электронная
72
печатная A5
355
18+
Orphallique

Бесплатный фрагмент - Orphallique

Digital


5
Объем:
130 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-7658-9
электронная
от 72
печатная A5
от 355

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

если ты стоишь под дождем, вспомни о том,

что когда-то здесь было лето.

если ты теряешь свой путь — не забудь,

не забудь о том, что я где-то.

новая весна впереди — подожди:

время возвратится по кругу.

и тогда пройдем мы с тобой по одной

улице навстречу друг другу


я просыпаюсь утром с тяжелой головой,

и понимаю, что тебя нет рядом со мной.

я поднимаю шторы, я смотрю в окно.

я не знаю зачем мне ходить и дышать.

я не знаю зачем мне существовать,


если каждый день похож на камеру пыток

на пахнущий резиной синтетический напиток

Я слишком долго утверждал, что любовь — это бред.

это проще простого пока ее нет…

я уже не боялся сойти с ума

или позабыть свое имя…

Илья Кормильцев, «Камера пыток»


Ты проник в мою кровь нераспознанным ядом.

Ты тревожишь меня, как блуждающий нерв.

Для меня пробужденье становится адом.

Ты не будешь со мной — но ты вечно во мне…

Можно выпустить яд только вместе с кровью.

Можно вырвать цветок только вместе с сердцем.

Зажигая свечу у меня в изголовье,

постарайся не сниться мне после смерти…

Экзорцизм — нелепый, как вся моя жизнь.

Ольга Пулатова, «Экзорцизм»

…Так я становлюсь частью этого мира и так ты становишься частью этого мира с его красотой и уродством, с его добротой и беспричинной агрессией и жестокостью, с его грязью и идеальной чистотой.

В дыме марихуаны и дорогих сигарет и в полумраке все, кто находились в комнате, казались всего лишь нечеткими, лишенными контуров силуэтами вне человеческой оболочки. Однако, едва присмотревшись, можно заметить, что мужчина в тугом кожаном ошейнике и наморднике, извиваясь под ударами плетей, извивается как не то змея, не то собака, которой безупречно приятно ощущать ласки хозяина. Насыщенный запах дыма со временем перемешивается со стойким запахом мужских и женских оргазмов. Из самой глубины комнаты слышатся то мужские стоны, сладострастные и пламенные, то женские крики восторгов и удовольствия. В медленном движении красного тусклого света, кажется, что стены, оббитые шелком и парчой, дышат и шевелятся в такт с присутствующими. Время от времени стоны стихают и снова появляются, восходя пульсирующими ударами к потолку и снова возвращаясь книзу. Очертания женских грудей, дерзких и молодых, мужских спин с их нежными изгибами мелькали в нежно-агрессивном свечении красного прожектора. Пальцы голодных и возбужденных мужских и женских особей скользили с разной частотой по коже, дрожащей и бархатной, касаясь самых потаенных уголков. Глядя на все происходящее, казалось, что если сложить все оргазмы, то случится локального размера ядерный взрыв. Сотни импульсов, как легкие разряды электрического тока, текли по венам участников, превращаясь в сотни экстазов. мегаджоули тепла.

Но праздник всегда заканчивается. И нужно идти — вне зависимости куда. И нужно куда-то бежать — без смысла и цели. И снова дни пойдут по кругу. И ночи снова потекут в обычном ритме, обрамленные в свечение уличных тусклых фонарей и негромкий шум городских сточных вод и водосточных труб. Красный свет, который периодически появлялся в комнате, казалось, сопровождал и вне ее. Вдоль тротуара пробежала громадных размеров крыса, промокшая от дождя, и исчезла в дыре коллектора. Скоро будет новый день, залитый солнечным светом. И скоро будет вечер, испепеленный ноябрьским туманом. И снова день. И снова ночь…

Все бессмысленно.

Все бессмысленно.

Все бессмысленно.

…Так я становлюсь частью этого мира и так ты становишься частью этого мира с его красотой и уродством, с его добротой и беспричинной агрессией и жестокостью, с его грязью и идеальной чистотой. Чтобы стать частью этого мира, необходимо уяснить главное: он состоит не из прямых или кривых линий, не из однородной или многогранной материи, или сущности. Напротив, мир — это совокупность противоречащих друг другу принципов, которые, как бы парадоксально не звучало, не могут не находится вне единства. Так, мир состоит из противоположностей. Становясь частью этого мира, необходимо просто признать тот факт, что мир состоит из противоречий и противоположностей, которые создают его, которые питают его и, конечно же, которые движут им. И суть не в том, пожалуй, что есть отдельно добро и есть отдельно зло, которые соперничают. Нет. Будь это так, то изначальное проявление сущности мироздания действительно сходилось бы к извращенной форме капитализма. Нет. Все не так. Суть не в борьбе белого или черного, не в противостоянии добра и зла, а в том, что все противоположности являются неотъемлемой частью друг друга. Смерть невозможна без рождения — так, и смерть и рождение есть части одного целого — того, что мы называем жизнь. Банально, но на протяжении всей жизни человек то рождается, то умирает — но в минимальных масштабах: клетки кожи, отмирая, заменяются новыми. Здесь одновременно и рождение, и смерть. Влюбляясь, мы и любим, и ждем любви. Все время что мы прожили с тобой — эти волшебные и болезненные полгода, наши полгода — я был уверен, что ты не любишь меня. Сейчас я понимаю, что мы были частью одной любви, чьи проявления были такими же сумасшедшими, как и мы с тобой. В нашей любви было все — настолько все, что мы не осознавали насколько мы любим друг друга.

Только теперь я осознаю, что даже когда ты мне причинял боль и мне хотелось тебя убить, используя самые изощренные приемы и методы, ты любил меня, потому что ты искусно причинял боль именно мне, зная, что я тоже люблю тебя. Ты это делал в мою честь — и вопреки всему. Ты любил меня — хотя часто такое проявление любви было бессмысленным и больше напоминало изощренную камеру пыток. В своем сумасшествии я тоже любил тебя и, полагая, что делаю тебе хорошо, тоже причинял тебе боль. Помнишь, как ты плакал? Помнишь, как ты стремился в окно из-за меня? Помнишь! Поооооооомнишь! Я считал, что оберегаю тебя, а на самом деле думал только о себе. Мы любили друг друга — и мы ненавидели друг друга же.

Даже сейчас, когда уже все позади, мы снимся друг другу. Мы стали частью этого мира. Мы насыщали собой этот мир и создавали свой с его такими мммм запахами… чувствами… ощущениями… да, мы создавали и создали нашу собственную реальность внутри одной большой реальности, внутри мира, частью которого мы стали. Да, так я становился частью этого мира и так ты становился частью этого мира. Пронизанные миллионами атомов и частиц, мы льнули друг к другу, мы обменивались теплом и… мы до сих пор чувствуем друг друга. Ты снишься мне — я же снюсь тебе. Теперь, когда я придумал, как все забыть — но и как все вернуть, как все удалить-стереть и как все воссоздать, я могу быть уверен, что этой зимой мы снова воскресли. Да, мы не так вместе, как хотели, но мы вместе. Да, этой зимой мы вместе — этой зимой и навсегда, бесконечно влюбленные в воплощение друг друга, мы. Этой зимой так я становлюсь частью этого мира и так ты становишься частью этого мира этой зимой.

Я очень хочу, чтобы зима в этом году оказалась очень приветливой и незабываемой. Одна моя случайная знакомая сообщила мне недавно, что этой зимой я найду свое счастье (что бы это не обозначало). Детское такое желание вызвано самым, пожалуй, катастрофическим годом, самым кровавым годом и самым смертоносным годом, который когда-либо случался в моей жизни. Нет, не подумай, я не виню тебя: я никого, впрочем, не виню и никому не предъявляю какого-либо рода претензий — увы, это не в моих правилах и, к тому же, нарушает мои принципы. И, кроме того, это все по сути своей бессмысленно. Напротив, если кто-то и виноват, то только я и, как можно догадаться, корю только себя же. Да, смысла в этом мало — но только так я становлюсь ближе к этому миру. Вот насколько же далеко может зайти человеческая глупость! Вопрос? Нет. Всего лишь рефлексия. Признаться, вопрос даже не в том, кто виноват или кому должны быть предъявлены эти самые претензии (и что за дурацкое слово, ну честно!!). На самом деле, вопрос состоит в том, как это все перебороть в себе и продолжить жить дальше так, будто ничего-то и не произошло. А ведь может, ничего и не было?! Возможно, это приступ болезни с неизбежными симптомами бессмертия? Но нет: даже золофт не способен стереть это. Пожалуй, это самое сложное, с чем я столкнулся и с чем, видимо, я обязан разобраться. Но с каждым днем все больше и больше понимаю, что мне бы убедить себя же в том, что не было ничего, не было ничего, не было.

Дааааааааааааааааа! Я очень люблю зиму — просто до дрожи в коленках и трепета где-то внутри груди то ли от бесчисленных сигарет, то ли от холода. До сих пор помню, как я, еще совсем маленький мальчик, барахтаюсь с друзьями в огромных сугробах. Снега, казалось, было стоооолько, что даже нельзя передать это словами, и мы были счастливы. И мир был огромным, сказочным и непостижимым в своих бесконечных чудесах. Мы были маленькими крысенышами, которые то и дело что сновали в тоннелях из снега. Жизнь тогда представлялась белой, теплой, и непринужденной. В белых объятиях то января, то февраля можно было отдавать все, потому что казалось будто нет ни пределов, ни границ, ни даже условностей. Она, зима, до сих пор обвивает все тело мягким и теплым одеялом, которое сшито из самых нежных воспоминаний. Белые и пульсирующие, эти воспоминания до сих пор, видимо, текут во мне медовыми реками памяти, где не было ни капли зла. После долгих зимних снежных прогулок я знал, что меня дома ждут папа и мама. (Они и сейчас меня ждут, но все мы повзрослели, и уже не замечаем той радости, которая была раньше). Дóма (о, какой дóма всегда был вкусный запах маминой еды!) всегда было, чем заняться, и никогда не было больно. Ах, я помню все запахи, и, честно говоря, мне кажется, что это единственное время, которое я вспоминаю с благоговейной радостью — и так будет всегда. Как можно забыть запах безупречно-вкусной еды, которую готовила мама? Как можно забыть, как папа ей помогал, нарезая, например, капусту или морковь. Это навсегда закостенело в памяти, в венах, в сердце и на этих листах.

Что случилось потом? Что случилось потом — вряд ли можно свести к каким-либо правильным и неоспоримым умозаключениям, принципам, формулам или выводам. Все шло так, как, возможно, было задумано кем-то. В то время, нежность во мне уже начала сменяться боязливым удушьем, которое сжимало шею и грудь, заставляя не дышать (или даже хотеть не дышать). Каждый вдох равен стократным усилиям, и как будто вместо воздуха в мои легкие попадала пыль или ядовитый газ. Постепенно внутри зрело очень странное ощущение. Годы шли и количество страхов в моей голове становилось все больше и больше. Сейчас — только сейчас — я это понимаю предельно четко и беспрекословно — но, увы, уже поздно. По-настоящему я их осознал только тогда, когда впервые стал задумываться о том, что такое жизнь, и кто я в ней. Когда мне было шестнадцать или чуть больше того (у меня всегда было плохо с датами и прочими цифрами — равно как и с восприятием времени), я стал полагать, что жизнь и я — это абсолютно разные вещи, несовместимые по своей природе ни по каким параметрам и критериям. Не могу сказать, что я глубоко задумывался над смыслом жизни или над существованием — но мне всегда казалось, что жизнь само по себе отдельная субстанция в которой нет места мне и моим страхам. Все чаще и чаще я думал о том, какое именно место я занимаю в жизни и что такое моя жизнь. Суть всего, что я склонен относить к слову жизнь, состоит в примитивном самоанализе произошедшего. Как и сейчас. Моя ошибка в том, что я слишком часто думаю о том, что уже прошло, что уже не вернуть. Было в сто тысяч раз лучше хоть иногда смотреть на сегодня. Вернее сказать, сквозь сегодняшний день. Идеально было бы думать о будущем, чарующем и непознанном, чтобы замечать чудеса (даже страдая от легкой миопии).

Черт возьми, в идеале бы просто жить: быть фарфоровой куклой или гранитной холодной статуей, не включая ни чувств, ни ощущений. Было, да, было бы в тысячу раз проще жить и отдавать себе отчет в происходящем. Сначала я думал, что моя жизнь — это значит, что я живу в определенный момент или период, то есть моя жизнь — это кусок времени, затронутый и, к сожалению, часто затрагиваемый пространством. Вскоре я осознал, что моя жизнь — это всего лишь часть другой жизни, в ее более глобальном смысле. То есть, жизнь — это все, что происходит во Вселенной: все эти события и стечения обстоятельств, в которых, по обыкновению, задействованы жизни всех людей. И моя роль стала еще менее заметной. Иными словами, жизни всех людей (как и моя жизнь) это всего лишь мелкие крупицы одной большой жизни. Мы строим, взращиваем и питаем другую жизнь — ту, что вокруг нас. Без нас не было бы жизни в ее большем проявлении — как и нас не было бы, если бы не было жизни. Но по сути, тогда бы это именовалось существованием с самой негативной коннотацией этого слова. Вскоре у меня появилась странная идея о том, что люди — как составные звенья жизни — существуют и функционируют только тогда, когда я имею с ними контакт. Потом это больше не люди, не мои знакомые-друзья-родственники-любовники. Потом это только декорации, тени, вымышленные гипсовые фигуры, бутафорские до мозга костей. И знаешь, в чем-то я все же оказался прав.

Люди. Расходный материал в руках системы вне зависимости от ее сути и/или природы. На манер пищевой цепочки животных, человек — одно из основных звеньев пищевой цепочки системы. Черви поглощают гниющую плоть животного или человека. Черви — как мусороприемники. Человек — мусороприемник as well, as hell. Люди, они стремятся воспроизводить потомство, ведомые идеологией системы. Они пичкают своих детей с раннего детства ядами в брендированных упаковках. Даже с молоком матери, появившемся в теле, которое употребляло алкоголь или любую другую субстанцию, которое питалось такими же ядами, искусственными продуктами и вдыхавшее отравленный воздух, ребенок уже получает определенную порцию яда — такую-себе прививку системы для установления повиновения. Вынашивая и впоследствии давая жизнь своему потомству, они награждают ребенка болезнями, несчастьями, проблемами (пусть даже все это пока еще в будущем) и, в конце концов, смертью: они выращивают и вскармливают свое потомство на смерть. Да, они вскармливают и взращивают будущих участников системы, которые ценой своей жизни поддерживают жизнедеятельность системы, даже, порой, не замечая этого. Спасибо всем тем, кто именует себя родителями, за миллионы смертей. Отдельное спасибо тем родителям, которые дают жизнь еще большим уродам, чем простые среднестатистические уроды, которые иногда даже входят в анналы истории под пафосным термином «злые гении». Честно говоря, маме какого-нибудь очередного Гитлера можно кланяться в ноги. Пфффф… И самое страшное, что мир никогда не знает, когда родится вот такой вот «злой гений» — а значит система работает верно, безукоризненно и бесперебойно.

Повзрослев, я понял, что эта моя странная система не соответствует ни реальности, ни моему новому мироощущению. Другими словами, вся эта возведенная мной в идеал и созданная мной же система есть не что иное как полный бред инфантильного дебила, и такое мироощущение является чем-то поверхностным, неинтересным и бессмысленным по сути своей. Кроме того, более того, будучи полностью безосновательной, эта система не привносит ничего нового.

В любом случае, время не стояло на месте. Оно неумолимо летело вперед сумасшедшим локомотивом, который прорывая воздух, сносит все на своем пути. К двадцати годам я понял, что люблю петь. Зима в тот год выдалась очень интересной: я часто выходил на сцену, хотя комплексовал просто чертовски. Когда однажды меня попросили спеть, и, к моему удивлению, всем понравилось то, как я это сделал. Да, зима… Она была снежной, и мне хотелось много ездить по другим городам. Город, откуда я родом, впрочем, никогда меня не любил — как и я его. Да, В — взаимность! Находясь в нем, я никогда не хотел петь и стихов я писал много меньше. И зиму в нем я любил только один раз — в тот раз, когда еще был ребенком. Тогда же, когда я, двадцатилетний идиот, все-таки решился вылезти из своей скорлупы, из этого удушливого кокона постоянных страхов, укоров совести, и боли, я понял, что все устроено иначе, совсем не так, как я представлял. Да, тот город никогда не будет сочетаться с местоимением «мой». Город тот меня никогда не принимал — как и я его, впрочем. Мы всегда шли вне друг другу: как только я покинул тот город, всем стало легче. Город зажил по-новому. Я же стал счастливым.

Да, все было не так, совершенно не так, как пишут в книгах и не так, как думал и верил я. С одной стороны, меня это обрадовало, потому что передо мной вдруг открылся абсолютно новый путь, который я уже видел прежде, но воспринимал иным. Это был путь моей свободы. Да, у меня была самая сильная мотивация: не вернуться в ненавистный город. И я был уверен, что все это меня ведет к самому лучшему. С другой же стороны, мне хотелось орать от обилия информации, которая свалилась на меня. Казалось, что нечем дышать. Там было абсолютно нечем дышать! Клянусь, нечем! Снова волны удушья, которые когда-то во мне начались, продолжились, и с еще большей силой. Они настигали меня неожиданно, чаще всего, когда я шел по улице один. Но зима струилась по всем улицам того моего неприкаянного города, и когда я хотел дышать особенно сильно, находясь дома, я высовывался из окна и жадно глотал холодный снежный воздух, белый и приятный. Мне казалось, что он — это единственное, что может вернуть мне радость жизни. Когда такая странная ситуация заставала меня вне дома — на улице или в гостях — все происходило иначе. Воздух, морозный и колючий, не спасал, и тогда я был вынужден ускорять шаг или заставлять себя выйти в направлении дома. Я обильно потел и, не оглядываясь назад, бежал домой. Но зимой все же было легче. В одну из таких зим я стал курить, стал много курить. Мне понравилось. На тот момент это был один из шагов к моей свободе. Кроме того, я себя чувствовал менее одиноким.

Да, я люблю зиму. За все эти годы, что, к счастью, уже позади, что, к счастью, остались за спиной, многие люди как появлялись по жизни, так и многие капитулировали (и я не знаю, именно это было к счастью ли, к сожалению ли). Они приходили и уходили и, спасибо Богу, что так происходило. Это тоже было важным уроком. Это помогало переоценивать себя и не спорить с фактом, что я чего-то да все-таки стою. Моя эта стоимость не измерялась, конечно же, валютами, баррелями, каратами или квадратными метрами. Нет. Нет. Нет! Она, напротив, была сосредоточена на внутренней энергии и оценивалась по совершенно другим критериям. Я ее копил, взращивал, любил и ценил. С годами — по той причине, что я ее не выплескивал — ее накопилось очень много. Коснись продавать ее, измеряя баррелями, каратами или валютами, например, я был бы неописуемо богат и сказочно важен в этом мире.

Я всегда все анализировал и хотел постичь тайну, почему мир устроен именно так. Как — так? Никогда не понимал сам своего же вопроса — но, вопреки этому, всегда хотел найти ответ. Нелогично — но, увы, как есть. Здесь можно было ощутить и скорость существования. Мое всегда было стремительным и скоротечным. Так всегда в молодости. Зимой же все замедлялось и можно было чувствовать себя, осознавать свой запах. И мечтать. Да, М., благодаря тебе я научился мечтать и — о, парадокс! — благодаря тебе же это умение было полностью уничтожено во мне. Но этой зимой все встало на свои места.

Зимой всегда было проще переосмысливать все происходящее. Сейчас вот зима началась, снег и метели. Сейчас вот стало легче. Снег заметает всю горечь и не позволяет возвращаться к ним даже мысленно. И мне становится легко и сладко внутри — как будто кто-то разлил все теплые молочные, смешанные с патокой, реки, которые, замерзая, превращаются в снег, и он летит с неба, такой же сладкий. Я влюблен в свои зимы. В них я всегда счастлив.

Сейчас я смотрю на свои руки, кожу лица и понимаю, что я постарел — но вряд ли стал старше. Или стал. Оценивать все это на данный момент еще сложно. Но сейчас, глядя на свои руки и кожу лица и… — пффф… список бесконечен… Но сейчас я понимаю, что я уже научился многому. Очень многому, М. Сейчас, стоя на краю, образно говоря, я понимаю, что снова зима — это единственное, что может меня спасти, что может утешить и не дать сломаться. И золофт. Я верю в зиму. И мне станет легче. Я уверен. После всего, что пришлось пережить в этом году, хочется обновиться, зализать раны и заполнить пустоту (вернее, шрамы, едва заметные, но все же ноющие и чешущиеся на дождь).

Все будет хорошо!

«Все будет хорошо!» — так мне твердит внутренний голос каждый день. Он у меня мудрый и редко обманывает или подводит меня; другое дело, я не всегда достаточно умен, чтобы ему следовать или хотя бы его слышать. Сейчас вот, например, он меня заставляет поверить в тот факт, что все, что не случается и все, что не происходит, должно быть принято как данность. Неважно, хорошее это что-то или плохое что-то. В любом случае, это хорошо. Здесь же не имеет смысла сравнивать, что у кого-то что-то гораздо хуже, лучше, богаче, беднее, больнее и так далее. Здесь же, главное — это понимание того, что все происходит правильно каким бы неправильным оно не казалось. Можно не признавать этот факт или врать, что это можно признать, в любом случае, факт остается фактом. И чем дольше я не признаю (читай — банально боюсь осознать), тем дольше я буду играть роль все той же бабочки, которая, как последняя конченая идиотка, бьется в стекло окна или, что хуже, кружит вокруг включенной лампочки. Как в первом, так и во втором случае, роль бабочки, во-первых, бессмысленна и, во-вторых, слишком коротка в этом театре абсурда, в этом фрик-шоу.

Хе-хе! А помнишь, как тебя всегда бесило, когда я сравнивал себя с бабочкой, которая своими тоненькими пунцовыми крылышками никак не может пробить твою броню. Тень распятых бабочек на потолке и на стенах. (Самое глупое — это то, что я вообще не осознавал, что эту броню так и не смогу проломить). Может, мы оба с течением времени все переосмыслим (чтобы не писать в сослагательном наклонении) и это поймем. Зуб даю, что мы оба и сейчас уже хотим изменить все, хотим снова быть вместе: я люблю тебя, как и раньше — а может даже и еще сильнее; ты же теперь понимаешь, что тоже любишь меня — и так было всегда. И мы уже всегда будем вместе. Мечты. И мы умеем мечтать.

Да, я бился о твою браню раскаленной лампочки. Бессмысленно. Зимой же бабочек не стало. Не люблю бабочек — а зиму люблю. Люблю зиму со снегом и верю, что этой зимой будут чудеса. Много чудес. Одно из них уже начало случаться: я начинаю отходить от своей болезни и мое сердце снова бьется спокойно. Да, я пообещал слишком дорогую цену, чтобы вылечиться, но оно, уверен, того стоит. Пообещал, что больше не буду любить — и вот оно лечение. В сердце стало легко. В этом, как водится, и проявляется здравый рассудок, против которого ты и я — мы всегда выступали. В мозге больше не происходят магнитные вихри, апокалипсисы, и, конечно же, стало меньше самого ненужного космического мусора, управлять которым все сложнее из-за масштабов загрязнения. То, как сильно я умел любить, даже нельзя сравнить с постоянно растущим объемом мусора. Этот мусор-трэш-шлак наполнял меня до самых краев. Все наше время ты то и делал что мусорил во мне, заполняя меня отходами, отбросами, фекалиями и прочим ненужным хламом. Такая любовь свела меня с ума и развила во мне множество слабых сторон. Страхи. Я видел себя состоящим из миллиона личностей — тоже всегда был безногим и беспомощным. Так, во мне зарождался театр цирковых уродцев — фриков, никогда не познававших ни любви, ни верности, ни тепла. Ты убил во мне меня и создал тени моего счастья, недоступные, непостижимые, угловатые и полумертвые, в виде этих фриков.

Сейчас мой внутренний цирк уродов продолжает — как, впрочем, и раньше — потешать толпу и, значит, я не зря живу. Кроме того, мне кажется, если бы моя жизнь (не только этот год) была бы театром или кинофильмом, а режиссером был бы Бог, то он бы сам себе аплодировал (я уверен!), потому что произвел не что иное как шедевр, пусть он печален и, по-видимому, концовка тоже оставляет желать лучше в плане комичности финала, а все эти языковые приемы (читай — события) и основные составляющие сюжета просто заставляют рукоплескать создателю. Кроме того, можно было получить ни один Оскар или еще какую-то статуэтку за спецэффекты и сюжетную линию. Но самое большое количество Оскаров можно было бы отдать актерам второго плана в этом фильме. (Конечно, лучше назвать их именно актерами второго плана, а не второстепенными или второсортными актерами, например, коими они, по сути, все являются). Главная и самая трагическая роль по достоинству выпала мне.

В этой зиме мне захочется орать, трепетать и сжиматься от неожиданно частых приступов радости. Я уже сейчас, в первой половине декабря, чувствую, как зима плывет во мне, как она течет во мне и цепенеет! Я люблю ее в моих венах и сухожилиях. И писать о ней я тоже люблю. Мне даже часто кажется, что эти маленькие, едва заметные кристаллики текут в моих венах вместо всяких там эритроцитов и других компонентов крови, которые придают ей, венозный, такой удивительный цвет и, что более важно, превосходный вкус. Так театр моих цирковых уродцев поддерживает свою жизнедеятельность, и так я в состоянии хоть как-то существовать — хотя подобное времяпрепровождение сродни экзистенциальной коме. Входи со мной в нее: всегда welcome! Не пожалеешь. Более того, ты всегда сможешь контролировать постоянное повышение моего болевого порога. Так что входи и чувствуй себя как дома. Не бойся, малыш, все будет так, как ты того желаешь.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 72
печатная A5
от 355