в «Квартале раздора», некогда знаменитым своими строениями в стиле модерн. Сейчас едва ли можно найти хоть одно целое здание на всем участке между улицами Консель де Сент и Араго.

Бойцов разбитого отряда оставалось лишь шестеро, включая самого Бругейру. Забрав все самое ценное — медикаменты, пулемет, патроны и винтовки — они медленно брели, перебираясь через груды камней, негромко переговариваясь между собой. Не обращая внимания на то, слышат ли их и кто слышит — свои или чужие: голоса гулко расходились под сводами, терялись эхом в бесконечных коридорах. Возвращались, неузнаваемые, из тупиков и завалов.

Их осталось шестеро, хотя сегодня утром было восемь. Француз Алекс, Алексис Моресмо, узнав об окончательном решении отряда, молча покрутил пальцем у виска и предпочел отправиться в одиночку через перевал на родину. Он присоединился к отряду в начале ноября, после расформирования интербригад, после начала закулисных переговоров о мире, к которому премьера Негрина откровенно подталкивала Франция, после нового выступления каталонцев в Барселоне. Но теперь и Алекс последовал за товарищами, торопливо, будто пытаясь их нагнать. Еще один, сражавшийся под командованием Бругейры уже два года, Хавьер Морено, отходя последним, минируя галерею дома, в подвале которого отряд начал спуск в катакомбы, нарвался на пулю снайпера. Кажется, снайпера. Выстрела они не слышали, увидели только как Хави медленно осаживается на кирпичную плитку у стены, раненый в шею. Он пытался что-то сказать, тщетно. Из руки вывалился детонатор, его спешно перехватил командир. Он и взорвал проход и полдома, что успел заминировать Морено. После того, как пыль с потолка перестала оседать, отряд медленно стал продвигаться к батальону Контадора.

В отряде Бругейры перебывало много бойцов, из разных уголков Испании. Сейчас оставались четверо: каталонец, галисиец, баск и марокканец — странный, непостижимый набор, несмешивающийся коктейль — и на редкость взрывоопасный. Сам Нандо хоть и родился в Барселоне, но происходил из валенсийцев, да и большую часть жизни, пятнадцать лет, провел именно там, перебиваясь с одной работы на другую, пока, шесть лет назад, не пошел добровольцем в республиканскую армию. Тогда еще царил мир, еще на начались мятежи, быстро переросшие в бойню, прокатившуюся по всей стране и теперь только, спустя почти три года, начавшую угасать. Он стал хорошим бойцом, дослужился до звания капитана и уже больше года командовал собственным формированием, в былые времена насчитывавшим сто пять человек. Как в былые, совсем недавно, месяц назад, во время битвы за Таррагону. Они с ротным комиссаром Серхио Арройо сумели вывести из окружения больше половины личного состава, прорвались к окрестностям Барселоны, где должны были получить подкрепление и вернуться в бой — уже на окраинах города.

Вот только приказ оказался иным. Месяц они провели в непрерывном сражении, отчаянно сдерживая попытки генерала Арондо войти в Таррагону, отрезанные от внешнего мира. Единственное, что получали, так это новые обещания командования прислать свежие силы, а еще извечные требования держаться до конца, какие-то невнятные постановления и… потом рация на той стороне замолчала, пришлось ее бросить и пробиваться к своим. Враз ставшим чужими. Не переметнувшимся к врагу, но готовым отдать ему все, ради собственного спасения. Или ради прекращения бойни. Признавшие поражение, готовые выкинуть белый флаг, появись только повод.

Арройо не стал ждать подобного, когда узнал новости. Железный комиссар не выдержал, пустил пулю в лоб. А Бругейра развернулся, вышел из комнатки, где на полу в луже крови лежал его друг, и молча велел бойцам возвращаться и держать город, сколько возможно. С ним в окопы отправились лишь тридцать пять человек. Из них возвращались четверо: сержант Луис Лион Исагирре, которого в отряде звали просто Лулу, капрал Даниэль Чавес, однофамилец Энрико Чавеса, полковника, до самой смерти в Арагоне возглавлявшего их батальон. За это Даниэль получил прозвище «Чавито». И двое прибились во время битвы: из таких же подразделений, уничтоженных огнем фалангистов. Отряд пополнился сержантом Микелем Ландой из пятнадцатой интербригады, по прозвищу «Пистолеро» — он отличался умением стрелять с двух рук достаточно ловко, что в условиях городских столкновений давало ему определенное преимущество. И старшиной Арндтом Айгнером из одиннадцатой интербригады, по его словам, воевавшим уже два года, с января тридцать седьмого под командованием известного тельмановца, полковника Штефана Ляйе, бежавшего из Германии в начале тридцатых в Швейцарию и прибывшего в Испанию по первому зову Второй республики. Нандо, да и остальные, все время повторяли, эту оговорку про Айгнера, поскольку немец попал к ним вовсе без документов и при странных обстоятельствах. Да, обычно особисты из НКВД отбирали паспорта добровольцев, используя их в своих секретных операциях неведомо где и как, но правительство республики тут же выдавало новые. У немца же не оказалось даже военного билета. Арндт вышел на позиции отряда Бругейры так, словно совершал прогулку по тенистым улочкам Барселоны и только сейчас столкнулся с войной. Хотя, надо отдать Айгнеру должное, карабином он владел безупречно. Стрелял метко, легко выпуская до пятнадцати пуль за минуту. Сам старшина объяснял это бурной молодостью — ему довелось сражаться еще в конце двадцатых с нацистами в Баварии и Руре, с той поры сноровка нисколько не увяла. Правда, у Бругейры сложилось прямо противоположное мнение — он прекрасно видел схожесть подготовки бойцов вермахта, в последние несколько месяцев едва не тренировавшихся на отстреле республиканцев, и работу в бою самого Айгнера. И хотя Арндт с явным безразличием к форме стрелял в фалангистов Испании и солдат Германии, никого не выделяя, как это порой случалось с интернационалистами из Италии, когда тем, во время наступления на Теруэль, пришлось столкнуться с моральным выбором — стрелять в своих, хоть и классовых врагов, — все одно, червячок подозрения капитана не отпускал. А они подозрения эти, довольно заразны. Неудивительно, что Айгнер, все время пребывания в отряде оставался сам по себе. Вроде и свой, и чужой. Он и прибыл в Испанию не через коминтерновцев Марти или Тольятти, а записался добровольцем в Лондоне. Будучи коммунистом, всячески открещивался от общения с комиссарами — как местными, так и советскими, никак не объясняя своего поведения. И владел испанским, будто родным, что уж никак не походило на прочих интернационалистов. Впрочем, он ведь сражался в одиннадцатой бригаде, а там иностранцы большая редкость. Бругейре этот факт добавлял настороженности.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 54
печатная A5
от 387