электронная
54
печатная A5
358
18+
Откровение

Бесплатный фрагмент - Откровение

«Не судите, да не судимы будете...»

Объем:
200 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-7145-5
электронная
от 54
печатная A5
от 358

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

ВМЕСТО ПРОЛОГА

«Не судите, да не судимы будете»

Ты позвал  я пошла за тобою,

По дорогам опалёнными войною.

Я забыла о долге и чести…

И о жаждущей людской мести.

Я пошла, спотыкаясь на каждом шагу.

Иногда мне хотелось кричать: «Не могу!»

С осуждением в глазах провожали меня

Да, я преступница! Я всех вас предала!

Я пошла за тобою на древнейший зов

Растоптав завещания отцов и дедов!

Я пошла за тобою — ни о чём не жалею.

Только жалко, что мало была я твоею.

Когда спросят меня — почему и зачем,

Я пошла за тобою в этот совести плен?

Я отвечу, укутавшись в чёрный платок,

За любовью пошла, а любовь не порок!

Посвящаю всем женщинам.

ЧАСТЬ 1. 1937—1941 годы

ГЛАВА 1. Семья

Я родилась в Сенно. Это маленький провинциальный городок в Витебской области. Сенно вошло в состав Российской империи в 1772 году. А после революции в составе Витебской губернии присоединилось к РСФСР. Окончательно Сенненский уезд стал советским, когда мне исполнилось три года. Такого знаменательного события я не помню. Знаю, что мало кто этому радовался. Моя мать, точно не горела желанием быть гражданкой этой страны. Хотя она и была русской. Жить в Российской империи ей нравилось больше, а коммунистов она недолюбливала. Причины у неё на это были веские.

Когда мои глаза впервые увидели свет, был ужасный ураган с сильным ливнем. Старая еврейка, принимая меня, сказала матери: «Видно, ребёнка ждёт бурное будущее». Мать скупо улыбнулась. Она всегда так улыбалась, смотря на меня. Старушка-акушерка передала новорождённую матери, но она не взяла меня на руки. Мама резко отвернулась, только посмотрев на моё уже красное от крика лицо. Одного взгляда было достаточно, чтобы мать узнала знакомые черты. Природа подарила мне красоту бабушки. Словно само проведение посмеялось над мамой, напомнив ей о лучшей беззаботной жизни. От этой жизни мама отказалась сама. Не знаю, что чувствовала мать, увидев моё лицо. Наверное, страх, что теперь глаза, брошенной ею матери будут преследовать её всегда. Моими глазами на неё будет смотреть с укоризной Елизавета Ростопчина.

От раздумий маму отвлёк хриплый голос Эсфирь Исааковны:

— Имя хоть дашь ей?

— Да, — быстро ответила Анастасия Николаевна, — Лиза.

Больше мама ничего не сказала. Роды были тяжёлыми. Она устала.

Бабушка Эсфирь рассказывала мне о ночи моего рождения. Мать не любила об этом говорить. Она могла часами вспоминать, как ждала Анечку. Как счастье накрыло её, когда малышку дали ей в руки. Но, стоило мне спросить: «А я? Как появилась я?». Мама морщила лоб. Скупо улыбнувшись, уходила хлопотать по хозяйству. У неё резко появлялись неотложные дела. По прошествии нескольких лет я узнала, почему мама недолюбливала меня. Да, её материнские чувства ко мне были не так сильны, как к Ане и Коле.

Тайна, которую мама пыталась всегда скрывать, вдруг обрела реальные черты. Моё рождение стало самым кричащим напоминанием о её неправильном происхождении.

Анастасия Николаевна Зарецкая до замужества носила благородную фамилию Ростопчина. Её мать, мая бабушка, Елизавета Гавриловна Ростопчина дочь обедневшей дворянской ветви князей Ростопчиных. А ещё, Елизавета Гавриловна была балериной в императорском театре и по совместительству любовницей очень влиятельных особ до революционного прошлого. Красавица Лиза отличилась и работой на охранку. Бабуля на выгодных условиях делилась с тайной полицией тайнами своих покровителей и случайных знакомых.

Так почему дочь такой прозорливой женщины осталась в рухнувшей империи и не укатила с мамочкой в Париж. Всё просто. Настя влюбилась.

В 1917 году Ростопчина младшая помогала в госпитале для раненых. Пример дочерей императора был заразителен. Ухаживая за солдатами, она познакомилась с молодым Зарецким. Его раны быстро заживали под присмотром Анастасии. Всё шло к тому, что скоро Зарецкого опять отправят на фронт. Но не отправили. Февральская революция. Николай Второй отрёкся от престола в своей ставке в Могилёве в пользу брата. Михаил Александрович отдал власть учредительному собранию. Началась такая кутерьма. Октябрьская революция. Гражданская война. Красный террор. Голод. Разгул преступности. Полное падение веками создаваемой христианской нравственности.

Елизавета Гавриловна с очередным любовником — покровителем стояла на перроне вокзала, ожидая поезда в Финляндию. Россия для неё перестала быть родиной, как только бедные разорили богатых. За счёт последних бабушка неплохо жила. Елизавета Гавриловна от нечего делать отчитывала дочь за глупости. Под глупостями госпожа Ростопчина имела в виду любовь. Эти чувства пагубны для юной особы. Бабушка вообще не верила в любовь, считая золотые монеты и счёт в банке более привлекательными для женщин. Только мама не слушала таких речей. Оглядываясь по сторонам, она искала глазами Семёна Зарецкого. Её возлюбленный появился в самый последний момент, когда объявили об отправке поезда.

Зарецкий ворвался в купе, ударил по лицу протестующего нового отчима Насти. Схватил за руку любимую, и они выпрыгнули из вагона идущего поезда. Напрасно, мать, держась за поручень, звала дочь:

— Настя вернись! Ты сама потом пожалеешь!

Анастасия Ростопчина всё равно не слышала. Отдаляющийся голос матери слился со свистом поезда.

Мама пожалела, но потом. В новую жизнь она входила, сильно сжав ладонь самого смелого и сильного мужчины на земле. Так считала мама пока не приехала в родной город Зарецкого и не поселилась в ветхой хатке. Кстати, Анастасия Ростопчина и одеться сама не могла, не то, что заварить чай. Насте Зарецкой пришлось делать всё по дому, а ещё выслушивать нытьё вздорной свекрови. Муж только разводил руками на жалобы Насти.

— Сами разберётесь, — бубнил он, уходя на службу.

Жандармерию переименовали в милицию, но суть от этого не изменилась. Как и раньше за порядком кто-то должен был следить. Особенно теперь, когда Гражданская война окончена. На пепелище Российской Империи пробивался молодой и слабый росток СССР.

Мамина сказка закончилась ещё раньше, до приезда в Сенно. В декабре 1918 года родилась Аня. Моя старшая сестра. Вот её мама очень любила. Анечка была вылитая мать. Ей посчастливилось родиться в период эйфории от любви. Мать и отец жили ещё в Петербурге и проблемы быта пока не нависли чёрными тучами над их голубым небом. Первые ласточки разочарования прилетели к маме, когда Семён не мог достать лекарства для заболевшей Ани. Сестра чудом осталась жива. Благо в соседней комнате жил врач. Потом нехватка продуктов и полное бездействие мужа добили маму окончательно. Оказывается, обещания вечной любви ничто перед голодом. Единственным правильным решением отца было уехать из города. Каменный город не сможет прокормить, как земля. Осенью 1921 года молодая семья приехала в Сенно Витебской губернии. Как раз перед самым моим рождением. В октябре 1921 года в этот несовершенный и жестокий мир ворвалась я. Через два года после меня родился Николай. Коленька, как ласково его называла баба Тая. Она до безумия любила светло-русого мальчугана.

Таисия Павловна часто говорила:

— Вот это точно мой внучок. Настоящий Зарецкий! Весь в деда и отца.

Аня слишком похожа на нелюбимую невестку, а я отдельная тема для разговора.

— Угораздило родную кровиночку жениться на чужой. На московитке, — ворчала баба Тая после очередного скандала с Настей. — А Лизка — подкидыш! На кого похожа эта девка? У нас в роду отродясь таких не было! Ни на отца, ни на мать! Точно дитя ведзьмы. Говорила сама разродится, а он жидовку старую кликнул. Она ж ещё та, прорва была.

Баба Тая недолго мучила маму и нас своим злым языком. В 1930 по весне Таисия Павловна заболела воспалением лёгких. Она не доверяла врачу, а в особенности аптекарю еврею. Лекарства не принимала, посчитав, что всё само пройдёт. Только не прошло.

Я хорошо помню похороны. Народу было немного. Только родные и соседи. Бабу Таю недолюбливали за резкость в выражениях. Отец плакал тайком от всех. Мама спокойно стояла в стороне. Она даже не пошла, провожать свекровь. Аня, как отец, тоже пустила слезу. Но не от тоски, а скорее от доброты душевной. Я, как и мать, не пролила ни одной слезинки. Не могла заставить себя оплакивать женщину, называвшую меня «подкидышем». Коля был слишком мал, чтобы понять сущность бытия. Его детский разум ещё не понимал, что иногда люди уходят навсегда. Понимая это в свои четыре года, братик рыдал бы. Для него бабушка Тая была самым дорогим человеком. Он знал её с лучшей стороны, чем мы.

Вот моя семья. Несчастливая и не такая уж несчастная. Обычная для маленького городишка.

Мать холодная и сдержанная. Я раньше думала, что мама никого не любит. Правда, с годами я разгадала её тайну. Мама всегда была такой. Издержки воспитания дореволюционной России. Девочек из дворян учили быть ледяными куклами без души. Мама растаяла только раз, позволив себе влюбиться. Она подарила всю себя Семёну. Он обещал милой барышне жизнь полную счастья и любви. Он уверял, что превратит их брак в рай на земле, но вышло всё иначе. Её жизнь походила на ад. Подумать только, как сильно возлюбленный разочаровал её. Может, представление о счастье у разных слоёв общества такие же разные, как они сами. Мамино счастье — это лёгкая и красивая жизнь, полная приёмов, подарков и армии прислуги. У отца и того примитивней. Однажды я спросила его, что для него счастье? Он ответил: «Счастье, доченька, когда из печки достают сытую с маслом кашу и она не последняя». Вот настолько они были разные. Эту пропасть между ними смогла убрать только любовь. И к сожалению, ненадолго. Первые же проблемы разрушили хрупкий мостик между ними. Елизавета Ростопчина была права. Настя пожалела. Только было уже поздно. Страна изменилась, и родились мы. Вот мама и закрылась ото всех и поплыла по течению скучной жизни.

Жизнь в лишении научила её многому, но хорошей хозяйкой она никогда не была. Анастасия Николаевна была талантливым учителем по русскому языку и литературе. Большую часть своего времени она отдавала школе. Домашние дела её угнетали.

Семён Прохорович Зарецкий был самым спокойным мужчиной, которого я знала. Он никогда не спорил с матерью. Она могла часами пилить его, а отец даже не реагировал. Папа тихо ел за столом, кивая в знак согласия. Читал газету, отвечая жене одно монотонное: «Да, Настенька». Когда была жива баба Тая, такие ссоры супругов перерастали в настоящие скандалы. Таиса Павловна вставала на защиту единственного сына. Ругаясь между собой женщины, не замечали, как отец уходил.

Смотря на него, я не верила, что когда-то отец украл маму на вокзале или сражался на войне. О войне папа никогда не рассказывал, словно смог вырезать её из памяти. Только ночь иногда оживляла страшные картины. Да, ефрейтору царской армии снились кошмары. Он кричал или бормотал бессвязные слова: «Стреляй! … Нет! …. Его убили!…». Потом вскакивал в поту с постели и уходил курить самокрутку в сени. Мать привыкла к таким кошмарам, поэтому продолжала спать сном младенца. Мы тоже спали. Так что отец оставался со своими кошмарами наедине.

К 1937 году папа дослужился до участкового. Его больше уважали, чем боялись. Без дела Семён Прохорович особо не тряс криминальные элементы. Кого трясти? Алкоголиков и мелких воришек? Крупных бандитов в довоенном Сенно не было. Все друг друга знали. Человек не успеет ещё подумать о противоправном действии, как уже весь город судачит. Сарафанное радио. Но, несмотря на относительно спокойную жизнь в Сенно, папа домой не спешил. Наверное, не хотел встречаться лишний раз глазами с женщиной, чью жизнь он испортил.

Я даже не помню, любила ли я его, но жалела точно.

Анна — моя старшая сестра. В тридцать седьмом году ей было девятнадцать лет. Мамина гордость и радость. Отличница в школе. Комсомолка. Все обожали умницу Аню. Ухажёров у Анечки было много. Все парни мечтали проводить гордую красавицу до дома из клуба. На танцах даже бились за право потанцевать с дочерью участкового. Она и вправду, была красавица для белорусов. Смуглая кожа. Высокая и худощавая. Густые чёрные волосы с синим отливом вороного крыла. Брови полумесяцем. Карие бархатистые глаза подчёркивали чёрные длинные ресницы. Ярко-красные губы всегда улыбались. У моей сестры был задорный смех. Если она только засмеётся, то никто не мог удержаться. К ней обязательно присоединялись все, и уже неважно в чём была причина этого веселья. Смеялась Аня — это достаточно.

Вот какая была красавица, моя сестрица. Среди светло-русого голубоглазого населения Беларуси такие смуглянки почти не встречаются. Поэтому ничего удивительного что Аня была редкая красавица. Вот за ней и бегали добры молодцы. Только среди этой отавы она выделяла одного. Фёдор Тихицкий — одноклассник сестры. Каждый день Федя встречал и провожал Аню с работы. Она работала секретарём в райисполкоме. Можно сказать, первая её любовь, которой не суждено было сбыться.

Коленька — обычный советский мальчишка. Воспитанный на большевистских лозунгах в школе, он верил в светлое будущее коммунизма. Его веру в Ленина и Сталина ничто не пошатнуло, даже репрессии. Дети, как легко их умами управлять. В этом нежном возрасте все идеалисты и максималисты.

В тридцать седьмом году мне было шестнадцать лет. Я даже не знаю, как себя описать. Красивая? Да. Я могу это сказать с уверенностью. Мужчины всегда смотрели на меня. Только не так, как на мою сестру. В их взгляде не было того восхищения. Они мной не восхищались. Они меня хотели. Я, словно магнит притягивала к себе противоположный пол. Однажды Есфирь Исааковна сказала мне: «У тебя другая красота. Роковая. Такие женщины рождаются покорять, а не покоряться».

Мои волосы были словно снег, и также искрились на солнце. Густыми локонами они ниспадали с плеч до самой поясницы. Я не любила их заплетать. В школу не пускали неприбранной. Мне приходилось связывать их на затылке голубой лентой. Губы пухлые и розовые. Когда я злюсь или нервничаю, то кусаю их. Вредная привычка. От этого мои губы наливались кровью и становились ярко-красным пятном на бледно-мраморном лице. Главным моим достоинством были необычные глаза, доставшиеся по наследству. Серо-зелёные глаза. Глаза, меняющие цвет под настроение или от освещения. Когда я злилась, они становились ярко-зелёные. В сумерках тёмно-зелёные. Равнодушие или спокойствие окрашивало их в серый цвет. Сам узор радужки странный. Узор напоминал чешую змеи. Глаза ведьмы, как говорила баба Тая.

Слишком другой я была для них.

В школе моей страстью стал немецкий язык. Наша учительница Эльза Францевна была немкой. Она заметила мою тягу к иностранным языкам и стала заниматься со мной внеурочно. Для других детей такие занятия равносильны каторги, но не для меня. Я жила этими часами.

Как-то Эльза Францевна сказала мне на немецком языке:

— Мне нечего тебе больше дать. Ты говоришь, как настоящая немка.

Это была лучшая похвала в моей жизни, а хвалили меня нечасто. В этот день я подумала, почему я не её дочь. Лучшей матери я бы не желала.

Сколько бы лет ни прошло я всегда буду помнить её добрые глаза. Глаза моей учительницы светились изнутри. Как много любви было в этом хрупком человечке.

Странно, некоторые желания сбываются. Мои сбывались всегда. Поняв это, я стала с опаской желать. Наверно, баба Тая опять оказалась права. Может быть, я ведьма?

Через пять дней после этого урока, мою любимую учительницу увёз чёрный ворон. Для всех Эльза Францевна стала шпионкой, но не для меня.

Началась охота на врагов народа.

ГЛАВА 2. Жених

Репрессии начались в Беларуси задолго до тридцать седьмого года. После Польско — Советской войны по Рижскому договору нашу страну разделили. Западная часть отошла Польше, а восточная часть РСФСР. Поляки могли потребовать и восточную. Им бы и отдали. Слишком выгодные условия мирного соглашения были для Польши. Только почему-то мечтатели о возрождении Речи Посполитой не захотели забрать бывшие земли. Даже не знаю, кому больше повезло. Жителям западной Беларуси или нам.

Репрессии и коллективизация вплотную коснулась западных соотечественников только после войны. Мы ощутили ежовую рукавицу военного коммунизма сполна. Сначала ОГПУ и НКВД гонялось за поляками, оставшимися в своих усадьбах. Когда шляхтичей поубавилось, принялись за зажиточных крестьян, дав им обидное прозвище — кулаки. Будто они в своих руках держат весь хлеб и не хотят делиться.

В двадцать восьмом году начался «хлебный кризис». Закупочные цены на зерно искусственно занизили. Выращивая с таким трудом стратегически важный продукт, крестьяне не хотели дёшево его отдавать. Правительство не придумало ничего умного, как забирать силой зерно. Комиссары вычищали амбары и погреба так, что и мышам не оставалось. Такая политика спровоцировала более пятисот выступлений и это только в моей стране. Несогласных с изъятием хлеба жестоко уничтожали.

Раскулачивание внесло непоправимый урон независимому жителю деревни. Коллективизация добила крестьянство окончательно. Жестокие меры дали городам долгожданный хлеб, уничтожив действительно работящее население бывшей Российской Империи. Итог: тысячи сосланных и расстрелянных. Отнимая последний хлеб у селянина, коммунистическая система обрекла его на голодную смерть. Пять миллионов граждан СССР заплатили жизнью за ударные темпы индустриализации. Голод 1932—1933 годов коснулся и Беларуси. Машина репрессий набирала обороты, кромсая больше и больше человеческих судеб.

Белорусская интеллигенция ощутила на себе настоящий геноцид. Представители всех здравомыслящих профессий подлежали очистке. Учителя, врачи, учёные, литераторы — арестовывались сотнями. Их ссылали. Расстреливали. Высосанные с пальца обвинения сыпались на их головы, как из рога изобилия. В начале тридцатых годов процессы были показательными. Якобы раскрывались целые шпионские сети: «Союз освобождения Беларуси», кулацкая организация «Пуховичского района» и это не все громкие разоблачения врагов народа.

Чтобы улучшить процесс работы ОГПУ, решения о мере наказания «врагов народа» принимали три человека. «Тройки» — как их называли в народе. В тридцать седьмом году репрессии достигли своего максимума. Коммунисты всегда стремились к ударным темпам во всём. В те страшные годы, казалось, что весь народ разделился на «врагов народа» и тех, «кто сдаёт врагов народа». Арестовать могли за самый невинный проступок. Например, опоздание на работу или анекдот. Сталинские репрессии походили на средневековую инквизицию. Религиозным фанатикам везде мерещились ведьмы, а коммунистам «враги народа». Дошло до того, что и палачи сталинского режима стали опасаться друг друга. Наряды на «врагов» росли в арифметической прогрессии. Может статься, что и твоё имя внесут в список, чтобы закрыть отчётность за квартал. Заслуги перед отечеством не вспомнят. Сегодня ты комиссар НКВД, а завтра за излишнюю или не очень хорошую расторопность «враг народа». Так произошло и в Сенно. Одного комиссара сменил другой. Если тот был относительно мягким, то у нового комиссара сплошные амбиции. Не лучшее качество для человека его профессии в тридцать седьмом году.

Пусть мы были не очень дружной семьёй, но по-своему счастливой. Наше счастье было в однообразии. Для большинства людей однообразие — это и есть сама жизнь. Всем хочется просто жить. Просыпаться по утрам, пить горячий чай с блинами и вареньем. Обнимать любимых, провожая их на работу и встречая после. Радоваться каждому шагу своего ребёнка. Его успехам в школе. Переживать за неудачи и подбадривать, что в следующий раз обязательно получиться. Засыпать под сопение домочадцев или даже храп. Счастье — это уверенность в завтрашнем дне. Новый день не принесёт ничего нового. Новый день не станет отправной точкой для несчастий. Он будет таким же, как и предыдущий.

Так думали и мы в одно пасмурное утро апреля.

Отец ушёл на службу раньше обычного. Ещё засветло к нам прибежал посланный дежурным паренёк. В зоотехникуме вскрыли замок и сильно покалечили сторожа. Старик чудом остался жив, но в себя пока не пришёл. Такое преступление было настоящим событием, после восстания эсеров в Сенно. Их сопротивление советской власти в 1918 году было непросто мелкое волнение. В бывшей Земской управе левые эсеры даже организовали свой штаб. Но набирающей обороты власти большевиков уже никто не мог противостоять.

Мама накрывала на стол и всех торопила. На часах стрелка показывала половину седьмого. Ещё целых полтора часа до школы. Так хотелось спать.

Я неторопливо ела кашу, делая вид, что слушаю Анины бредни о собрании комсомольцев вчера. Планы пятилеток и субботники во славу дня трудящихся меня уже тогда не интересовали. Я переживала за Эльзу Францевну. Уроки немецкого языка отменили. Не было учителя. Нехорошие слухи расползались по городу. Будто учительница — шпионка и у неё целая подпольная сеть в Сенно. Эти враги народа хотят разрушить нашу счастливую советскую жизнь. В это я не верила, как и во многое другое.

Коля быстренько проглотил завтрак, как утка, и приставал к матери. Та недовольно бубнила ему в ответ:

— Ты денег не получишь. Спроси у отца. Сколько можно смотреть одно и то же?

Поняв, что у матери он денег не выклянчит, брат ушёл собирать портфель. В качестве протеста Коля начал громко распевать песню из кинофильма про Чапаева. Этот «Чёрный ворон» в писклявом исполнении брата заставил всех в один голос крикнуть:

— Заткнись!

— Пока денег на кинотеатр не дадите, не замолчу!

Первой не выдержала Аня. Сестра вытащила из сумки пару копеек и кинула на стол.

— Иди возьми деньги, только не пой больше!

Из-за занавески выглянула довольная рожица младшего брата.

— Ань, а ещё дашь? — и тут же добавил, — Ну, что бы я завтра ни пел?

Сестра брызнула смехом, а за нею и мы.

— Вот нахал! — пожурила его мама. — Ему мало! Иди уже в школу.

Брат вихрем промчался меж столом и дверью. Помахав в дверях, Коля побежал в школу.

— Когда фильм, то показывают? — спросила мама.

— Вроде сегодня в десять будут, — уже одеваясь, ответила сестра.

Заподозрив, что сын прогуляет школу, мама посмотрела на меня и приказала:

— Проверишь брата, Лизка.

Возразить матери мне не дал Дружок. Пёс залаял, потом радостно заскулил. Отец. Только его так встречает наш Дружочек. Потом снова зашёлся лаем. Это чужой зашёл во двор. Голос отца заставил собаку замолчать. Хвостатый сторож уже не лаял, только злобно рычал на непрошеного гостя.

Отец вошёл в дом и, не снимая фуражку, сказал матери:

— Собери мне поесть.

— Что? Почему? Ты куда? — поток вопросов посыпался на отца.

— Собери, — спокойно повторил муж.

Мать засовывала в мешок обычный походный обед: хлеб, сало, домашний сыр. Недовольно посматривая на немногословного супруга, впервые в жизни молчала.

Надо было, на свою беду, Ане пораньше встать из-за стола. Знала бы она, что дождавшись меня, её жизнь сложилась бы иначе. Но тогда сестрица спешила. Её ждал Фёдор.

— Я пошла! — бросила мне сестра.

— Ну, подожди минутку, — попросила я.

— Нет, капуша! Ты и портфеля ещё не собрала, — сказала Аня, срываясь за дверями.

Так Анюта встретилась с Гришкой.

Его чёрные острые как нож, глаза вонзились в дочку местного участкового. Могу себе представить, с какой жадностью во взгляде он провожал Аню. Её смущение от этой роковой встречи. Моя сестра хоть и была бойкая. За словом в карман не лезла, но Гришка заставлял одним только взглядом замолчать. В его глазах было что-то такое, отчего страх начинал разъедать тебя изнутри. Тонкие губы кривились не то в усмешке, не то в оскале. По этой улыбке я никогда не могла угадать: доволен ли он. Григорий Коршунов был человеком размытых граней. В нём было столько же доброты, сколько и жестокости. Сильный, смелый, честный, рвущийся всегда вперёд Гришка с одной стороны. Хитрый, двуличный, злопамятный с другой. Ни в одном человеке вы не найдёте так много противоречий, как в Коршунове. Он стал и спасением и проклятием для нас.

Новый ухажёр Анюты всегда добивался своих целей. В то утро он захотел мою сестру. Захотел её так сильно, что перешёл к решительным действиям вечером того же дня. Капитан НКВД не встретил Аню с работы, как скромный Федька. Григорий пришёл на работу к моей сестре. Развалившись на стуле, сказал:

— Собирайся, мы идём в кино. Не знаю, что показывают в вашем кинотеатре, но это не имеет значения, — так он дал понять всем, теперь эта красавица его.

Сестра возмутилась. Идти с синей фуражкой ей не хотелось. Что скажут люди? И Федя. Только Гришку мнение окружающих не волновало. Идя рядом с ним, сестра не поднимала глаз с земли. Такие вольности её любимый и наедине не позволял. Наглый ухажёр взял под руку Аню, вышагивая походкой победителя. Возле калитки провожатый полез целоваться, на что моя сестра отвесила ему звонкую пощёчину.

Он тёр горящую щёку и глазами провожал убегающую дочь участкового. Наверно, именно в тот вечер Коршунов решил, что такая гордячка достойна стать его женой.

День, когда Григорий Коршунов пришёл свататься настал после майских праздников. Сватов с ним не было. Он всегда плевал на традиции, считая их пережитками прошлого.

Мы ужинали, когда собака залаяла. Уже тогда я заметила, как сестра сильно сжала ложку в руке. Её пальцы побелели. Когда раздался стук в дверь, сестра и вовсе дёрнулась.

— Эй, хозяин! Открывай! — больше приказ, чем просьба.

Анька побледнела. Домогательства НКВДшника разругали её с Федькой. По городу гуляли слухи, что она запудрила голову одному, а теперь и за другого принялась. Многие отворачивались от Ани. Мол, если бы хвост сама не распушила, то и ничего бы не было. Зависть. Их всех душила обычная зависть. Гришка красавиц и завидный жених. Вот народ и обозлился на Аню. Всё лучшее ей. Как всегда! Так считала одна половина города. Другая половина презирала мою сестру. Репрессии коснулись уже многих в Сенно. Только пока наш двор обходила эта беда. А тут ещё и синяя фуражка за Анькой бегает, как не возненавидишь. Большое спасибо, можно сказать, и тёте Зине Ермашкевич. Эта скандальная сплетница на славу постаралась, разнося по городу, что Аня недолго выбирала между Федькой и Коршуновым. Её-то можно понять. Фёдор у тёти Зины один-единственный остался. Когда брата на войне с поляками убили, а его жена через год от простуды умерла, Федю она забрала к себе. Жалко тётке было племянника. Очень мучился Фёдор от любви к дочке участкового. Вот и бегала по городу, ругая мою сестру последними словами.

Отец открыл дверь гостью. Гришка вошёл и тут же без приглашения уселся за стол. Он уже чувствовал себя членом семьи.

— Семён Прохорович, Анастасия Николаевна, — пытался быть вежливым, — я люблю вашу дочь Аню и хочу на ней жениться.

Мать прижала ладони ко рту. Сестра сидела, как в воду опущенная. Она даже дышала через раз. Я и Коля потупили глаза, боясь посмотреть на Гришку. Не растерялся только отец.

— А она? Она любит тебя? — спросил он.

— Полюбит, — жёстко ответил жених.

— Аня, ты пойдёшь за него? — как-то не решительно задал это вопрос отец.

Сестра вскочила и убежала в другую комнату. Оттуда послышались сдавленные рыдания. Я побежала к ней.

Гришке не отказали. Отец сказал, что только Аня вправе решать. Жених пообещал зайти завтра за положительным ответом. Других ответов такие люди не признают.

Сестру успокаивали долго.

— Не пойду! Не люблю я его! — она повторяла, словно заведённая.

Мать стала кричать на непослушную дочь.

— Пойдёшь! О себе не думаешь, так о брате с сестрой подумай! Что с ними станет, когда нас заберут!

Тут уже вмешался отец. Всё это время тихо стоявший в стороне.

— Хватит! Ей решать, Настя!

— Ей решать?! — взорвалась мать. — Ей? Она-то, решит! За Федьку выскочит. А потом что? Ты глаза-то разуй! Сколько соседей уже ночью увезли! И за нами приедут!

— Не говори глупости. Они враги, — начал было оправдываться отец.

— Враги? Ой, Семён! И старый профессор тоже враг? Врач он был хороший, но не враг. А ты, — грозно посмотрела она на старшую дочь, — думай, прежде чем отвечать.

— Я не люблю его, мама, — вытирая опухшие глаза, прошептала Аня.

— Любовь вообще глупости.

Закинув кухонное полотенце на плечо, мать ушла. Май, а в огороде не посажено ещё.

На следующее утро Аня дала ответ Гришке. Она станет его женой.

ГЛАВА 3. Свадьба

Свадьба выдалась невесёлой. По крайней мере, для нас. С нашей стороны пришло всего несколько человек. И очень близких. Они хмуро сидели и почти ничего не пили. Для радости поводов мало. Всё проходило, как-то не по-людски. Так шепталось старшее поколение.

Не было выкупа невесты. Подружки не загадывали жениху замысловатых загадок на пороге дома. Мы не ехали на бричках к ЗАГСУ, громко распевая песни под гармонь. Никто не перекрывал дорогу молодым, требуя в шутку отступных.

Да и предсвадебной суеты тоже не было. Мать быстро собрала приданое. Скудное. А что соберёшь за две недели? Подушки, одеяла, кухонную утварь. Самый дорогой атрибут приданого в бедненькой кучке стал мамин английский сервиз. Она его очень берегла. Всё-таки память о былых временах. Ну, и машинка Зингер, купленная бабой Таей ещё до революции. Аня шить не любила, но мама решила дети пойдут, придётся и пошить.

Сестра выходила замуж, как положено невесте, в белом платье, но без фаты. Как же нам далось это злополучное платье. Аня заливалась слезами, как только его надевала на примерках. Наверное, поэтому у соседки получилось простенькое платьице. Длиною в пол, без оборок и бантов — скучное. Милица Кривиличка пыталась разбавить скукоту хотя бы красивой фатой. Но, когда сестра посмотрела в зеркало, то сорвала фату.

— Ты, что, Анюта? Так красивее, — ахнула подружка.

Аня сжала в кулаке белый прозрачный символ невесты и сказала:

— Без фаты.

Разжала ладонь и белоснежная фата упала на грязный пол Кривилички. Соседка хоть и была портниха от бога, но чистоплотностью хозяйки похвастаться не могла.

— Чай не в гроб ложишься, а замуж идёшь, — уже со злобой в голосе сказала Милица.

Смотреть на свои труды, валяющиеся под ногами Ани, она не могла. Две ночи Кривиличка создавала такую красоту, а тут её под ноги бросают.

— А тебе ли не знать?! — огрызнулась Аня, стаскивая с себя ненавистное белое платье.

— Ну, не урод же он, Аня, — помогая подруги снимать платье, сказала Милица.

— Раз он тебе так нравится сама за него и иди! — не унималась сестра.

— Пошла бы, так тебя же позвал, — расправляя уже снятое платье, недовольно сказала портниха.

— Я этого не желала! — опять заплакала сестра, закрыв ладонями лицо.

— Аня, прости меня, дуру! Я не хотела тебя обидеть. Ты же Федьку любишь, — виновато прошептала Милица.

Прижимая снятое свадебное платье к себе, она попыталась обнять подругу. Только моя сестра отступила. Утёрла слёзы. Посмотрев на Милицу исподлобья, прошипела:

— Хотела. Обидеть ты хотела.

— Аня…

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 54
печатная A5
от 358