электронная
72
печатная A5
401
16+
Оставайся близок мне

Бесплатный фрагмент - Оставайся близок мне


4.8
Объем:
150 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4490-7409-6
электронная
от 72
печатная A5
от 401

АГАПЕ — жертвенная любовь, бескорыстная самоотдача, растворение любящего в заботе о любимом.

Я видел это место во сне. Это странное место. Оно опасное, поскольку кто-то стоит за одним из множества металлических столбов, покрытых не обсохшей росой, и наблюдает за мной. Когда он смотрел на меня, я чувствовал его тяжелый взгляд. Должно быть, у него мраморные глаза? Иначе, почему мне так холодно, — подумал я. И хотя он понимает, что я его не вижу, он прячется за столбом, или, возможно, просто стоит там, когда смотрит прямо мне в лицо. Я точно играю с ним в какую-то странную игру каждый раз, когда попадаю сюда. Я чувствовал себя голым, как если бы кто-то поместил меня в такую прозрачную камеру, куда сажают подопытных, а затем группа ученых в белых халатах делает самые разнообразные заметки в своих блокнотах и планшетах. Я слышал запах бензина, и он врезался в каждую пору моего тела. Я не мог понять где я и как я сюда добрался. Когда я проснулся сегодня, я был уже здесь. Я слышал, как подъезжают и отъезжают машины. Они проносятся мимо по шоссе или заворачивают сюда, останавливаются, хлопает дверь, люди выходят и заходят, после чего гудит бензоколонка, и они уезжают. В помещении магазина кассир пикает своим аппаратиком, пробивая чеки. Я касался рукой еще прохладного металлического столба. Он не успел нагреться на солнце и капельки росы на нем еще не высохли. Они цеплялись за мою ладонь — маленькие капельки, похожие на крошечных жучков с липкими спинками. На моей коже оставался едва уловимый аромат свежего дождя, плотно покрытый запахом металлического столба. Я слышал, как выпала роса несколько часов назад. Сначала она образовывалась высоко в облаках, а затем медленно опускалась на землю, оседая на тельца придорожных трав, мягко касаясь их выпуклых сочных листьев. Она казалась свежей и чистой, и я слышал, как шуршит лапками божья коровка, которая торопится подползти к прозрачной капельке и напиться из нее. И, хотя я бывал тут уже несколько раз и хорошо запомнил эту заправку, всякий раз, когда я сюда попадал, я все никак не мог сориентироваться, чтобы понять где я или же как я сюда попал.

Я поднялся и постарался глубоко вдохнуть. Мой будильник пищал, точно внутри него расположился целый ансамбль, исполнявший свой репертуар на миллионе крошечных гитар. Моя ладонь вспотела, так что, когда я хлопал по тумбе, чтобы выключить будильник, я чувствовал, как она оставляла за собой сырой липкий след. Мои пальцы дрожали, и поскольку мысленно я все еще находился в том опасном месте, я чувствовал и действовал рассеянно. С деревянным звуком отскочив от прикроватного столика, свалилась флейта, чьи скачки отдавались глубоко в моем мозгу, точно мне колотили по голове. Я опустился на подушку, но тут же вскочил. Мои волосы взмокли во сне, и пот намочил наволочку, которая теперь была пропитана им насквозь, возможно, он даже намочил подушку. Я потрогал его — сырое круглое пятно по центру, удивительно ровное, как если бы я специально его вымерял или разбрызгивал из пульверизатора. Возможно, именно поэтому там всегда появляется роса, подумал я.

Открылась дверь, в комнату вошел брат.

— Поторопись, опоздаем, — он сказал и вышел. Вчера вечером шел мокрый снег, и его липкая масса скопилась в уголках подоконника и обледенела, так что мне пришлось лопаточкой счищать его, прежде чем открыть окно. Я высунул на морозец свое сонное лицо, на улице было тихо. Словно бы все улочки, дорожки, а также аллеи и дворы обили мягким материалом, способным поглощать любые звуки. Что-то приставало к моим ресницам, а мои глаза болели и чесались. Изредка моих ушей достигал шорох автомобильных шин или же кашель, или хлопанье дверцы. Я закрыл окно и пошел в ванную, чтобы умыться. Смывая водой мыльную пенку с лица, я прикасался к своей коже, и она казалась мне упругой губкой, способной впитывать в себя сколько угодно воды. Я чувствовал, как опухли мои веки, возможно, даже под глазами образовались синяки. Я все никак не мог проснуться. Поскольку в последнее время я плохо сплю, мне стало трудно так рано вставать. Я вдруг начал видеть сны, которые постоянно тревожили меня, так что теперь, когда я вижу странные и опасные места, в которые попадаю по ночам, я страшно пугаюсь. Они пропитаны незнакомыми запахами и символами, которые то и дело вспыхивают в моей голове, о чем-то мне сигнализируя. Я не знаю, был ли это сигнал, или же они хотели чего-то от меня добиться. Возможно, это своего рода знак, к которому я должен был прислушаться, но я никак не мог понять его.

Когда я умылся и зашел в кухню, брат уже допил свой кофе. Ольга наливала кипяток в чашку, он булькал и испускал ароматный пар свежевскипяченой воды. Я все мотал головой из стороны в сторону, слушая шорох, исходящий от моих волос, а когда я проглотил кофе, то понял, что напротив меня сидит соседка. Когда она шевелилась, от нее исходили тягучие, точно льняное масло, запахи. Розовое масло и лимон, малиновое варенье и сладкие пирожки, а также дешевая губная помада, мед, топленое молоко и карамельки с начинкой из белого шоколада. Я слышал, как шуршат чужие пальцы, и вздрагивает, вздыхая, чужая грудь.

— Доброе утро, — я произнес и снова глотнул кофе.

— Доброе утро, Никита, — топленое молоко зашевелило губами, и чужое присутствие в комнате явило себя моим ушам. — Я принесла вам новые ключи от домофона, ага? Ох, недавно кто-то нагадил в лифте. Ну, уж теперь-то камеры стоят, ясно? — топленое молоко осеклось и сконфузилось.

Я промолчал. Однажды я открыл дверь какому-то придурку, который обоссал лифт. Я даже не спросил его имени, когда открывал, поскольку думал, что это Макс и Лена. Топленое молоко, должно быть, не простит мне обоссаного придурком лифта, хотя я совершенно не понимал, как она вычислила, что это случилось именно по моей вине. «Старики все знают», — сказал однажды брат. Возможно, он был прав.

Брат постучал пальцами по моему плечу, поторапливая. Я съел кусочек ванильной вафли, еще жуя, обулся и надел куртку. Пока брат разговаривал по телефону, я повязал шарф. Во рту у меня оставался привкус только что выпитого кофе. Он был крепковат для меня и совершенно не сладкий. Топленое молоко молчало, пока я не ушел. Прежде, чем входная дверь захлопнулась за мной, я мог услышать ее скромные извинения:

— Как это я так бестактно, извините…

В лифте действительно воняло мочой. Кроме того, кто-то нарисовал странное граффити прямо рядом с кнопочной панелью. Его контуры были выпуклыми, я чувствовал, как щекочут подушечки моих пальцев легкие шероховатости краски. Такими шероховатостями я представлял себе помехи на радио: мелкие точечки, впивающиеся в уши, точно крупицы не растворившегося пигмента, что врезаются в подушечки пальцев. Я так и не понял, что изображало это граффити, возможно, это было дерево или что-то типа того. Перед тем как выйти из лифта, я спросил брата об этом.

— Голова оленя, — ответил он. — Это похоже на голову оленя. С ветвистыми рогами. Весьма стоящий рисунок.

Я втянул носом свежий воздух. Когда я вышел на улицу, он показался мне липким. Он прилип к моему лицу — едва ощутимый и прохладный.

— Эй, что это? Что-то липнет ко мне.

— Туман, — брат копался в сумке, ища ключи от машины. — Очень густой. И холодно, знаешь ли. С каждым днем все холоднее. Совсем скоро наступит настоящая зима.

— А-а-а, так вот оно что. Слушай, так вот почему рисунок в лифте был таким четким.

— А? О чем ты говоришь?

— Все из-за тумана. Знаешь, каждый раз, когда на улице туман, я могу видеть намного больше. К тому же, когда я прикасаюсь к теплым предметам, мои пальцы точно обжигаются. Я чувствую, как тепло перерастает в жар, и кончики пальцев съедают сотни искорок, которых никто не видит. Они рождаются в тот момент, когда я прикасаюсь к плоскости теплого предмета, роятся на моей коже, размножаются и умирают, едва я отдергиваю руку. Точно так же, как произошло сейчас в кухне с чашкой, которую поднесла мне Ольга. Сотни искорок, колючих и не очень, рассыпались с моих пальцев по полу кухни, треща и тлея. Ты понимаешь, о чем я?

— В туман ты чувствительнее.

— Вроде бы как.

— Раньше ты мне об этом не говорил.

— Не знаю, возможно, не было повода.

Брат высадил меня у главных ворот поликлиники. Он предложил проводить меня, я отказался. Поблизости меня должны были ждать Макс и Лена. Я направился ко входу. Вчерашний мокрый снег хлюпал под моими ногами. Каждый раз, когда я убирал подошву, чтобы сделать следующий шаг, в отпечатке моего ботинка оставалась мокрая жижа, которая чавкала и превращалась в небольшую кашеобразную лужицу. Я поскользнулся и едва не упал. Какой-то мужчина придержал меня за руку. Поскольку от него пахло медикаментами, я решил, что это, должно быть, медработник. Я поблагодарил его и спросил, где я могу найти ребят, что пришли на медицинский осмотр. Мужчина проводил меня до лифта и подробно рассказал, куда мне следует идти, точно я был неразумный. Выходя из лифта, он сказал:

— Хлипковатая у тебя трость, дружочек. Никуда не годится.

— Что поделать, — ответил я и нажал кнопку. Мужчина ушел, хмыкнув. Лифт ехал вверх, и его вибрации отдавали мне в ступни. Женский голос объявил третий этаж, и когда двери раскрылись, я услышал голос Макса. Он громко смеялся, что-то кому-то втирал, а когда заметил меня, то подбежал, толкнул локтем и сказал:

— Эй, где тебя носит? Эй, слышь, Лен, он пришел!

Обдавая запахом своих смородинных духов, Лена обняла меня и чмокнула в щеку. На моей коже остался липкий сладковатый след ее блеска для губ или помады. Пощекотав меня кончиком пальца за ухом, она произнесла: «Стремно выглядишь», — и предложила мне кофейную пилюлю. Разжевываемая мною горьковатая капсула казала мне сделанной из старой резины, насколько негодной, что она потеряла свои эластичные свойства и теперь рассыпалась прямо у меня во рту. Я запил ее парой глотков минеральной воды, а потом подошла классная руководительница и выдала мне направление на медосмотр:

— Проходи в кабинет, — сказала она.

В кабинете доктора на потолке над самой моей головой трещала люминесцентная лампа. Ее мерное гудение заполнило комнату, а из-за облепившего город тумана тишина казалась еще более глубокой, поэтому гул и треск лампы казались особенно громкими. Стены были отделаны кафелем или покрыты белой краской, которая точно отторгала все тепло, так что в кабинете было немо и прохладно, я подумал, что, возможно, так же выглядит морг. Я протянул доктору свое направление, и он проводил меня к аппарату, указав, где мне следует встать. Каждый раз, когда я оказывался в кабинете флюорографии, мне становилось не по себе. По сигналу доктора, я прислонился грудью к холодной плоской поверхности, и мне казалось, что меня вот-вот сожмет с обеих сторон и расплющит, точно тисками. Словно кто-то выкачивал все тепло из моего тела, высасывая его через поры или невидимые глазу связующие канальцы между мной и этой жуткой ледяной плитой, к которой я вынужден был прислоняться. Я услышал сигнал, сообщающий мне о том, что процедура закончена, и когда я, вздохнув, оторвал свое тело от аппарата, я почувствовал, как тоненькие ниточки тепла моей кожи отделились от меня, легонько пощекотав, и остались на холодной плите. После этой процедуры я чувствовал себя бледным и прозрачным, как если бы был соткан из эфира.

Я очутился в кабинете, где пахло каким-то спиртовым раствором, которым обрабатывают иглы из хирургической стали, упакованные в новые, еще хрустящие, бумажные конвертики. Вокруг витал странный навязчивый страх крови, а также беспрестанно ощущался взгляд работников, чьи лица скрыты медицинскими масками. Их лики, прикрытые тонкой тканью, и сами казались масками, к которым можно было прикоснуться.

Хотя я не боялся крови, каждый раз, когда мне приходилось сдавать ее на анализы, я точно проходил испытание, поскольку я покрывался потом, а мои ладони становились скользкими, так что даже доктору было трудно их удерживать в своих, облаченных в скрипучие перчатки, пальцах. Врач взяла мою руку. Она покрепче сжала безымянный палец и натерла его ватой, источающей резкий запах. Меня немного трясло, маленькие точечки пота выступили на моей шее и ладонях. Я слышал, как ее пальцы надрывают конвертик с чистой иглой, и с легким шорохом отбрасывают его, опустевший, в корзину. Эластичные резиновые руки снова схватили мой палец и сдавили его. Острие иглы промяло мне кожу, после чего погрузилось глубже, с хрустом высвобождая наружу небольшую капельку крови, теплую, соленую и очень густую. По моему телу прокатилась горячая волна, опалившая каждую его клеточку. Бумажным платочком я протер шею и лоб. Тонкая полая трубочка присосалась к моему пальцу, качая кровь, точно комар или муха, поглощающая съедобную субстанцию своим хоботком. Когда стеклянный хоботок трубочки насытился, и эластичная рука выпустила из своей хватки мою скользкую ладонь, моего истерзанного пальца коснулась мягкая и холодная вата.

— Закончили, — голос доктора звучал добродушно. Я попрощался и вышел из кабинета. Возможно, из-за всех этих процедур, моя голова разболелась, голоса посетителей поликлиники смешивались и сливались в один поток. Они искажались, уравнивая в тональности мужские и женские голоса, и превращая их в один громкий и гудящий голос, который, должно быть, принадлежал самой больнице. Совершенно верно, голос, принадлежащий больнице, бесконечно гудящий, густой и изможденный различными процедурами, анализами, болезнями, говорил о чем-то у меня в голове, возможно, он что-то хотел мне сказать. Я присел на лавку, поскольку мне показалось, что меня шатнуло в сторону. Моя голова кружилась и ныла, в гудящем голосе больницы я услышал щебетание небольшой птички. Она кричала что-то, сидя на своей ветке, похожей на голову оленя, изображенную в лифте нашего подъезда. Я старался найти ее, но никак не мог понять, откуда идет звук. Она все щебетала где-то совсем рядом, точно над самым моим ухом, но когда я поворачивал голову, она куда-то пропадала, потом снова появлялась. Меня тормошили за плечо. Щебетание птички превратилось в голос Макса, который беспрестанно повторял мне: «Проснись, эй, слышишь? Просыпайся». Голос больницы смолк, превратившись в голоса посетителей. От присевшей рядом со мной Лены исходил такой же спиртовой запах, каким была напитана вата, которую я прижимал к пальцу.

— Ты чего? — она спросила, подергав меня за кончик уха.

— Ха! Да он уснул! — щебетал Макс, и я понял, что он — та самая птичка, кричавшая над моим ухом. — Эй, да ты паршиво выглядишь! Пойдемте пить какао? Здесь недалеко есть одна хорошая кофейня.

— Погода — дрянь, — сказала Лена. — Я не хочу шляться по улицам, пока там так холодно и сыро, понял? Ты только погляди, ну и дичь!

— Что, неужели погода настолько плохая? — спросил я, вспоминая о тумане.

— Да-а, поганая, — протянул Макс и куда-то ушел. А когда я спросил у Лены, куда он, она ответила, что не имеет понятия. «Кто знает, что на этот раз взбрело в его башку», — произнесла она уставшим голосом. Казалось, он звучит немного болезненно, потому я спросил не случилось ли чего, а Лена ответила: «Я совершенно выжата, наверное, из-за погоды». Вернулся Макс и велел мне вытянуть вперед руку, и когда я протянул ему свою ладонь, в нее лег кусочек влажной ваты. Распушенной и покрытой капельками воды, точно из пульверизатора. Вата была воздушной, а крошечные капельки жидкости липли к моей коже.

— Это еще что?

— Туман. Знаешь, эта дрянь окутала все улицы, даже к окнам липнет. А поскольку вчерашний снег еще не сошел, ходить там совершенно невозможно, так как ничего не видно, ясно?

— Во-от как. И какого же она цвета?

— Не знаю. Серая. Как будто плотный дым. Че вы расселись, айда пить какао!

Я поднялся, и Лена взяла меня под руку. Голова немного гудела. Я слышал, как отдаляясь, голоса мужчин и женщин сливались, снова превращаясь в голос больницы. Он ревел и стонал, монотонный, похожий на гул далекой электростанции. За нами захлопнулась дверь. Забытый мною кусочек тумана остался лежать на скамейке. Возможно, кто-то его уже выбросил.

К моему лицу липла влажная вата серого цвета. Где-то далеко, настолько далеко, что никто не смог бы даже увидеть, кричал ребенок. Его голос разносился вниз по улице эхом, слабо отскакивающим от домов, и едва ли достигал моих ушей. Даже когда мы прошли квартал вверх, плач ребенка никто не услышал, так далеко это было. Я задумался, все ли с ним в порядке и где его мать. Поскольку он так истошно кричал, я решил, что ее, скорее всего, не было рядом.

Я держал Лену под руку и водил пальцами по теплой ткани ее пальто, которое было мягким и шероховатым. Нежная ткань, казалось, была способна источать тепло во внешний мир. Ее складки и изгибы согревали мне ладонь.

— Это новое, не так ли? — спросил я. — Раньше ты ходила в синем.

— Черт, как ты это делаешь? Ну! — воскликнула Лена.

Я улыбнулся.

— Видишь ли, когда я был ребенком, то есть мне было лет шесть или семь, брат водил меня к одному доктору. Как же его… я уже не помню, что это точно был за доктор, во всяком случае, это специалист, который занимается со слепыми. Так вот, он отвел меня к нему, и доктор давал мне бумажки. Я не знаю, возможно, это были совершенно обычные бумажки, а может быть и нет, ну, ты знаешь, они все были окрашены в разные цвета. Так вот, он брал мою ладонь, я имею в виду доктор, он брал ее вот так и подносил совсем близко к бумажке, я едва ли мог ощутить ее кожей. И поскольку каждая бумажка была разного цвета, я должен был понять, что это за цвет, понимаешь? Таким образом я постепенно стал отличать одну от другой.

— Да ну, — произнес Макс. Он закрывал лицо шарфом от морозного воздуха. — И как же это работало?

— Не знаю, но со временем бумажек стало больше. Сначала это были простые цвета, вроде красного или зеленого, а затем постепенно доктор добавлял новые бумажки с более сложными сочетаниями. Иногда, когда я затруднялся с определением какого-то цвета, он брызгал чем-то на такие длинные полоски, подобные тем, что стоят в парфюмерных магазинах, и давал мне их понюхать, пропитанные самыми разными запахами. Он спрашивал, какой цвет я чувствую, и если я, к примеру, говорил, что я чувствую аромат лимона, я сразу понимал, что этот цвет желтый или близкий к нему. В общем, через некоторое время я смог увидеть все бумажки, а также некоторые оттенки, после чего перестал посещать доктора. С тех самых пор каким-то образом я чувствую цвет, когда трогаю предмет или же он источает какой-то характерный запах. На самом деле процедур было довольно много, и все они были разные, я уже не помню толком, что именно я делал на этих сеансах.

— Должно быть, они были дорогостоящие?

— Я не знаю, брат не говорил.

Из-за угла ближайшего дома доносился аромат шоколадных и молочных напитков, исходящий из кофейни, о которой, должно быть, говорил Макс. Когда я зашел в помещение, мое лицо окутало теплым воздухом, так что туман, налипший на него, растворился в этой теплоте. В воздухе кофейни витали разнообразные ароматы, которые смешивались между собой в более сложные, непонятные моему обонянию. Я прикоснулся ладонью к поверхности столика — мягкого дерева, изрезанного бороздками древесного узора, теплого и рыхлого. Я опустился на кресло, обитое байкой или чем-то типа того. Оно было просторным и уютным, я окунался все глубже в него, точно в теплый кокон, защищавший меня от внешнего холода.

Я снял куртку и передал Лене, чтобы она повесила ее на вешалку.

— Куда-нибудь поближе, идет? — я сказал. Пока Макс заказывал напитки и десерт, я водил ладонью по мягкой ткани кресла, кремовой и теплой, способной нагреться до бежево-розового цвета, как если бы на пушистых его щеках выступал детский румянец. Байковый кокон был уютным, а у самой его спинки лежал ворсистый плед, выполненный из совершенно другого материала. Плюшевый и плотный, он втянул мою руку, которая погрузилась в него подобно маленькому зверьку, разрывшему себе уютную норку и теперь ютившемуся там. Рука-зверек покинула свое вместилище, когда принесли горячий шоколад с густой пористой пенкой, усыпанный мягкими цилиндриками воздушного зефира. Мой ноздри щекотал аромат молока и какао, а также ванили и сладкого тростникового сахара. Я коснулся губами края чашки, и тягучий напиток нежно растекся по моему языку. Теплые, совсем не обжигающие, кусочки шоколада и зефира таяли у меня во рту, превращаясь в разноцветные согревающие потоки. Когда я поставил чашку на столик, от моих пальцев отскочили десятки искорок, рождение которых никто даже не заметил.

— Я заказал печенья, — сказал Макс, обращаясь ко мне. — Ты, кажется, любишь выпечку, не так ли?

— Чего-о-о? — возмутилась Лена. — Макс, ты че, я же просила шоколадку. Брат, ты невыносимый тормоз, понял?

— Ну, так пойди и сама закажи, ясно? Нет, серьезно, ты только посмотри на нее, эй!

Ничего на это не ответив, я лишь покачал головой. Моя рука снова погрузилась в плед, зарывшись поглубже. Я пил свой напиток, и сладкие тающие комочки спускались вниз по моему пищеводу, согревая меня своим тягучим коричневым теплом. Я услышал шаги приближающейся официантки и мягкий стук керамических тарелок о рыхлую поверхность стола. Лена попросила принести имбирный шоколад. Я закинул в рот печенье. Разжеванный мною кусок был мятный.

Я облокотился щекой о ладонь, и мне показалось, что я слышу запах металла. Тогда я вспомнил о заправочной станции и сказал:

— Вы помните, я как-то рассказывал вам о том, что мне приснился странный сон, точно я попал в незнакомое место. Там еще были столбы, а потом, помните, я сказал, что кто-то все время смотрит на меня, а его глаза словно высечены из мрамора. Помните?

— Да, точно. Ты еще сказал, что, кажется, слышал цокот каблуков.

— Ну, во всяком случае, мне так показалось. Дело в том, что сегодня я снова каким-то образом там оказался. Я все стоял без дела, а машины проносились туда-сюда по очень широкому шоссе, а иногда оно совсем пустовало. Я хочу сказать, тот человек снова там был.

— Вот как. И что же он делал? — Лена игралась ложечкой в своем напитке, и ее удары о стенки стакана были приглушенными и мягкими.

— Ничего. Понимаете, он просто смотрит. А я стою на месте, или сижу на траве, поскольку я совершенно не знаю, что делать. Мне все кажется, словно это какой-то символ, который я никак не могу понять. Или же, возможно это воля случая, который специально оправляет меня туда и требует каких-то действий. Но так как я не могу ориентироваться, я просто неподвижен, точно истукан, или вращаю головой из стороны в сторону. Во всяком случае, теперь мне кажется, что все это неспроста. Порой я словно замечаю какие-то проблески, как бывает, когда голова болит с такой силой, что кажется, что перед глазами прыгают самые разные блики и кружочки, понимаете, о чем речь?

— Не-а. Старик, а ты не слишком заморачиваешься? — спросил Макс, отрывая хвостик сахарного пакетика. — Ты знаешь, порой мне кажется, что все вокруг меня движется и перемещает, как знаешь, если бы я был очень уставший, и тогда все плывет перед глазами, но даже тогда я понимаю, что все это лишь признаки усталости. Что если ты просто впадаешь во что-то типа осенней депрессии, и именно поэтому твои тревоги приобретают такую странную форму.

— Ой, да брось, — вмешалась Лена. — Ты разве не слышишь, он действительно понимает, о чем говорит, посмотри на его лицо, он совершенно серьезен. Невозможно спутать такие вещи. Что если это на самом деле важно, а когда ты говоришь не заморачиваться, он может упустить что-то очень значимое, понял? Ты разве не помнишь, как мне снился сон, в котором тебя едва не сбила машина, а потом еще, помнишь, ты действительно едва не попал под тот жуткий черный седан, потому что все время витаешь в облаках и не смотришь под ноги. Так вот, я думаю, что если в твоем сне, Никита, кто-то смотрит на тебя таким холодным взглядом, то вполне возможно, что это какой-то опасный человек, с которым тебе стоит быть осторожнее, ясно? Или же наоборот, эй, что если это кто-то очень важный для тебя, но совершенно к тебе безразличный, и все же, у него есть какое-то сообщение, которое необходимо тебе передать, но он так боится обнаружить свое существование, что даже его глаза леденеют, потому-то тебе и кажется, что это мрамор. Как тебе это нравится?

— Ну не знаю, — ответил Макс. — Лично я считаю, что это уж полная чушь. Если бы кто-то хотел передать ему сообщение, так почему же он просто не подойдет к нему? Я просто хочу сказать, что не вижу никакого смысла в том, чтобы каждый раз мучить его этим страшным взглядом. Хотя, в конце концов, я думаю, ты права, и этот человек действительно опасен.

— Я очень устаю от этого, — ответил я и проглотил свой напиток. — Эй, а что, печенья кончились?

— Ну ты и проглот, — воскликнула Лена и, хихикая, хлопнула Макса по плечу. Макс хихикнул в ответ.

Дома стоял запах ранних весенних цветов — запах, доносившийся из спальни брата и Ольги. Я решил, что они, должно быть, ушли на мероприятие, которое устраивало издательство, где работает брат. Поскольку я был совершенно один, я позволил себе войти в их комнату и теперь открывал и нюхал каждый из флакончиков, стоящих на невысоком столике у окна. Некоторые из них были выполнены из стекла, и мне нравилось трогать их бока, принимающие самые разные формы. Флаконы были гранеными или округлыми, а другие немного шероховатыми. Еще был один, особенно мне нравившийся, пузатый флакон, выполненный из странного стекла, которое казалось более гладким и глянцевым, чем остальные. Его горлышко было очень узким, затем шли резкие, точно шпильки, изгибы, а самое его основание было округлым и гладким. Между каплеобразной крышкой и поршнем распылителя висел пучок тонких, но тяжелых нитей, собранных в кисточку чем-то вроде глянцевой пуговицы. Флакон казался мне особенным, и я знал, что именно из него доносился этот свежий цветочный аромат, совершенно не сладкий, и от этого казавшийся еще более естественным. Этот аромат носили и брат, и Ольга, именно поэтому запах, стоявший в квартире, был таким плотным и четко различимым.

Возможно из-за того, что я был жутко уставшим, у меня кружилась голова. Что-то беспрестанно вращалось внутри нее, точно мне внутрь запустили волчок, и теперь он с бешеной скоростью вертелся и тянул меня за собой. В моей комнате было невыносимо жарко, настолько, что пришлось даже открыть окно. Туман, обивший улицы, ворвался ко мне в комнату и расстелился повсюду своими липкими курчавыми клочьями. Я чувствовал его под ногами, когда двигался и перемещался, и потом, когда я вышел на балкон, он оплетал мои ноги, пока я стоял, облокотившись о подоконник, и вдыхал липкий холодный воздух, запуская его в себя. Волчок, что кружил внутри моей головы, все никак не унимался, должно быть, тот, кто запустил его, беспрестанно раскручивал его снова и снова.

На подоконнике лежала пачка сигарет с оторванной крышкой, и когда я ухватился за одну из плотно набитых табаком трубочек, я подумал, что, возможно, дым способен выкурить волчок из моей головы, или же одурманить его своими успокаивающими свойствами. Пламенем зажигалки я прожег дыру в скопившемся тумане, а сигаретный дым своей резкостью и теплотой рассеивал его, оставляя полые, никому не видимые бороздки. Постепенно волчок останавливался, и даже невыносимая тяжесть, наполнявшая мою голову, ощутимо таяла, оставляя за собой лишь легкий гул. Поскольку пепельница была пустой, я выбросил окурок на улицу, чтобы не спалиться перед братом.

Я сходил за флейтой, после чего вернулся на балкон и заиграл. Что-то в моей мелодии напомнило мне место, в котором я так часто бывал. Знакомые запахи и символы окутали меня, возможно, они липли ко мне вместе с туманом. Что-то мистическое происходило прямо здесь и сейчас, и я был немного напуган и взволнован. Сквозь мелодию до меня доносились посторонние звуки, я слышал, как шумят машины на дороге, как пищит домофон, и какой-то голос все пытался докричаться до кого-то. Это был странный голос, колючий и терпкий, он был такой же липкий как туман. Лишь когда я закончил играть, я понял, что этот голос звал меня.

— Слышишь меня? — голос надрывался, стараясь долететь до седьмого этажа. — Эй, парень с флейтой, слышишь?

— Да.

— Тогда спустись ко мне и сыграй, пожалуйста, еще раз эту мелодию.

— Что? Почему это?

— Просто спустись, ну! Не съем же я тебя, в конце концов!

Я чувствовал возбуждение. Возможно, мистифицировав смысл места, в котором случайным образом оказывался, я запустил какую-то реакцию, которая брала начало не только глубоко в моей голове, но и в могучем естестве самой природы. Какие-то перемены или же совершенно случайные события, на которые никто не обращает внимания, разогнали громадную центрифугу, которая до этого вяло вращалась. Должно быть, именно поэтому волчок в моей голове беспрестанно крутится, подумал я. Я чувствовал, как меня переполняет странное предвкушение, которым я был готов поделиться даже с первым встречным. Я все думал об этом, пока натягивал ботинки, и забыл их зашнуровать, а поскольку торопился, забыл схватить шарф, чтобы надежно укрыть им горло, как я обычно это делал. Я вспомнил о нем уже в лифте, когда трогал рисунок головы оленя, казавшийся теперь еще более рельефным. Я все водил по нему пальцами, а потом шумно сглотнул. Тогда-то я и прикоснулся к своей шее, заметив, что позабыл о шарфе. Едва я вышел из подъезда, как совсем рядом раздался терпкий голос, который ждал меня все это время.

— Эй, флейта! Я здесь! Иди сюда! Ты когда-нибудь слышал, как кричат синеглазые птицы?

— Нет. А что это за птицы?

— Это прекрасные птицы! Они кричат по ночам, а поскольку твоя мелодия очень похожа на их крик, я бы хотел попросить тебя сыграть для меня еще раз. Я заплачу тебе, только у меня с собой всего полтинник.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 72
печатная A5
от 401