электронная
252
печатная A5
389
18+
Олени в открытом космосе

Бесплатный фрагмент - Олени в открытом космосе

Роман

Объем:
236 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0050-6635-0
электронная
от 252
печатная A5
от 389

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

I часть

САША

Он познакомился с Лизонькой давно. И уже давно перестал с ней общаться. Все его воспоминания о ней были отрывочны и смутны: что-то он помнил очень чётко и ясно, что-то казалось ему надуманным и никогда не происходившим на самом деле. Он изо всех сил старался её забыть. Старался забыть своё пре…

Их связывали — по рукам и ногам, непроизвольно сковывали короткие годы начальной школы. Лиза была из тех девочек, которые всех любят. Она не была особенно красивой или хоть сколько-нибудь миленькой: длинная, довольно жиденькая коса русых волос противного мышиного цвета, немного курносый носик и небольшие, невыразительные карие глаза. Нельзя было назвать её уродиной — так, ничего особенного. Да, совсем ничего особенного. Девочки с высоты своих цветных бусиков, заколочек и облупившегося лака на тонких детских ногтях относились к ней снисходительно и благосклонно. Мальчишки — просто и по-свойски: среди других девчонок она выглядела понятной и до примитивности незамысловатой в своих желаниях и мыслях. Она не водила за нос, не смеялась, не капризничала. Словом, в классе Лизу любили.

Должно быть, он был единственным человеком, который презирал Лизоньку. Ему, всегда озлобленному, мнительному и неуверенному в себе слабому мальчику, было непонятно, почему над ним смеются, а Лизу любят — ведь она такая же нескладная и нелепая. Она целует детей на улице и таскает из холодильника котлеты, чтобы скинуть их из окна своей комнаты дворовым собакам. Она распускает нюни из-за какой-нибудь ерунды вроде сломавшегося вдруг карандаша или замечания в дневнике. Она бывает мямлей и тугодумкой. Лизу знают все. Над Лизой посмеиваются, но любят. А он презирает. Он презирает её глупую и никому не нужную доброту и отзывчивость, её наивную способность прощать, рассеянную улыбку и противную жидкую косичку, наконец! Он бесится до изнеможения, до головокружения, только заслышав её голос, её смех.

Он знал, что Лизонька жалела его — честно слово! — но не решалась заговорить. И слава богу! Он растерзал бы её в ту же минуту, если бы хоть раз этот тоненький голосок посмел обратиться к нему. Иногда на уроках, думая, что он занят решением задачи или чтением заданного параграфа из учебника истории и не видит, она оборачивалась со своей второй парты и, близоруко щуря глаза, боязливо и грустно вглядывалась в него. О Лизонька, как ты ошибалась! Он видел. Он знал и чувствовал каждое твоё движение, каждый поворот головы. О, как ненавидел он всё это. Как яростно ему хотелось вскочить с места и запустить в неё побольнее чёрным каучуковым мячиком, который он всегда носил с собой в кармане. Ну что ты щуришься, дура? Смотри в свою тетрадку и жалей своих мерзких куколок. Засыпая вечером и просыпаясь утром, уходя в школу, ужиная с родителями за кухонным столом и бегая с девчонками на переменке. Жалей их, если тебе непременно надо кого-то жалеть.

Как мучительно было досиживать оставшиеся уроки после каждого такого взгляда исподтишка и ждать конца недели и двух блаженнейших выходных без этих жалостливых глаз. И всё же — жгуче тоскливо злиться, но всё-таки ждать, ждать понедельника и дорогу в школу, где наверняка ещё издали он заприметит ненавистный цыпляче-жёлтый ранец и болтающуюся из стороны в сторону жидкую косичку над ним.

ЛИЗА

Лиза лежала на кровати в своей комнате. Она всё ещё жила с мамой и даже не думала что-то менять. У неё были мужчины («Мальчики», — поправила она себя), но все они не вызывали желания сделать решительный шаг: съехаться, пожениться, родить, наконец, ребёнка, а может, и не одного. Лиза поёжилась от этой перспективы.

«Тебе уже 25», — с упрёком подумала она и повторила вслух:

— Двадцать пять.

Мама при каждом удобном случае как бы невзначай замечала: хорошо бы родить первого до 28. Она думала, что посылает дочери ненавязчивый сигнал, но у Лизы, как у Гарри Поттера, проступило уже почти заметное клеймо на лбу: «Успеть до 28».

— Выйду замуж за первого нормального парня, которого встречу. Рожу от него ребёнка. Наверное, мальчика. Буду жить в эмоциональном вакууме с нелюбимым нормальным мужем. Надеюсь, я хотя бы буду его уважать и любить нашего сына, — строила планы Лиза.

— Главное, чтобы он любил тебя, — вставляла мама.

— И успеть до 28, — поддакивала Лиза.

— А может, не все должны выходить замуж и рожать детей? Может, кто-то родился не для этого? — дерзала Лиза в форме вопроса риторического.

— А для чего же? — ядовито отзывалась мать. — Для каких таких свершений ты родилась? В офисе за компьютером по 8 часов в день сидеть?

Да, свершения небольшой величины, признавала Лиза. Правда — зачем она родилась? Живёт без цели и планов. Без огонька живёт — куда кривая выведет. Закончила школу, отучилась в институте, на работу устроилась — за среднюю по городу заработную плату. А для чего это всё? Куда идёт, зачем идёт — об этом Лиза не догадывалась.

— Ты так говоришь просто потому, что нужного человека не встретила. Вот полюбишь — и замуж сразу захочешь, и детей — пообещала Инесса Олеговна.

— Ты же говоришь, главное, чтобы он меня любил, а не я его, — вяло возразила ей дочь. Но это замечание Инесса Олеговна оставила без ответа. Она мечтала, чтобы Лиза встретила наконец достойного мужчину. Если бы Лиза попросила уточнить, кто такой «достойный мужчина», Инесса Олеговна затруднилась бы с пояснениями. Ясно было следующее: мужчина должен быть достойным, покладистым и любить Лизу.

«А может, она не придёт к ней — любовь эта настоящая. Что ж теперь — одной мыкаться? И так ухажёров — не разбежишься. Не поразбрасываешься», — рассуждала Инесса Олеговна, разогревая дочери ужин.

Лизе было 25, но жарить яичницу было её единственным навыком. Ещё получалось варить макароны, но плохо — слипались.

Лиза лежала на кровати и считала, сколько месяцев, недель и дней ей осталось до 28. Выходило успокаивающе много. А на экране компьютера было открыто сообщение от Саши: «Мне кажеться ты ошиблась. Я в Казане родился и живу всю жизнь сдесь».

— Двадцать пять, — снова попробовала Лиза на слух.

САША

Вика быстро положила iPhone на место, когда Саша в ванной опустил руку на рычаг смесителя, и вода мгновенно оборвала свой ход у самых дырочек в лейке душа. Ещё два быстрых движения пальцами — и на экране iPhon’a появилась заставка рабочего стола.

Вика всегда отправляла Сашу в душ перед сном и, оставшись наедине с его смартфоном, без зазрения совести проверяла все Сашины переписки за день. Опять эта Лиза. Её даже нет в списке Сашиных друзей — и это ещё больше настораживало Вику. Симпатичная. Миловидное лицо в круглых очках, волосы ниже плеч — русые с шоколадным отливом. Аккуратный, чуть вздёрнутый носик, нежный овал лица. Разве что губы немного тонковаты и фигура не очень выразительная — хотя стройная, изящная. Привлекательная девушка. Вика изучила все её фотографии в открытом доступе — всего четыре.

Она писала Саше время от времени, не каждый день. Сперва Саша отвечал ей — мол, вы меня перепутали, я живу в другом городе и с вами в школе никогда не учился. Но она не унималась: написывала ему — и так, будто вела диалог, хотя Саша давно уже не отвечал. По крайней мере, его ответов не было в истории переписки, и Вика подозревала, что свои сообщения Лизе Саша просто удаляет — чтобы Вика случайно не прочла. С другой стороны, если бы Саша не хотел оставлять следов, он удалил бы и Лизины сообщения тоже.

Вика со вздохом откинулась на подушку. Сделать вид, будто уже спит? Или прижать его к стенке прямо сейчас — на пороге ванной? Сегодня эта Лиза написала Саше: «Я даже не знаю. Можно попробовать. Может, в кафетерии, где мы ели мороженое после уроков? Когда тебе удобно?»

Он пригласил её на свидание. Дверь ванной отворилась, и Вика быстро закрыла глаза, оставшись в нелепой полусидячей позе. Но Саша не заметил её наивной уловки.

— Слушай, я хочу с тобой посоветоваться, — проговорил он, выходя из ванной комнаты. Вика приоткрыла один глаз — Саша был абсолютно голый. Полотенце в руках. — Только ты не психуй.

Он остервенело протёр волосы.

— Ну, — подбодрила его Вика, с облегчением открывая глаза и вытягивая ноги.

— Мне тут пишет одна девчонка, — Саша осторожно взглянул на Вику — она смотрела на него в упор — и продолжил, — кажется, она не в себе.

— В смысле?

— Ну, она сначала написала мне, типа мы вместе учились в школе. Помнишь меня? Но фишка в том, что нифига я с ней не учился. Она вообще из какого-то зажопинска, где я ни разу не был.

Саша проверил, какое впечатление произвёл его рассказ на Вику. Она слушала и молчала — ждала продолжения.

— Короче, я ей это всё написал — что не учился с ней. И она меня, наверное, перепутала. Но она продолжает.

— Что продолжает? — Ободряюще вставила Вика. Саша посмотрел сквозь неё, сосредоточенно кусая щёку.

— Санёчек, — позвала девушка, прерывая череду его мыслей.

— А? Да она игнорит мои ответы и продолжает писать.

Саша порылся в ящике комода и вытащил уже не новые вытянутые трусы.

— Не спеши, — Вика многозначительно указала на них пальцем.

Откинувшись на подушку после недолгого, но страстного секса, Вика ощутила глубокое удовлетворение. То, что Саша сам заговорил об этой Лизе, которая не давала Вике покоя уже две или три недели, взбудоражило её: сейчас. Саша должен был сделать это прямо сейчас. И он это сделал. Покурить бы. Двухтонный якорь, от которого Вика мучительно пыталась избавиться уже полгода — покурить после секса, поставив тлеющим кончиком тонкой минтоловой сигареты восклицательный знак вместо точки.

— Ну, так что там с этой девчонкой? — Вика непринуждённо теребила Сашины волосы за ушами, наблюдая, как медленно понимание всплывает из глубины его сознания и растерянное лицо трогает мысль.

— На чём я остановился?

— Что она игнорит.

— Ну да. Игнорит мои ответы, продолжает писать. Там уже, блин, разговор с самой собой у неё получается. Мне даже как-то стрёмно. Девушка явно не в себе. Я подумал, может, через друзей найти её родителей или других родственников, сообщить им.

— Да может, они знают, что она шизофреничка, — зевнув заметила Вика.

— Может, знают, а может, нет.

— Забань её, — посоветовала девушка, придвинувшись поближе к любимому, обняла и тут же заснула спокойным уверенным сном.

Саша лежал, обдумывая её предложение, потом выключил свет и тоже заснул. Он так и не придумал, как поступить, чтобы каждый сказал: «Он сделал правильно». Между тем, это было главное внутреннее стремление Саши — всеобщее признание того, что он, Саша Виноградов, выбрал единственно верное решение.

ЛИЗА

Лиза сидела за рабочим столом, уткнувшись лицом в руки. Рабочий день уже завершался, оставалось дотерпеть в офисе каких-то 1,5 часа. И можно будет выйти на свежий воздух — под этот холодный моросящий дождь. В промозглый сырой октябрь. Взбодриться. Освежить голову. Понять — зачем. Зачем она ведёт себя, как шизофреничка, как ненормальная баба. Как Сашина мама, которая отказалась, отринула от себя реальную жизнь, когда от неё ушёл муж. Должно быть, она его очень любила. А может, банальная предрасположенность. Неужели у неё, 25-летней Лизы Ялиной, оторвало крышу? Очевидно так, если она написывает незнакомому парню.

«А ведь похож», — не удержалась и подумала Лиза, как бы оправдывая своё поведение. Именно таким в её представлении должен был быть сейчас Саша, если бы ему было 25.

Она занималась разными формами душевного мазохизма. Самое невинное — поиск «ВКонтакте» Александров Виноградовых и просмотр их фотографий. Вариантов — пруд пруди. Имя было распространённым — Лизе приходилось только ограничивать поиск по возрастному показателю.

Все эти Саши были совершенно не теми, кого она искала. Она просматривала десятки профилей и сотни фотографий, удивляясь, как легко люди афишируют свою жизнь. Саши были красивыми и не очень, худыми, толстыми, спортивными, с пивом, со сноубордом, с символикой любимой спортивной команды. Лиза перебирала их с холодным любопытством, словно карточки в библиотечном каталоге. Пока не нашла этого — из Казани. Сто сорой восьмой по счёту? Она, конечно, не считала.

Полночи она изучала его профиль, читала стену, смотрела фотографии на странице его девушки. Да, этот был чертовски похож — и Лиза написала ему. Зачем. Он ответил, объяснил, что, мол, ошиблась. Славный глупый малыш — не ошиблась: она мечатала перекромсать жизнь, изменить историю, как герой американского блокбастера.

Отсидев положенные полтора часа, Лиза вышла на улицу и направилась в сторону автобусной остановки. На перекрёстке её нагнал инженер компьютерных сетей Серёжа Чаинов.

— Лизок, давай подвезу, — весело прокричал Серёжа, приспустив стекло со стороны пассажирского сидения.

— Спасибо, Серёж, я прогуляюсь.

— Так дождь же. Или ты решила простудиться, чтобы на работу не ходить? — Серёжа быстро взглянул на светофор. Там всё ещё горел «красный».

— Вроде того, — вяло ответила Лиза и поплыла мимо лобового стекла Серёжиной Mazda на другую сторону дороги.

«Вот стерва», — подумал Серёжа, мягко касаясь педали газа, и мысли его тут же обратились к подрезавшему его водителю Pegout.

Серёжа обхаживал Лизу с её первого рабочего дня — то есть примерно полгода. Но Лиза оставалась глуха к его ухаживаниям. Впрочем, инженер Чаинов не слишком настаивал: заглядывал в её закуток — поздороваться, иногда подсаживался на обеде и добавился в друзья «ВКонтакте», ограничившись лайком аватарки. Лиза не догадывалась, что этими поверхностными поглаживаниями Чаинов выражает свою симпатию и заинтересованность.

Она шла под дождём в итальянских ботинках из тонкой кожи, которые теперь, должно быть, придётся выбросить. Недолго она их поносила — один сезон. Но Лизе было не до дорогих ботинок, хотя она понимала, что пожалеет о своей небережливости, когда схлынет этот приступ потерянности и тоски.

Она зашла в магазин натуральной косметики и взяла на вечер черничную маску «антистресс», как будто маска для лица была именно тем, что поможет ей сегодня.

САША

Саша рос болезненно-самолюбивым и задиристым мальчиком. В классе его не любили и относились с брезгливым пренебрежением, а порой даже со злобой. Его не приглашали побегать на перемене или поиграть в солдатиков, подоставать девчонок или покидаться друг в друга тряпкой. И как-то так случилось, что и за партой Саша сидел один. После уроков он старался незаметно уйти, чтобы мальчишки из его класса от нечего делать не накинулись помутузить его всей гурьбой. Иногда к ним присоединялись ребята из параллельных классов, и тогда — держись: каждому хотелось хоть раз пихнуть или ткнуть его покрепче, а если повезёт — ударить в лицо или сбить с ног; все возбуждённо кричали и тянули Сашу то в одну, то в другую сторону, пока он, наконец, выбившись из сил, не валился на землю. Тут уж кто-нибудь энергично добавлял ему напоследок носком ботинка, и все удовлетворённо расходились по домам. Саша лежал на земле и глядел на шагающие мимо него чёрные-коричневые-красные туфельки и ботиночки девочек, тонкие журавлиные ножки в белых колготочках, вырастающие из этих ботинок, слушал их писклявые, по-детски неустойчивые голоса и униженно надеялся, что хоть кто-то заметит его, склонится и спросит наивно и строго: «Мальчик, ты зачем на земле лежишь? Она ведь сырая, — подождёт немного, чтобы удостовериться, что этого мало, и добавит, — встань, а то простудишься». Но девочки шли мимо. Они привыкли не замечать его тщедушное тельце, бестолково распластанное на вытоптанном газоне школьного двора. Саша лежал ещё немного, потом вставал и прямо так, не отряхиваясь, плёлся вперёд, в сторону, если бы мог — плёлся бы вверх, но только не назад, не в школу.

Да уж, ничего весёлого в этой школе не было. И всё-таки лучше, чем дома.

Саша возвращался домой поздно. Часами после уроков он шатался по городу, неловко волоча за собой мешок со сменкой, лазил по стройкам и подвалам или просто сидел в своём дворе, отбивая прутиком по краю скамейки незатейливые ритмы, рождавшиеся в его голове. Саша не спешил домой. Он сидел так — беспутно и долго, — пока вдалеке не появлялась мама. Её унылый чёрный платок, туго повязанный на голове, безлико и медленно петлял между белыми новостройками. Саша лениво вставал со скамьи и шёл к подъезду. Он успевал подняться на третий этаж, переодеться и помыть руки, прежде чем мёртвую тишину квартиры прорывал треск вставленного в замочную скважину ключа. Мама входила, сурово шелестя длинной юбкой. Она молчала: то ли была уверена, что сын дома, и не требовала подтверждений, то ли ей было всё равно. Она молчала, и Саша с ужасом чувствовал, как с каждой секундой мама, безмолвная и чёрная, приближается к нему, петляет по узкому коридору к комнате — вслед за своим платком. Он втискивался спиной в холодную батарею, сидя напротив раскрытой двери в коридор, и безвольно опускал руки и ноги на пол, позволяя страху беспрепятственно прокатиться волной по всему телу и отхлынуть обратно к самой макушке. Глубокий вдох через нос и долгий выдох ртом — так учила мама. Кружится голова, или тошнит, или просто страшно — глубокий вдох и долгий выдох. И когда сил дышать уже не оставалось, в дверях появлялась она. Саша ждал напряжённо и давно, и всё равно всякий раз зажмуривался от неожиданности. Он зажмуривался лишь на секундочку, давая себе время смириться со своим разочарованием: да, она всё-таки пришла, это — она, и она всё та же.

В руке у мамы был пакет — вещи. Она снова принесла ему эти мерзкие обноски от сердобольных мамаш с их сынишками-переростками. Может быть, здесь есть рубашки Вовки Невидалого, который разбил ему сегодня губу в общей драке: вон он как вымахал за последний месяц, и рубашечка, небось, мала стала. Неужели она действительно хочет, чтобы он надел её завтра в школу? Чтобы Вова, а вслед за ним и весь класс наконец прознали, что Саша носит одежду с чужого плеча. О да, она хочет. Да ей плевать, для каких насмешек и издевательств она даёт повод своими бесконечными поберушками.

Мама опустилась на стул и положила пакет себе на колени.

— Александр, ты приготовил уроки?

— Да.

— Хорошо. Я верю тебе. Ты ведь знаешь, что хорошие и послушные мальчики не должны врать. А вруны и проказники…

— … будут гореть в геенне огненной, — сколько раз он это уже слышал. — Да, я знаю, мама.

— Молодец. Тогда покушаем, помолимся и ляжем спать, — она смотрела в окно прямо над Сашиной головой, и её обескровевшие губы едва заметно шевелились, не выпуская никакого звука. Но Саша не пытался разобрать её слова: это были всего лишь слова, а он наперёд — всем своим маленьким тельцем, всем своим мутным сознанием — знал, что готовит ему этот вечер.

Мама ушла на кухню, погремела немного посудой, пошумела краном и затихла. Значит, ужин готов: четыре аккуратно порезанных огурца и два помидора с солью и растительным маслом. Без хлеба. Чтобы чувство голода не отпускало ни на минуту: от сытости дурные мысли в голову лезут и поддаться искушению так легко. После ужина — обливания холодной водой: надо по мере сил истязать свою плоть — ведь сатана рядом, он не дремлет. Когда мама обливала Сашу холодной водой в первый раз, он бегал по ванной, стараясь увернуться от тазика, и заливисто визжал. Но мама больно дёрнула за руку, заставляя стоять смирно, и зло посмотрела пустыми глазами:

— Хватит верещать. Стой на месте.

Саша встал. Вода текла от темечка к плечам и ниже — до самых пяток, где-то у закрытых глаз смешиваясь с горячими слезами. Это было давно. Теперь Саша был достаточно взрослым мальчиком, чтобы обливаться самому. Не обливаться, а стоять под холодным душем. Он стоял так ровно две минуты, не закрывая глаза и без слёз, только часто-часто моргал, стараясь усмирить нервно дёргающееся нижнее веко на правом глазу. Потом он чистил — чтобы потянуть время — или не чистил — зачем тянуть, если избежать этого всё равно не удастся — зубы и выходил к вечерней молитве. Мама выключала в комнате свет и, взяв со стола толстый красный молитвенник, тяжело опускалась на колени перед иконами, безмолвно приглашая за собой Сашу. Саша медлил какое-то время, делал вид, что ещё не вытер волосы или запутался в своей оранжевой махровой пижаме, и, наконец, когда он чувствовал, что ещё секунда — и он получит спокойный сильный подзатыльник — такой, что у него зазвенит в голове, Саша нехотя брал свой маленький синий молитвослов и опускался рядом. Отрешись. Отрешись от всего, происходящего с тобой. Это кончится. Когда-нибудь это кончится.

Молитвы читал Саша — только так мама могла быть уверена, что он произнёс каждое назначенное ему слово. В комнате было темно — только свет от лампады. Семь минут напряженного вчитывания — и всё начинало сливаться в одну бесформенную массу. Но Саше не нужен был свет: слово за словом, буква за буквой он знал всё наизусть. Время от времени мама давала ему передышку и читала две или три молитвы, а порой — даже целый акафист сама. Иногда Саша выныривал из своего бессознательного бормотания и быстро подсчитывал в уме, сколько страниц ещё осталось. Да, с такой арифметикой у него было всё в порядке. И когда оказывалось, что через четыре или три страницы — конец, ему хотелось оттарабанить всё зараз, на одном дыхании, вскочить на ноги, которые невозможно ныли последние полчаса, захлопнуть ненавистную книгу и отшвырнуть её вон… Но он терпел, неимоверным усилием воли он заставлял себя стоять и читать как можно медленнее и чётче. Его даже потряхивало от желания заорать и забиться в истерике и скручивало живот от страха: если он сорвётся, мама заставит перечитывать эти самые страницы несколько раз. Когда Саше уже начинало казаться, что ещё одно только слово — и он потеряет сознание, всё заканчивалось.

Саша знал, что ночью у него снова будет сводить ноги, если он не разомнёт их после долгого стояния на коленях, но у него едва хватало сил доползти до старого продавленного дивана и забиться под одеяло. Утром рано вставать. Утром — утренние молитвы. Хорошо, что мама не ложилась спать сразу. Ему не нравилось просыпаться по ночам от её стонов и криков (она говорила, что во сне её искушают бесы и что, если он не будет слушаться, они станут искушать и его), поэтому, засыпая, Саше хотелось знать, что сейчас он один. Саша сворачивался калачиком, крепко прижав в груди ноющие колени, и, засыпая, вспоминал о том времени, когда…

Он вспоминал мамин васильковый сарафан, который она любила больше всех остальных своих нарядов. Мама купила его в то самое лето — последнее их общее лето. Что-то уже начинало расклеиваться и распадаться. Порой мама чувствовала себя неуверенно и пусто. Но стоило ей надеть свой волшебный сарафан, достать из шкафа бирюзовые туфельки на невысоком тонком каблучке, накрасить губы красной помадой — одним словом, стоило ей почувствовать себя красивой, и в её разбитом сердце снова появлялся слабый вкус к жизни. Саша знал, что красивую маму с красными губами нельзя целовать, чтобы ненароком не спугнуть эту скромную иллюзию благополучия. Ей необходимо было побыть красивой ещё чуть-чуть, хотя бы до вечера — набраться сил и веры в себя. Надо немножко подождать: она придёт домой, снимет свой сарафан, сотрёт помаду — и тогда с охотой даст приласкаться к себе, безнаказанно и нежно. И даже чмокнет дважды в макушку своими бледными сухими губами. Она прижмётся к нему и, может быть, тихонько поплачет. Ничего страшного. Пусть плачет — только не отпускает его и, прижавшись мокрым лицом к его животу, горячо дышит в самый пупок.

ЛИЗА

Она сидела в старом кафетерии рядом с магазином «Эвредика» и смаковала шарик пломбира. Как и раньше — из высокой стеклянной пиалки, с вишнёвым сиропом и шоколадной крошкой. У Лизы была назначена встреча с Сашей. Но она не ждала его. Тот, виртуальный, Саша не придёт — он живёт в Казани вместе со своей красоткой Викторией и вряд ли прилетит ради встречи с какой-то шизонутой псевдоодноклассницей. И к лучшему — что бы Лиза делала с ним тут.

А её Саша уже никуда никогда не придёт. Но Лиза не была на его похоронах и даже на могилу ни разу не пришла, а потому оставляла за собой моральное право не считаться с его смертью.

Зачёрпывая ложечкой мороженое, она вспоминала, как после уроков они иногда приходили сюда и брали по одному шарику. Саша любил крем-брюле, а Лиза брала шоколадное или клубничное — по настроению.

— Все мальчики любят крем-брюле, — говорила она Саше.

— Почему это? — рассеянно отвечал он, ковыряя ложечкой маленький шарик в вазочке. Она аккуратно отправляла в рот ложечку мороженого, ждала, когда она подтает, обсасывала, смаковала и лишь потом поясняла:

— Папа и Дима тоже всегда берут крем-брюле.

— М-м-м, — небрежно тянул в ответ Саша.

— А девочки любят шоколадное, — добавляла Лиза. — Мама любит и я.

Почему это. Лиза неспеша отправила в рот ложечку клубничного — пососала, посмаковала. Она прокручивала в голове тот самый диалог. Таким, каким себе его представляла.

«Почему это? Почему все мальчики любят крем-брюле? С чего я вообще это взяла?»

Тогда они брали по одному шарику на деньги, которые удалось Лизе сэкономить. Иногда она тайком брала у мамы из кошелька 20 рублей. Сегодня 20 и завтра 20 — и вот уже можно сходить с Сашей в кафе-мороженое. «Воровала, — кратко резюмировала Лиза и почувствовала зудящий стыд. — Прости, мама». Всё, больше расчёсывать нельзя: всё равно это уже не изменить. «Воровала», — как отголосок долетел до её сознания собственный упрёк. «Ради Саши», — попыталась она оправдаться и снова мысленного скомандовала себе: «Не расчёсывай болячку!»

— Девушка, вы не меня ждёте?

От неожиданности Лиза резко откинулась на спинку стула, ударив коленями о низкий столик. Вазочка с мороженым опасно подпрыгнула, зазвенела ложка.

— Нет! — Испуганно рявкнула она в ответ, глядя на подошедшего к ней молодого человека.

— Простите, я не хотел вас напугать, — он предупредительно выставил вперёд ладонь с растопыренными пальцами, словно пытался удержать на месте Лизу, стол и вазочку. Высокий, спортивный, светлые глаза и прямой нос, пухлые губы.

«Симпатичный», — констатировала Лиза, недовольно глядя на него. Молодой человек помедлил, ожидая, вдруг злобная горгулья обернётся прекрасной принцессой. Но девушка усердно отправляла лишь один сигнал: «Пошёл вон!»

Лиза быстро доела мороженое, раздражённо морщась. Весь кайф сломал. «Вот кретин», — диагностировала она, тайком разглядывая симпатичного молодого человека: он сел за дальний столик и увлечённо разглядывал что-то на экране своего смартфона — уже забыл о неудачной попытке познакомиться, да и о Лизе вообще. Это неприятно ущипнуло.

«Самоуверенный кретин», — поправила Лиза саму себя. Она выскочила из кафе — и снова под дождь. Но сегодня мелкий затяжной дождь раздражал. Лиза забыла и думать о Саше и их воображаемом свидании. Да и настроение было не страдальческим. В голове был тот — из кафешки. Он нахально подпрыгивал в такт Лизиным шагам, словно чёрт из табакерки.

Через неделю в это же время Лиза стояла в вестибюле галереи, ждала Маринку, которая как обычно опаздывала. Каждый раз, собираясь на встречу с подругой, Лиза давала себе установку: на полчаса позже — минимум. Но выходила всё равно вовремя — Лиза болела хронической пунктуальностью. С неизбежными минутами ожидания её примиряла электронная книга, которую Марина подарила ей на прошлый день рождения. «Чтобы было не так скучно меня ждать, пупсик», — пояснялось в поздравительной открытке. Однажды Маринка опоздала на полтора часа — и всё это время писала в Whats’App:

Извини, долго косы плела.

Да блин, ещё колготки одевать — целая эпопея.

Надо с шапкой уладить вопрос.

Выхожу!

Сначала к родителям закину быстро!!!

Стою на светофоре. 10 мин!

Блин, два козла притёрлись. Пробка (злой смайл).

Подхожу.

Вот и сейчас Лиза услышала привычный стук упавшего сообщения: «Лечу к тебе». Она убрала смартфон обратно в сумочку и вернулась к Стейнбеку.

— Я же говорил вам, прекрасная горгулья, что меня ждёте, — раздалось у Лизы прямо над ухом. Она звонко цокнула каблуками о мраморный пол, словно породистая лошадь после прыжка — перед Лизой стоял чёрт из табакерки.

— А, это вы. Опять, — Лиза всем лицом подчеркнула последнее слово.

— Я вижу, вы сегодня в добром расположении духа. Что это? Уже насосались чьей-то крови?

— Нахал, — констатировала Лиза и не смогла сдержать улыбку.

Марина опоздала всего на полчаса: сегодня получилось собраться гораздо быстрее — Костя помог. Она влетела в вестибюль, разматывая на ходу шарф и расстёгивая куртку. Лизы не было. Марина бегала по галерее, разглядывая не фотографии, сделанные в затопленном Крымске, а людей, разглядывающих фотографии. Но идентифицировать Лизу не получалось.

«Может, она волосы покрасила и подстриглась, а мне не сказала, чтобы сюрприз сделать?» — наконец, с отчаянием предположила Марина. И тут заметила сообщение в Whats’App: «Я ушла. Потом всё объясню. Целую».

МАРИНА

Марина с облегчением вышла из галереи и безвольно побрела вперёд. У неё было часа два свободного времени: редкая удача, спасибо, Лизок. Удивительно, как хорошо у неё получалось носить маску спокойствия и благополучия: нигде не сползало, не отслаивалось. Привычным жестом она умела натягивать её на лицо за долю секунды, и лишь Костя периодически о чём-то догадывался, замечая, как из-под тонкой хлипкой материи порой просвечивает гримаса Марининого безумия. Но это недоразумение быстро исправляла таблетка феназепама.

Конечно, она не была безумна в строгом смысле этого слова (если у слова «безумие» может быть строгий смысл), но что-то неладное творилось с ней уже давно. В 16 она умело приводила себя в чувство с помощью старой бритвы, запрятанной среди баночек и шампуней в ванной. Длинные рукава — и даже родители не замечали порезы на её белых тонких руках. Главное — не подбираться близко к запястью.

Марина никогда не хотела покончить с собой — не стремилась и не пробовала, — но физическая боль приводила в форму лучше любого допинга. Иногда земля уходила у неё из-под ног: когда ей казалось, что она теряет остатки самообладания и контроля — Марина осторожно трогала лезвием нежную кожу на своём лице. Немножко. Чуть-чуть. Чтобы родители могли поверить, что это случайная царапина. Нелепость. Неаккуратность.

Баловалась в ранках разумного.

Этот способ уже не работал. Впрочем, Марина давно не проверяла его в деле: лезвие сменили таблетки — работали незаметно и без ненужного надрыва.

Она заскочила в Mc’Donald’s за кофе. Противный, но ей было всё равно.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 252
печатная A5
от 389