электронная
119
печатная A5
360
18+
Океан мерзостей

Бесплатный фрагмент - Океан мерзостей

Объем:
162 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0050-0677-6
электронная
от 119
печатная A5
от 360

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

В этой книге все было мною рассчитано и письма размещены в строгой последовательности, чтобы дать возможность читателю быть постепенно введену в то, что теперь для него дико и непонятно. Связь разорвана. Книга вышла какой-то оглодыш…

Н. Гоголь

ПРЕДИСЛОВИЕ

Дорогой юный читатель!

Вот ты и держишь в руках книжечку из двадцати рассказов. Эти рассказы на самом деле почти что сказки. Правда, обычно ведь в сказках рассказывается о том, что случилось давным-давно, в незапамятные времена. А тут почти всё происходит в наши дни. Поэтому эти рассказы-сказки такие необычные. В сказках дело чаще всего происходит в каком-нибудь заколдованном тридевятом царстве. А тут почти все чудеса творятся в хорошо знакомых каждому московскому мальчику и девочке уголках Москвы — на Красной площади, в Замоскворечье, на Комсомольской площади. Даже врата ада находятся где-то поблизости от читателя — на Новом Арбате. Чудес, кстати, в этой книжице много. Самое интересное, что происходят они с совсем обыкновенными людьми — продавцами шаурмы, врачами, блогерами, певицами, профессорами евгеники, сутенёрами. И чего только там с ними не происходит! Тётя превращается в огромную матку, а гинеколог попадает под электричку, после чего летает по всему городу… Блогер становится наркоманом и чудом избегает плена каннибалов, а учёного в благодарность за его труды расстреливают… Вот, оказывается, какие удивительные истории творились на белом свете совсем ещё недавно. Странно только, что никто этого не замечал. Никто, кроме одного замечательного русского писателя, автора этих рассказов, — никто, кроме меня.

ОДИН ДЕНЬ ИВАНА АНДРЕЕВИЧА

Я судорожно пытался заснуть; обрывки воспоминаний минувшего дня мешали мне сделать это; я не жалуюсь на жизнь — но все мы живём в тюрьме своих чувств. Стоило только задремать, как мне позвонили. Срочный вызов. У Нади — колики; резонно было бы предположить, что причиной их был менструальный синдром. Занятно быть врачом по вызову!

Надя — моя подруга. Жили мы по-соседству. Встретила она меня на пороге своей маленькой, уютной, разукрашенной и будто бы кукольной квартиры отчего-то в платье.

— Надя, платье-то у тебя какое красивое!

— Да какое, к чёрту, платье! Я умираю, Иван Андреевич!

Я выслушал жалобы милой мне пациентки и дал припасённого с собой анальгину. По такому клиническому случаю можно было меня и не вызывать; но, во-первых, Надя не дружила с таблетками, и, во-вторых, важен был психологический момент.

Надин высокий лобик был покрыт испариной. У неё были типичные при менструации боли плюс жар. Я взял её за руку — и она успокоилась.

— Давно не спала?

— Сутки.

А всё из-за отсутствия в её жизни работы. Надя — художник. По-крайней мере, она так про себя думает; в нашу эпоху считается хорошим тоном скрывать отсутствие цели и дела за ширмою творческих наклонностей. У Нади небольшой рост, маленького размера ступни и кисти; она кругленькая, кудрявая и большеглазая. Есть в ней что-то милое.

Я собирался уж было уйти, но она кивком головы напомнила мне о существовании в её комнате диване. Я разделся и лёг с краешку.

— Ложись ближе.

Я покорно подвинулся. По-своему я был рад тому, что, учитывая её состояние, у нас ничего не будет, ведь я относился к ней с большой нежностью. Да и плюс к тому я по жизни притомился. Суета сует и томление духа! Однажды, с всё той же Надей, мы устроили психоделическую вечеринку в духе времён фестиваля Вудсток и взахлёб читали Библию вслух. Та строчка из Экклезиаста глубоко впечаталась мне в извилины.

Давненько я не был у Нади в кровати! До того дня бывал чаще — мы задрёмывали рядом, утомлённые шестичасовыми беседами о судьбах всего цивилизованного мира и Украины или же моя подруга была слишком пьяна, чтобы встать и закрыть за мной дверь. А, может, нам просто жизненно необходимо было тепло. Потом у неё появился мальчик — какое-то совершенно бесполезное существо из клана подмосковной урлы — и я перестал бывать гостем. Я всё понял; обижаться не имело смысла: всё же мы были скорее друзьями, пускай что и с проникновенностью встреч… порою даже непристойной проникновенностью… конечно же, мы были только друзьями. Участия в её приключениях я не принимал. Мальчик спустя какое-то время куда-то делся, и я снова стал бывать гостем; Надя первое время серьёзно переживал из-за разрыва; я утешал её, а она целовала мне руки; я и в самом деле был рад ей помочь, она была милой и доброй; мне и в правду было особливо хорошо в Надином кукольном домике среди её мягких кошачьих жестов и разговоров шёпотом.

Надя задремала. Я вскорости тоже. За ушедший вечер я утомился — была долгая смена в женской консультации, где я проходил тогда практику, плюс к тому яркая в эмоциональном плане встреча с Алисой.

Алиса — совсем мне то, что Надя, они совершенно разные. Между ними десять лет разницы: Надя моложе меня, а Алиса — старше. Надя — голубоглазая, а Алиса — кареокая с левантийским разрезом; Надя из недавно приехавших покорителей столицы, а Алиса — потомственная москвичка; Надя нежная, а Алиса — темпераментная; у Нади — грудь, а у Алисы — бёдра.

С Алисой мы сидели на скамейке твербула — Тверского бульвара — типичного места сборищ высокопочтенных заднепроходцев и глубокоуважаемых ковырялок. Нам было куда пойти, но приятно было оттягивать возможность более близкого знакомства напотом; хотя, в то же время, мы оба испытывали с первой нашей встречи странное чувство: будто бы уже давно знакомы и пережили вместе многое — и даже, тогда ещё совершенные незнакомцы, мы подумывали пожениться. Разве что я хорошо к ней относился и, прямо скажу, рассчитывал на приятный досуг с ней — мне не хватало воли сообщить ей, что совершенно не стоит строить на хлипком фундаменте моей личности многоэтажный дом серьёзный планов.

Я сетовал в разговоре на твербуле, что мне тяжело даётся общение со сверстниками. Алиса говорила, что у меня очки и волнистые волосы и в связи с этим я могу всех слать к чёрту. Затем целовала меня. Её поцелуи были хороши, хоть и было душно.

— Я тоже живая, — говорила Алиса, урезонивая и себя и меня. Далее мы шли порознь.

— У тебя красивая родинка на верхней губе, Иван Андреевич.

Я тоже многое мог ей наговорить из разряда комплиментов; она действительно мне оправданно нравилась, была в ней порода, был в ней класс; но как женщина старше меня она знала себе цену. Комплименты могли бы быть излишними. Алиса была человеком интеллектуального круга; её эстетичность проявлялась во всём — от жестов до оборотов речи; я уверен, что если бы мы тогда с ней съехались, то я бы быстро деградировал — я даже не смог бы с нею спать, не то что работать, — лишь только наблюдал бы за нею. Отправляясь в ту ночь на боковую, я прокручивал в голове нашу с Алисой встречу, мысленно жадно цепляясь за каждую мелочь: с мелочностью человека, ворующего окурки, вглядывался я в свою жизнь. Но потом позвонила мне Надя…

Надя проснулась и я вослед за ней. Она выпростала руку из-под одеяла. Рука замёрзла. Я прикрыл её своей. Ленивые спросонья, мы обнимались; ей стало ощутимо лучше; колики прошли, как с белых яблонь дым. Как обычно поутру мне хотелось курить и материться. Но была ведь нежность — редкий товар в магазине моих дней. Была в Наде доброта, была в ней ласковость. И я улыбался.

— Ну всё. Не сюсюкай со мной, — попросила девочка, для порядку возводя между нами дистанцию; наверное, я хорош был в роли целебной игрушки, но подругам показывать меня она бы постеснялась: я не имел привычки демонстрировать маскулинность, называя любовниц шкурами и сучками, как сейчас принято.

Надя, ещё не вполне проснувшаяся, достала свой телефон новости читать.

— Представляешь, укрофашисты Славянск взяли!

— Вот суки, — только и нашёл я, что ответить.

Сели завтракать. Надя приготовила что-то вроде фруктовой каши. Каша была хороша.

— Спасибо, Иван Андреевич! Ты меня спас, родной.

— Это тебе спасибо! Мне не за что.

— Я хочу тебя наградить. Хочешь косячок?

— Нет, спасибо. Мне к пациенткам ещё.

— Может быть, дорожку?

— Пожалуй, откажусь.

— Ты, главное, кушай — кушай!

Она испытывала ко мне что-то вроде материнского инстинкта; мне тоже по-братски перманентно хотелось о ней позаботиться.

— Я подамся, Надя. Мне пора в женскую консультацию.

— Вечером заскочишь ко мне после работы?

— Я постараюсь. Я позвоню.

Фруктовая каша была действительно хороша, но мой организм отчего-то не воспринимал всё сладкое. Быть может, мне чисто эмоционально-эмпатийно передались токсикозы моих пациенток. Принимаю гестоз на себя! У метро меня вырвало. Иисус Христос страдал и Иван Андреевич страдает вослед за ним, как и все мы страдаем, страдаем страдой жизни; вся жизнь — страдание, но в этом и радость от жизни. Неуверенность в членах и спонтанная рвота — вот что преследовало меня всю жизнь. Меня тошнило от жизни, как от сладкого — будто бы выворачивало наизнанку от вида мимо проходящих мнимо счастливых очередных покорителей столицы и их улыбочек; они все успешно забыли, что их жизни — лишь тень от билборда рекламы очередного супермаркета. Я стал писать и думать о людях плохо лишь из-за того, что всегда верил в людей и ждал от них большего. Однажды мне сказали, что мой цинизм оттого, что я мало верю в Бога; я же ответил, что мой цинизм оттого, что я, к сожалению, слишком верю в человека. Но человек меня как социальное явление лишь разочаровывает. Я ненавидел людей, потому что мне их было жаль — я видел в глубине каждого из прохожих нераспустившийся бутон гениальности, а на поверхности оказывалось лишь поминутное бестолковое желание есть — не до состояния сытости, а до переедания, до пресыщения. Je connais les genes: tout ce qui ne concerne pas directement leurs propres, leur estomatic, n’existe tout simplement pas pour eux! Все они хотели больше жрать — наверное, лишь для того, чтобы больше срать…

Началась смена. Сей длинный выводок, сей список журавлиный… Я список поступлений прочёл до середины. Были разные женщины: от беременных до тех, которым лучше бы к венерологу. Большинство же приходило просто так: а вдруг что-нибудь? Точно так же с пресловутым «а вдруг что-нибудь?» многие девушки и женщины одеваются и ведут себя подчёркнуто вызывающе, даже зная, что в этот вечер их ничего точно не ждёт… всё равно большинство из них отчаянно надеются переночевать хоть с кем-нибудь… а ведь может быть и муж, и ребёнок дома — но всё равно, вопрос «а вдруг что-нибудь с кем-нибудь?» главенствует в их жизнях.

В тот день была на приёме одна интересная пациентка, похожая на Ренату Литвинову — если быть точным, на Ренату Литвинову после лоботомии. Гримасы, ужимки и ярко красная помада наличествовали. «Рената» прошла в кресло за ширму и поинтересовалась у меня, пока я оформлял её амбулаторную карту с номером Щ-854, где у нас можно разжиться пелёнкою. Не дожидаясь ответа, она выглянула из-за ширмы, уже ниже пояса раздетая, и зашагала по кабинету, отважно ступая по сорному полу ступнями с красным лаком на ногтях смешно посаженных пальчиков. Когда осмотр был закончен, а «Рената» удосужилась одеться, она постучала своим красным маникюром по моему плечу и сказала, что я, стало быть, буду хорошим доктором, разве что худой я очень.

— Вы, Иван Андреевич, наверное, красное вино предпочитаете? — спросила она меня зачем-то. Я мог бы ей ответить, что меня, любителя выпить, латентного, так сказать, алкаша, последнее время и алкоголь отчего-то особенно не интересует; дни стали тусклы полностью кроме мыслей о Родине; и даже как-то мне даже безразличен вопрос пола; интерес к женщинам немного охладел, несмотря на кругленькую будто бы кукольную Надю и эстетически прекрасную Алису… Не стал я ничего отвечать пациентке.

— Я — художник! Я занимаюсь дизайном лофтов и пентхаузов, — вытягивая губы трубочкою и прикрывая яркий рот узкой ладонью сказала мне «Рената», уже наполовину ушедшая и позабытая мною. И к чему она спросила меня про красное вино? Ещё одна художница за день. В анамнезе у неё бесплодие, связанное с абортом, плохо проведённым в психиатрической клинике, где она лечилась в своё время от шизофрении.

Пентхаузы! Все выбились в тузы. А мне — пятнадцать лет очередей и смен до конуры…

— Следующий! — сказал я решительно.

После смены мне надо было ехать в институт, сдавать какой-то очередной экзамен; я уже и не помню, какой именно; сессия была у нас перманентная, как блоковское «а у поэта вечное похмелье».

Коллектив в институте у меня был сугубо женский. На первом курсе я начал постепенно привыкать, что при мне обсуждают шмотки, а на втором — что при мне обсуждают парней и шмотки меряют прямо в аудиториях на пересменках. На третьем курсе мне самому стали сниться сны, в которых я иду по моей возлюбленной Москве в поисках уголка, где я незаметно для окружающих смог бы поменять колготки, а то стрелка поползла, некрасиво. Тогда-то я и запил. Хотя, наверное, не от этого.

Привычная кампания институток, в которую я был вхож, ко дню того экзамена благополучно развалилась. Девчули бросили курить и обзавелись в счёт провинциальных родителей автомашинами в кредит, пешком теперь не ходили — лимитчики пускали корни в столичном грунте уверенно и плотно. Плюс к тому я помог в своё время одной из девочек пройти процедуру аборта: ей удалась поездка с матерью в братскую Турцию при живом женихе и за его же счёт. Обещания яхт и дворцов повели кривенькие ножки той бедной девочки по классическому для современных русских девушек маршруту: расставания с женихом → исчезновение шейха → слёзы и сопли → в кампании подруг обмытое вермутом решение об избавлении от плода → нехватка средств на аборт в частной престижной клиники → муниципальная женская консультация → чудо-средство для избавления от плода постинор внутривенно.

Наша кампания рассыпалась. Сидел я с тех пор на лекциях с глупенькой и небогатой тулячкой Дашкой Смирновой, на вид эдакой типичной медсестрой из анекдотов или порнофильмов. Сокурсницы обычно потешались над Дашкой из-за откровенности её нарядов, хотя сами чистотою помыслов не отличались.

В тот день, после смены в консультации, я, решив свою задачку, помог Дашке с её вариантом. В благодарность она посмотрела на меня томно и задумчиво и сказала:

— Хочешь, вместе в туалет сходим? Я сегодня как раз в чулках. Удобно для этого дела.

Мне, как когда-то в детском саду после очередной порции противной манки с прогорклым маслом, захотелось курить, материться и плакать. С дрожащим лицом я выбежал подымить. И чего это я так распереживался из-за её доступности? Она ведь, наверное, и не могла жить иначе, и не мыслила по-другому. Чего я растрогался? Будто бы я забыл, в какой век мы живём. Это раньше отважные рыцари лезли, рискуя жизнью, в клетку льва за узорчатой перчаткой, случайно оброненной с чей-то узкой руки, не рассчитывая даже на поцелуй. Это раньше были прекрасные дамы и стихи о них. Это в прошлую эпоху жил святой Сансаныч Блок, который высоко — высоко до болезни! — любил свою жену, любил так, что не мог с нею спать… Да и с его любовницей танцулькой Дельмас, я уверен, у него был лишь робкий фетиш с её лицом в простой оправе, которое он всё убирал своею рукою со стола… А сейчас всё не то. Сейчас всё не так. Суета сует и томление духа, рекламные билборды супермаркетов и тени от них, тошнота и неуверенность в членах, постинор внутривенно…

Надо отдать Дашке должное: она с пониманием отнеслась к моему психозу после поступившего ко мне предложения сходить вместе в уборную ввиду наличия на ногах чулок, удобных для этого дела, и более ко мне не приставала.

Странно жить с этим чувством: переживать из-за недостачи счастий и удовольствий, которые стали за пеной дней безынтересны. Я не жалуюсь на жизнь; но все мы живём в тюрьме своих чувств — в тюрьме за четырьмя стенами похоти, похоти и ещё раз похоти, а также похоти, под сводами безысходности жизни и на стилобате бессмыслицы дней.

Вечером всё того же долгого жаркого липкого летнего московского дня меня ждала Алиса. Сама позвала; я, конечно, чертовски рад был её видеть, но мне всё было как-то безразлично; хотя не позвала бы — я бы опечалился — у других ведь больше эмоций и встреч; впрочем, что на других равняться и с другими себя сравнивать: это всё апатия душит; странно жить с этим чувством, когда переживаешь из-за недостачи счастий и удовольствий, которые стали за пеной дней безынтересны. Интересна была сама Алиса; со своим эстетизмом она была вне времени и категорий; уверен, мы бы сошлись и были бы теми же Алисой и Иваном Андреевичем и в другую историческую эпоху…

Она пригласила меня к себе домой. На горизонте замаячила звезда пленительного счастья. Может, всё сегодня сложится? Интересно было бы, но пусть женщина сама решит. Иван Андреевич — мужчина покорный.

Жилище было у неё просторное, в лаконичном стиле, без типичных девичьих приблуд фетишизма и украшательства. Ко всему Алиса подходила с перфекционизмом рафинированного минималиста.

Я обнял Алису за узкие плечи. Мне нравился запах её волос.

— Извини, сегодня меня нельзя трогать. Я не хочу. У меня тоже есть личное пространство. Ты мальчик умный, взрослый уже. Должен понять.

Взрослый мальчик всё понял. Причина её просьбы наверняка та же, что и у Надиных ночных колик. Я продолжал на дистанции наслаждаться её эстетикой, пребывая в состоянии интеллектуальной эрекции. «On boit un coup on s’encule?», вопрошал у нас вечер; мы, отвечая ему, решили всё же сперва выпить.

— Запомни: со мной интересно общаться, спать, пить, есть… Всё со мной интересно! — сказала Алиса, поглаживая мои колени. Её слова были хороши и походили на стихи, но были слишком правдивы для поэзии. Алиса знала себе цену и была в своей самооценке права. Мы пили куантро и после выпитого было много умных и красивых речей за моим авторством.

— Когда я была студенткой, Иван Андреевич, я тоже любила всякие там «-измы».

Всё-таки, у нас была разница в возрасте. Наверное, мне стоило немного гордиться тем, что такая женщина, как Алиса, проявляла ко мне внимание и интерес. Была в ней порода. Был в ней класс.

— Я хочу тебя наградить. Хочешь косячок?

— Нет, спасибо.

— Может быть, дорожку?

— Пожалуй, откажусь.

— Ты такой худой… Нет, не худой: очень изящный. Мне нравится.

Несмотря на данное мною обещание не нарушать личное пространство, я обнял Алису; классные же у неё бёдра; мы отражались в зеркале; куантро гуляло по нашим сосудам; мы хорошо смотрелись вместе — и меня объяло приятное чувство, что мы уже когда-то и долго, наверное, до сейчас, были вместе. Время не имеет значения; за суетою дней и дрожью членов в тени рекламных билбордов в наш век внутривенного постинора движение стрелки часов не особенно-то было заметно.

На последнюю электричку я уже опаздывал; жаль, не испить мне пива в тамбуре. Усаживая меня в таксомотор, Алиса быстро, но нежно поцеловала меня в губы, будто бы извиняясь за то, что не было у неё в тот вечер настроения общаться со мной близко. Таксист мне улыбнулся.

— Вы смотрели «Левиафан»? — спросил меня мужчина за баранкою авто.

— Я вам больше скажу: я работал в команде сценаристов, — ответил я.

Киноленту эту я не смотрел и сценариев не писал. Вся жизнь выходила содержательнее всего это замшелого, но в тоже время всё ещё модного постмодерна, сотканного липкими мохнатыми лапками проевшихся насквозь осклизлых паучков-оппозиционеров с толстыми, набитыми пустыми амбициями, волосатыми брюшками. Только вот искусство казалось реалистичнее действительности. Поверить в сцены «Сало, или 120 дней Содома» Пазолини мне было проще, чем поверить в собственный день, особенно в день грядущий. Эстетизм Алисы и нежность Нади были будто бы вечны; меня же ещё и не было. Я не мог принять окружающую действительность по причине кричащей посредственности большинства окружавших меня людей; действительность не могла, в свою очередь, принять меня — слишком уж я выделялся, слишком уверенно я играл роль un mouton noir. В то же время я был слишком изящен и чересчур прекрасен, чтобы пытаться что-то изменить, чтобы пытаться бороться; я слишком хорошо понимал происходящее вокруг меня и в умах людей, чтобы вообще существовать.

В такси я подумал, что к Наде я сегодня не заеду. Я устал. Москва окружала меня пёстрыми пятнами. Сияли билдборды. На роскошных авто рассекала лимита. Святым библейским Пятикнижием вставали высотки Нового Арбата. Я любил Москву настолько, что готов был стать частью её экосистемы и ничем большим. Из подворотен тянулись косматые эпохи: поп тряс бородою в крестный ход, стрелец нёс свой бердыш, с наганом бежал красный комиссар. И всё там же сбивали с крыш фашистские бомбы-зажигалки, ликовали от постижения космоса, пили «Агдам» и призывали голосовать за Ельцина, стреляли в журналистов и отжимали деньги. В веренице исторических эпох плакали, смеялись, абортировались и рождались москвичи и москвички. Кресты косились на проевшихся прохожих. Казалось, они ничем не были озабочены; но ведь и они страдали, страдали страдою жизни, не меньше чем я, тоскливый юродивый, всем утомлённый… Иисус Христос страдал и Иван Андреевич страдает вослед за ним… во имя столицы-Москвы-города-героя-первопрестольной-златоглавой-красноплощадной. Москва! Плыли её пятна нескончаемым смешением стилей и ритмов как в джазе. Москва! Москва! Москва! Ууууууу, шуба-дуба…

Что-то твёрдое, чего раньше там никогда не было, покоилось у меня в кармане брюк. Я заглянул туда — это была чекушка коньяку. Алиса подложила, чтоб я в дороге не скучал! Классная женщина и бёдра классные. Была в ней порода. Был в ней класс. К коньяку прилагалась шоколадка «Алёнка». Отдам Наде — сладкое я не приемлю. От сладкого меня тошнит, как и от жизни.

Я выпил коньяку. А нечего-то грустить! Я принимал коньяк, а Москва принимала меня… Хоть не было в жизни смысла и цели — но оставалось ещё ради чего жить…

СМЕРТЬ ОППОЗИЦИОНЕРА

В один из дней я совершенно без цели прогуливался прошлой ночью по пустым улицам Москвы. Этот город — мне родной. Пыльная Византия, лишь немного сдобренная косметикой от Guerlain.

Я возвращался в центр, к паучьим лапкам розового Кремля, из джаз-фьюжна полиритмики и полистилистики европейско-азиатского Замоскворечья. И тут мне встретился Алексей Назальный.

— А, Иван Андреевич! — сказал мне Назальный устало, — Здравствуйте, дорогой вы наш писатель!

Без особого энтузиазма я пожал его мужественную руку.

— Читал ваш роман «Венера — низкая звезда». И, вы знаете, мне очень понравилось, как вы меня в нём описали. С иронией, конечно, но… — сказал мне Назальный.

— Премного благодарен, — ответил я оробело и сдержанно.

Мы вышли на Москворецкий мост, я не выдержал и закурил. Огни Москвы в Москве-реке дисперсией растворялись. Кремль багровел пушистым розовым пряником несгибаемой власти.

— Вы знаете, Иван Андреевич, я никак не могу заснуть. Всё о России думаю! И очень часто прихожу на это место — на Кремль поглядеть! — заговорил Назальный. Я подлечил огонёк своей золотой «Явы». Лубочная картинка, немного сдобренная косметикой от Vichy, покоилась перед нами.

— Вот всё думаю: приду я к власти, въеду в Кремль, и заживёт же страна! Доллар будет по 400 рублей, евро — по 500, а отечественные продукты запретят. Я знаю, как нам обустроить Россию! — продолжал мечтать Алексей Назальный. Большие и мужественные голубые глаза его увлажнились и во влаге их отражались рубины кремлёвских звёзд.

— Вы золотой человек, Алексей Анатольевич! За это нужно непременно выпить! — предложил я со скуки.

Назальный посмотрел на меня своей мужественной влагой с кремлёвскими рубинами в ней. Мне приятно было рядом с эдакой глыбой, рядом с эдаким матёрым человечищем.

— Да, выпить нам, дорогой Иван Андреевич, определённым образом стоит, — согласился со мной Алексей Анатольевич.

— Но по славной русской традиции надобно нам третьего найти, — предложил я.

— Какой вы молодец, Иван Андреевич! А я бы не догадался. Сразу видно, что вы — настоящий русский писатель!

Мы прошли немного дальше и тут увидели бредущего по мосту без цели Бориса Ефимовича Хренцова. Тот нёс свои поседевшие за годы идейной борьбы кудри к Кремлю. В походке его значилась уверенность и прямота. Он, влекомый правыми силами, шёл, как на Парнас к клюквенно-рябиновому Кремлю.

Назальный подошёл к Хренцову и поздоровался с ним. Борис Ефимович был с Алексеем Анатольевичем сдержан и сух.

— А что вы тут делаете? — спросил Назальный.

— Да так… Мне не спалось, я всё о России думал. Вот, вышел к Кремлю… Представляю, как хорошо бы все зажили, если бы я туда въехал правителем! Доллар был бы тысячу рублей, а евро — полторы тысячи! Все продукты запретили бы! Вот зажил бы тогда русский народ! — ответил Хренцов.

— Золотой вы человек, Борис Ефимович!

— А вы тут, Назальный, какими судьбами?

— Я тут прогуливался и совершенно случайно встретил великого русского писателя Ивана Андреевича Розанова. Мы с ним собрались сообразить на троих, так сказать-с, ищем вот-с третьего… Третьим будете, Борис Ефимович?

— Нет, Алексей Анатольевич. Вы мне, если честно, совершенно никогда не нравились. Вы мне даже неприятны, прямо вам скажу.

— Ну и шут с вами, Борис Ефимович! Покойной вам ночи!

— Покойной ночи.

И Хренцов зашагал дальше, влекомый своими либеральными думами. Назальный же, судя по тому, как высохли моментально его глаза и побагровела кожа лица, был не рад оказанному ему приёму.

— Ну и шут с вами, Борис Ефимович! — повторился Назальный и подленько засмеялся. Вдруг он резко выхватил свой революционный маузер и выстрелил шесть раз Хренцову в спину. Четыре раза попал. Выстрелы гремели так, что Кремль покачнулся. Всколыхнулись огни в Москве-реке.

— Et tu, Brute? — прохрипел Хренцов, оседая на мост, и свалился замертво…

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 119
печатная A5
от 360