электронная
148
печатная A5
335
18+
Обычный ночной диалог

Бесплатный фрагмент - Обычный ночной диалог

Объем:
86 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-3480-0
электронная
от 148
печатная A5
от 335

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Эссе, рассказы


Эстетика уходящих поездов
или поцелуй по-итальянски

Всё это о чём-то ином, но тогда, когда она мчалась, захлёбываясь впопыхах своим фиолетовым шарфиком и тёмно-каштановыми волосами ей было не до осмысления происходящего во всей его необъятной красе. Она знала лишь: в 20:43 поезд отправляется, и чувствовала убийственную тяжесть своего гигантского чемодана, в который, разумеется, положила лишь самое необходимое и это самое необходимое весило всё больше и больше в прогрессии 100 метров на каждые 20 секунд по нарастающей.

Её спасение было рядом, на расстоянии 637 км, она это чувствовала, главное — не опоздать. Медленное движение поезда, изумленно-нервная проводница, чемодан, любезно заброшенный сострадательным очевидцем вдогонку черным каблукам прямо в тамбур. Фуф.

Недоумение глаз и неожиданный покой вагона. Едет навстречу судьбе. Вернее навстречу разделительной полосе между этапами судьбы. С ней всегда так бывало — в непрерывных потоках непредсказуемостей и, сопровождавших её вечно, нестабильнойстей, был маленький островок покоя в стиле Кортасара: любимый город. И она знала, что столь желанное ею счастливое безумие, в объятиях которого удивительным образом существовали, как ей казалось, её друзья, растворит печаль разочарований от несбыточного. В который раз несбывшегося несбыточного.

Дальше всё как обычно: день-ночь-день-ночь-ночь-ночь и, кажется, снова день. «Ты молодеешь!», «Мы скучали!», «А может к нам, а, насовсем?», чмок-чмок, обнимашки и «Как же я вас люблю!». Неделя в режиме in lovе. Архитектура, картины, фри-джаз, кружевной зонтик, сальса, рояль, кто-то поёт совсем рядом. Счастье ничегонеделания и плескания в радужных фонтанах эмоций. Всё как она любит. Фейерверк гипертрофированных чувств. Неглубоких и недлительных. Но необходимых ей. Фонтаны к небесам и пространство взвихряется её бурлящей энергией…

И вот наступает момент, когда все устают. Все, кроме неё. Реальность растаскивает обожателей в уголки локальных задачностей, из которых, как мы знаем, строится жизнь, и она остается одна. «Ты знаешь, я сегодня занят», «Забегай вечерком», «Приезжай почаще», как мило, и ей остаётся лишь улыбаться. И она улыбается и наблюдает внутри себя очередную, ожидаемую, впрочем, кончину лихорадочной радости и, якобы, сопричастности. Возвращение. Кажется придется опять думать о своей жизни. Fuck. Ну почему опять? Неужели нельзя быть вот так всегда? Всегда в вихре ни к чему не обязывающего, бесшабашного запоя жизнью, когда не считаешь, как говорится, ни денег, ни дней. А теперь ей пора. Пора в реальность.

И вот уже три часа до поезда в тягостную непонятность. И проводить, как выясняется, некому. Дотащив себя и чемодан до бара, в котором есть шанс немного продлить мгновения беспечности, она, спустя недолго, потягивает глинтвейн. И тут появляется он. Ангел спасения, в тельняшке, непосредственно-открытый и с теплым сердцем. Он итальянец и он любит, когда жарко. Глинтвейн усугубляется коньяком и минуты мчат с предельной скоростью по финишной прямой. Улыбки, её звонкий смех, галантность, у вас красивые руки, вы слышали эту рапсодию Брамса, у вас прекрасный английский, неужели такая девушка может быть одинокой? И страстное желание продолжения того, что неумолимо идёт к концу. И вот опять. Стук каблуков, локоны и фиолетовый шарфик всё так же стремятся попасть внутрь её тонких губ, льёт дождь, и тепло как в мае, они бегут и адский чемодан неуклюже спотыкается по лужам. Провожает. Имена — неважно. Что тут вообще может быть важно? Она вся — ощущение. Она вся — признательность. Он весь — великодушие. Он весь — служение. Поезд вот-вот и их краткий прекрасный союз прорывается в реальность исступленным поцелуем. Она прощается с ним и с несбыточным. Он прощается с ней и тоже, вероятно, с несбыточным. Рациональность побеждает и неожиданный покой вагона вносит знакомый диссонанс, и приближает обыденность. И теперь она уже никуда не опаздывает. И лишь 637 км очарования поцелуем по-итальянски и попытками совместить счастливое иррациональное со строгой действительностью. Так и живём.


Переступить границу

Уже который день Лора стояла и ждала его в том самом месте, где они встретились в прошлый раз. Она стояла уже полчаса, но он все не появлялся. Из-за угла выходили мужчины и женщины, дети, все по-своему прекрасные, по-своему несчастные, она всматривалась в надежде, что вот сейчас выйдет он, в своей неизменной синей куртке, с растрепанными волосами, с тоненьким шарфиком в бело-сиреневую полоску и вечно нечищенными ботинками. С его мягким взглядом и теплым голосом. С его робостью и в то же время готовностью бороться со своей робостью.

Нет, они вовсе не договаривались о встрече сегодня, нет. Более того, он сказал ей, что если она не изменится ради него, он не придет. Она любила его безгранично, и готова была на все ради него. И он знал это. Но ему было этого мало — он хотел, чтобы ради него она предала саму себя, чтобы она отказалась от своей веры и своих идеалов. Лора должна была отречься от себя самой ради него. Такова была его любовь в тот момент.

Но жизнь сделала её очень сильной и научила одному главному правилу: никогда и ни при каких обстоятельствах не сдаваться и не терять веру в себя. Жизнь научила её быть верной себе, даже если это стоило ей больших проблем, чьего-то расположения, материальных потерь, непонимания и жестокой критики в её адрес. Это все теперь только делало её еще сильнее. Она поняла, что не сможет никому доказать верность своего пути, поняла, что все равно её не понимают и не будут понимать и приняла это как данность.

Она поняла, что одна из главных проблем людей в том, что они все хотят друг друга изменить и переделать. Ей эта иллюзия больше не грозила. Лора полюбила по-настоящему. И ей открылась эта главная истина — когда любишь по-настоящему, тогда принимаешь в любимом все. Это не вызывает никакого протеста. Просто ты принимаешь его эгоизм, его жестокость, его неспособность понять. Ты принимаешь его право на ошибки. Потому что мы все такие. Просто ты видишь в нем все его прекрасные и сложные черты, и любишь его целиком, потому что не можешь иначе. Именно так она и любила.

Прямо сейчас, когда ждала и не ждала его появления из-за угла. Да, она любит его. И да, она будет верна себе всегда. Он сказал ей, что любит её, но не может быть с ней. И она знала, что он любит её, и его страх мешает ему быть с ней. Он все равно должен прийти.

В эту пору их весны в ноябре, в это время их рассвета среди тьмы и хаоса вокруг. Так уж случилось, что ей посчастливилось перейти через границу своего страха чуть раньше, чем ему. Ему еще предстоит сделать этот шаг, самый важный шаг в его жизни — шаг к истинной любви, свободной от условии, ожидании, требовании и зависимости.

Она внутри себя уже сделала этот шаг вместе с ним — держась за руку, они перешагнули эту черту, которая тут же исчезла едва они оказались за ней. Граница растворилась как линия на песке, смытая морем, и они оказались в безграничном пространстве любви и свободы. Оставалось лишь ждать, когда он сделает этот шаг в реальности.

Это может произойти в любой момент, потому что она верит в любовь и в то, что иначе и быть не может когда любишь. Именно поэтому она ждет его здесь и прямо сейчас, потому что, кто знает, может это его походка мелькнула только что там, в стороне? Ах, нет, ошиблась. Ну да ладно, вот сейчас-то он точно появится.

Лора вообразила, что вот берет старый железный ключ, вкладывает в его руку и он открывает этом ключом крепкую клетку, в которой находится его сердце. Замок заржавел, а прутья клетки такие толстые и крепкие — конечно, ведь разве можно так просто справиться со всей это болью в жизни! Нужна хоть какая-то защита. Без клетки никак. Но это ничего, хоть замок и скрипит, а все же открывается, и вот последний поворот и дверца распахивается, а он, еле держась на ногах, видит как тысяча прекрасных белых птиц вылетают из этой клетки, стремясь ввысь. И он стоит, измученный и лишенный сил и просто смотрит на этот безумный вихрь свободных птиц и на то как клетка исчезает на его глазах, прутья становятся все тоньше и тоньше, пока наконец не растворяются окончательно. И он чувствует слезы на своем лице, которые он не может себе запретить, хоть и был бы рад…

Тут какои-то рекламщик подошел к ней с предложением нелепой и совершенно ненужной ей услуги, она поблагодарила его и попросила оставить её в покое, подумав, что, вот, пожалуйста, ходит человек и предает себя. Прямо сейчас делает что-то очень странное, что-то совсем ему неподходящее, что-то, что на самом деле унижает его величие. А все эти банальные рекламные листовки? Глупые и дешевые газетные заголовки, омерзительные в своей однозначности агитации и лозунги, которые мелькают тут и там?

Это все примеры того как люди предают себя день за днем. Предают, сидя там, где не хотят, делая то, что ненавидят, соглашаясь на то, что презирают, давая себя уговорить на то, с чем абсолютно не согласны.

Как же мы все боимся быть самими собой, думала она. Почему-то все мы ждем, что кто-то даст нам право быть самими собой, а его нам никто не дает, просто потому что только мы сами можем его дать себе. А после того как дали себе это право, утвердить его и не позволить вторгнуться кому-бы то ни было. Это глубокое уважение себя и своей истинной сути. Важнее этого ничего не может быть на свете.

Даже.. любовь? Она задумалась, но лишь на мгновение. Потому что истинная любовь существует только там, где это уважение присутствует. Один лишь шаг, маленькая уступка — и любовь превращается в зависимость, а любящие друг друга — в жертву и палача, который делает вид, что он спаситель. Как много людей пошли на эту уступку, потеряв самоуважение, а вслед за этим и уважение любимого!.. Потому что не может быть любви между палачом и жертвой. И жизнь вновь и вновь дает возможность восстановить свое самоуважение, попытаться снова и снова быть сильным и защитить свою суть, и удары продолжаются, и мы либо становимся сильнее, либо унижаемся все дальше, пока это не сломит волю окончательно. И тогда мы умираем, чтобы родиться и пытаться вновь.

Пока каждый не поймет этого, пока каждый из нас не научиться уважать себя и принимать себя абсолютно, мы не сможем любить друг друга действительно глубокой и зрелой любовью.

Все эти мысли составляли полотно её будней. И было непонятно, как же так долго все это могло быть непонятно? И ведь ему, её голубоглазому воину, оставалось еще одно маленькое усилие, чтобы понять. Как же он будет счастлив! Как же он засияет своим величием и внутренней свободой! Это будет прекрасно.

Лора улыбалась при этой мысли, продолжая стоять, опираясь на перила и всматриваясь во встречные лица.

А если вдруг нет? Что, если он позволит страху победить себя? Что, если он не придет? Нет, нет, это невозможно. Это просто абсурд.

Губы пересохли, а по телу, под курткой и шарфом потихоньку текли и впитывались в складки кофты капельки пота. Ноги немного устали, а продавцы магазинчиков вокруг все чаще поглядывали на нее с недоумением. Ну и пусть, откуда им знать, что она ждет своего любимого, которого искала всю жизнь. Какая им разница? Она будет так стоять каждый день, и неважно, что он не знает где она его ждет, ведь в конце концов они ни о чем не договаривались. Но сомнении быть не может. Он появится рано или поздно.

А время все шло. Так же как и люди, которых становилось все меньше и меньше. Она ощущала в себе странную смесь любви, грусти и уверенности. И продолжала ждать. До тех пор, пока последний магазин не закрылся и вежливый охранник не поинтересовался, ждет ли она кого-нибудь? И что пора закрывать торговый центр, ведь день подходит к концу и даже те, кто предавал себя весь день, уходят домой, получая еще один свободный вечер на то, чтобы, может быть, опомниться и что-то изменить в своей жизни.

И вот она побрела к выходу, медленно, все еще надеясь. Еще один день. Не беда, днем раньше, днем позже, она может подождать. Ради этого стоит ждать. Она могла бы и поехать к нему сама, найти его, попытаться убедить его.. Но это бессмысленно. Это шаг, который он должен сделать сам. Закрылась дверь за спиной и она медленно двинулась в сторону дома. Может он не успел до закрытия и сейчас должен подойти? Наверное он где-то рядом, просто немного опоздал.

Посекундно оглядываясь, она прошла мимо домов, завернула в нужный поворот, все еще разыскивая его глазами и по-прежнему не находя. Прошла знакомой дорогой к самому дому и со спокойной уверенностью вошла в подъезд. Еще один день. Значит завтра, это случится завтра. Пусть. Лора подумала про свою темную тихую квартиру, где ей так хорошо, про славного ласкового кота, который всегда ждал её и достала ключи. Ключи. Зачем они вообще нужны? Дверцы лифта открылись и она сделала шаг.

Шаг в его объятия.


Эмоции: средняя школа

Странно, когда иллюзия между двоими удерживается. Странно, когда оба хотят верить в нее и продолжать обманываться, надеясь на углубление чего-то, чего изначально и не было вовсе.

Сколько в процентах нужно здравого смысла для того, чтобы не поддаться искушению вовлечься в иллюзию просто от осточертевшего одиночества? 20% хватит? Нет, конечно не хватит. 20% — это для кого-то год, а для кого-то пять лет. Ненужных исканий не там. Ненужные задержки на пути.

И ведь все из-за эмоции. Как же трудно владеть собой во время шторма эмоции внутри! Но это нужно, это необходимо, понимаете? То, что делает нас людьми, то, что делает наш путь таким уникальным — эмоции — в них наша особенность, сила, но здесь же самые мощные искажения. Если не научиться управлять ими. Учиться управлять эмоциями — средняя школа общего развития человека. Только, кажется, большинство из нас все еще в начальной.

— А как управлять?

— Наблюдать, конечно.

— Вы так просто об этом говорите…

— А чего тут усложнять? Или у вас другое мнение?

— Другое. Ведь я живой, я не могу отменить их.

— А речь и не идет об отменить, дорогой вы мой.

— Ну да. Но я не ваш дорогой. И мне кажется, если делать как вы говорите, все бы давно превратились в роботов.

— Неужели? А сейчас, по-вашему, на роботов мы не похожи?

— Именно! Нет! Ведь у нас есть эмоции! То, что делает нас людьми.

— А мышление людьми нас не делает?

— Делает конечно, но это другое.

— В чем разница?

— Мышление холоднее.

— Мне нравится ваш подход.

— А мне ваш — нет.

— И все-таки. Представьте реку. Активную. Можно горную.

— Ну.

— Эмоции — река. Мышление — река. Вы — в реке. Хотите попытаться остановить её?

— Нет. Наоборот! Быть в ней значит быть человеком!

— Лишь на определенном этапе. Этап вовлечения. Средняя школа, дорогой мой.

— Чем плохо вовлечение?

— Хорошо. Но тем временем вы уже у подножия воон той горы. А я здесь, у реки. И собираюсь вверх, к следующей вершине.

— Вы хотите сказать… Высшая школа..

— Вы хороший собеседник. Не хотите ли попробовать понаблюдать за рекой отсюда, а потом пойдем дальше?

— Попробовать можно.

— Прекрасно. Наслаждайтесь. А я пока пойду искупаюсь.

— Но..

— Видите ли, иллюзия мне уже не грозит. 100% мышления и 100% эмоции. А если проще — вы мне нравитесь. Пожалуй сегодня я снова отменю свое решение увлечься моментом и утопиться, с удовольствием пронаблюдав свой уход. Я останусь с вами и мы продолжим путь вместе. Ок?


Подарок

На вид ему было не больше двадцати пяти лет, даже странно как можно превратиться в бомжа в столь раннем возрасте. Грязные штаны, страшная обувь, отнюдь не товарного вида куртка, а точнее элемент теплой верхней одежды, который в простонародье именуется бушлат. Серо-зеленый, затертый, к тому же на пару размеров больше. Волосы условно-приглажены. Небритость непосредственно, так сказать, на лице. Словом, на принца не тянет.

И хоть его внешний вид выдавал абсолютно потерянного для общества человека, доброе лицо и ясные голубые глаза неожиданно контрастировали с этим неопрятным обликом, что вызывало ещё большую грусть при взгляде на него.

Она сразу отметила это, когда он подошел к ней на платформе электрички, чтобы спросить который час.

Был серый дождливый денек, побитая унылая платформа. Печальные деревья роняли капли дождя, расположившись на неуютных склонах, в низинах которых безмятежно покоился рукотворный мусор, добавляя неестественно-ярких красок из реалий нашего пластикового мира. Типичная осенняя романтика подмосковных электричек. Как обычно, внизу по-хозяйски возились крысы, шныряя среди мокрых кустарников и утверждая своей кипучей деятельностью, что жизнь торжествует везде и всегда, даже когда комфортных предпосылок к этому особо не наблюдается.

Тем временем, она, ответив который час, пригласила его к себе под зонтик. Он сперва смутился, но потом осторожно пристроился рядом, оперевшись было руками на перила забора, однако она вручила ему зонт и тут же заговорила об удивительной атмосфере ожидания пригородного транспорта в неповторимой обстановке унисона пятидесяти оттенков серого урбанистического мира с беззащитным перед человеком миром природы.

Разговорились, присмотрелись друг к другу. Невысокий блондин с извиняющимся взглядом, приятный голос, мягкость, ранимость в облике. Он ей понравился и ей было радостно оттого, что он смущенно улыбается и иногда смеётся, слушая её.

— Как тебя зовут?

— Миша.

— Миша, что думаешь по поводу написания картины маслом на основе предложенного нам сейчас пейзажа?

— Не уверен, что это достойный сюжет.

— Почему бы и нет. Некоторые вот фекалии рисовали, и ничего, прокатило же. Главное — не что, главное — как. Преломление реальности сквозь призму восприятия художника это называется.

— М. Призма восприятия значит.

— А чё? Рабочая схема. Уверенность в собственной уникальности творит чудеса.

— Забавно ты рассуждаешь.

— Вот и я о том же. Главное — как. Вон смотри, наш зелёный крокодил плывет, мифически-механический служитель тьмы, перевозящий заблудшие в материалистичном мире души со станции на станцию…

Проходить в сам вагон не стали, а расположились в накуренном тамбуре, где и продолжили оживленно беседовать, смеясь, становясь серьезными вновь и снова смеясь.

Входящая, выходящая и просто присутствующая в вагоне публика на их диалог реагировала неоднозначно. Кто-то брезгливо отворачивался, отмечая, видимо, про себя явные признаки периода полураспада личности молодого человека и лишая его, таким образом, своего уважения. Кто-то с недоумением поглядывал на девушку, непринужденно и заинтересованно болтавшую и не обращавшую никакого внимания ни на вид, ни на грязь, ни на аромат собеседника.

— Ты что хотел бы в жизни сделать? Мечта есть?

— Нуу, была, да…

— Куда подевалась? За океан отдыхать улетела, а тебя с собой не взяла?

— Если бы! Я бы полетел с радостью! А вообще, так… Не знаю, как-то не складывается всегда.

— Знаем-знаем эти байки. Слыхали. С таким подходом кашу жизни не сваришь. Баланду разве что.

— Ну это ты жестко.

— Да ладно тебе. Я просто верю в то, что человек может сам себя вырастить, мечты свои исполнить. Самый родной и близкий человек, который способен всё, что угодно для тебя сделать — это тот парень, который из зеркала на тебя таращится. Только ему надо внятно сообщить для начала, чего, собственно, хочется. А потом убедить, что всё это и впрямь необходимо. А иначе загнётся всё дело за недостатком мотивации.

— Ладно. Поговорю может с ним. А как убедить-то?

— Нарисовать картинки желанного будущего разумеется. Чтоб прям кайфово было просто даже представлять. Тогда будет понятно на уровне примитивных физиологических, и не только, реакций, что и впрямь хорошо было бы всё это иметь.

— Попробуем.

— Давай-давай, дипломат. Успешных переговоров. Не забудь только ещё в любви ему между делом признаться. Оно так эффективнее выходит.

Так и разговаривали. Минут двадцать прошло, приближалось время ей выходить.

Тут в тамбур протиснулась женщина, продающая шоколадки уставшим путникам. Миша отреагировал бурно, тетушку остановил, попросил показать что у неё и спросил сколько стоит. Она ответила ему, окинув сомнительным взглядом, однако он выскреб из кармана несколько монеток, посчитал их и торжественно отдал ей, попросив одну из шоколадок. А потом, неловко стараясь спрятать свои грязные ногти, немного неуклюже вручил эту шоколадку своей спутнице, которая чуть не заплакала от этого простого и искреннего жеста признательности.

Оказавшиеся рядом и наблюдающие эту сцену пассажиры также испытали неоднозначные эмоции, поскольку само по себе зрелище сосредоточенного поиска денег (которых, скорее всего, и было-то всего только на эту шоколадку), последующего приобретения и преподнесения этого нехитрого презента вызвало некую смесь жалости и, вместе с тем, уважения. Миша выглядел серьезным.

— Знаешь, со мной давно так просто никто не разговаривал. Весело, легко и искренне. Спасибо тебе за это.

— Ну что ты. Ведь это совсем не сложно.

— Может и нет, но почему-то мало кто так делает.

— Просто люди боятся друг друга. И вообще вечно чего-то боятся.

— А телефон твой можно записать? Вдруг получится увидеться, поболтать ещё.

— Конечно. Вот. Ты должен знать, Миша, я буду рада тебя слышать и от всего сердца желаю тебе доброго и хорошего.

— Спасибо, позвоню.

Через несколько минут она вышла, а он продолжил путь. Ей хотелось плакать. И ещё ей очень хотелось помочь ему, поддержать, сделать так, чтобы он поверил в себя, в то, что может изменить свою жизнь, создать то, о чем мечтал когда-то. Она искренне хотела услышать и увидеть его ещё раз.

Электричка удалялась в моросящую даль, увозя эту, ещё одну, заблудшую в материалистичном мире душу на какую-то там станцию. А она стояла и смотрела вслед, представляя образ этого человека, с его грустным взглядом и печалью в сердце, и теребила в руках подаренную им шоколадку.

Он так и не позвонил и больше они никогда не увиделись. И в пространстве запечатлелся лишь этот неповторимый кусочек их недолгого общения, наполненный трогательным теплом. И хочется верить в то, что сейчас у Миши всё хорошо и что тот парень, которого он встречает в зеркале, действительно стал его лучшим другом и исполняет его мечты.


Философ — креветка

Жил-был философ-креветка. Именно сперва философ, и только потом креветка. Так он считал. Скудные результаты деятельности своего нестабильно работающего крохотного мозга, который и находится-то непонятно где, креветка, что называется, сливал в сеть. Сливал и забывал. Ибо так он способствовал эволюции, считал он. Принял — переработал — слил — забыл. Главное — цепочку запустить. Прозрение — вещь коварная, едва позволишь себе зацепиться за пришедшее прозрение, все, считай застрял на месте, повис, так сказать, на крючке. А висеть креветка не любил. Он был подвижным. К тому же сам был как крючок, поэтому как-то даже и некрасиво бы получалось.

Вот например медузы, бестелесные прозрачные скользкие парашютики, эти любят повисеть, еще как. У них тоже своя философия. Бытия как такового. В воде — бытие. Нет воды — нет бытия, растаяли на солнце, вместе со своей философией. Прекрасная смерть. Всем бы так. Или планктон. Прекрасный пример коллективного сознания. Или коллективного бессознательного, что тоже верно. Личности нет, зато какая слаженность в коллективе! Прям как солдаты в строю…

Креветка же свою личность берег, она ему как-то нравилась, что-то в ней было для него гордое. Ей-то он и пользовался когда проводил в этот плотный мир свои бесплотные умозаключения.

Иногда ему казалось, что он никому не нужен. Совсем-совсем. И его красиво подобранные слова, и, как он считал, неповторимые образы, которые он старательно придумывал. Все это не было никому интересно, потому что ведь все также заняты своими философиями, им не до него. Кто-то, правда, иногда задевал по касательной какие-то его отдельные высказывания и иногда даже брал с собой в путь, складывая в копилочку собственной бесценной умности, но по сути он был неинтересным персонажем. В конце концов он всего лишь креветка, как и остальные. Ничем не лучше, ничем не хуже, просто чуть громче пыхтит.


Равновесие, принятие, смерть

Да и вообще-то любой художник — это такой странный человек, который живет в своих картинах, переселяясь из одной в другую, из одного придуманного мира в другой. Свои миры, чужие миры… Он вовлекается в них страстно и безоглядно, а тем временем тот самый мир, который мы привыкли называть реальным, для него — не более, чем фон, это просто берег, с которого он ныряет, чтобы затем, наигравшись в волнах своих фантазии, вернуться ненадолго обратно, передохнуть и осуществить новый заплыв, на этот раз, если получится, немного дальше и, может, чуть глубже, чем в предыдущий. Разве можно запретить ему это? Или остановить его? Такие попытки, если и имеют место быть, угрожают разрушить его внутренний мир и способны закрыть его как от самой его способности созидать так и от так называемого внешнего, реального мира, со всеми его необходимостями. И, если быть честными, сами попытки призвать художника к ответственности и некоей социальной дисциплине являются просто проекцией нереализованных эгоистических желаний того, кто эти попытки осуществляет.

Многие ли из нас способны перейти от личного к безличному? Отказаться от, пусть даже и мнимого, но все же как будто-то бы обладания своим личным счастьем, раз за разом отпуская свои желания и глядя на то, как они, с течением времени все более смиренно принимают свою смерть. Понаблюдайте за этим.

Все это совсем не ново, и вовсе не так страшно, как может показаться: самая первая мысль о возможной смерти вызывает страх. Конечно. Именно он. Как всегда. Наш самый верный слуга, выполняющий свою работу беспристрастно и мастерски. Он знает нас самих лучше, чем кто-либо. У него надежные и проверенные методы, он действует эффективно и наверняка, быть может даже скучая в процессе экзекуции оттого, что его подопечный все еще так слаб.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 148
печатная A5
от 335