электронная
200
печатная A5
410
18+
Обновлённый мир

Бесплатный фрагмент - Обновлённый мир

Объем:
162 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4490-1516-7
электронная
от 200
печатная A5
от 410

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Раскас

Дочь соседки бабушки сказала на днях: «Слово материально». Я не понял, говорю, что, мол, его и потрогать можно, что ли? — а она только рассмеялась и ушла по своим делам. (Это когда я в садик не хотел и канючил на лестнице, пока мама дверь запирала, что пусть я лучше умру!)

И вот прошла неделя. Вечером мы поужинали, меня уложили спать, выключили свет и ушли на кухню обсуждать международную политику. Я сразу же перевернулся на живот: на животе сны интереснее. И вот, немного поворочавшись, уснул.

Смотрю, что это? Бензозаправочная станция! (Хотя машины у меня нет и быть не может, я ещё маленький, только игрушечные, но это не в счёт.) Стою, значит, рядом с колонкой, беседую с каким-то дяденькой в комбинезоне — который сетует (не комбинезон, дяденька), что с девяносто вторым вечные перебои, к тому же семьдесят шестой каждый третий норовит по поддельному талону залить. А я краем глаза замечаю: сбоку вроде что-то шевелится. Поворачиваюсь, вижу, на въезде, на островке безопасности, стоит самый настоящий улей… и оттуда — прямо на нас, расползаясь в воздухе, словно клуб чёрного дыма, надвигается рой. Пчёлы!

Надо сказать, пчёл я с раннего детства боюсь, ещё лет с трёх: мы с дедушкой гуляли по парку аттракционов, и вдруг меня ужалила… эта самая… Как будто шарик огня под кожу запихали, а он там расти стал, увеличиваться… Я заплакал, страшно ведь, но дедушка сказал: «Будь мужиком!» — потом не спеша достал перочинный ножик, очинил спичку и её заострённым концом начал доставать жало — что было ещё страшнее…

В общем, ясно, с пчёлами лучше лишний раз не связываться… А тут такое: целая стая. Скорей бежать — но разве ж от них убежишь! Нагнали в два счёта, и я почувствовал, как они об меня стукаются: неожиданно твёрдые, тяжёленькие… А потом облепили всего, окутали одеялом, я споткнулся, упал… и лежу. Глаза от страха зажмурил, не знаю, что делать в подобном случае. Жду, когда спасение подоспеет — однако дядька небось не дурак дожидаться, чтоб и ему перепало, убежал, должно быть…

Чувствую, что-то не то: ждал боли, а её нет! Зато стало жарко, мокро, липко… И — по рукам, ногам, спине, голове… везде, особенно по ушам (они у меня торчат, как их шапкой ни прижимай и казеиновым клеем ни приклеивай, в садике многие смеются, особенно Маша) … в общем, будто мурашки, но большие, огромные — быстро-быстро шур-шур-шур… Ну, тут уж я совсем затаил дыхание, пошевелиться боюсь даже…

А когда оттаúл обратно, оказалось, пошевелиться и не получается. Будто бы то одеяло подоткнули сильно со всех сторон, прямо дышать душно, даже глазá не открыть.

Язык высунул — что-то мешается. На вкус сладкое…

Жду. Всё тихо. Никто не спешит на помощь — будто я один на свете и никому во всём Советском Союзе нет дела до того, что тут хороший (если не считать всякой ерунды) мальчик пропадает ни за что ни про что!

Пытаюсь орать, а выходит лишь мычание: рот-то почти замурован. Только и удалось, что пролизать дырку возле ноздрей. Сразу бензинчиком запахло. И немного полынью.

…Вот здóрово! Ни вставать теперь не надо, ни одеваться, ни зубы чистить. Ни кашей противной давиться. Ни ковылять по серой улице под сереющим небом в надоевший хуже смерти сад, в приготовительную группу… Ничего можно не делать!

И, главное, аргумент есть железный: я помогаю пчёлам давать стране мёд. Мёд! — о лечебных свойствах которого знает каждый! пользу которого трудно переоценить и… и оставьте человека в покое, пожалуйста. Считайте, что меня больше нет.

Одно беспокоит: как быть, если захочется по-большому, а? — или хотя б по-маленькому…

Впрочем, мы решим эту проблему, уверен. Вместе: я — и моя страна. Все, сколько есть на Земле, люди доброй воли.


Потому что большому кораблю —

большое плаванье!

5 декабря 2017 г.

Трир ас каса

Пластилиновый Гоша (прозвали так оттого, что, как бы ни швыряли на татами, пареньку было пофиг) шёл уже долго: то карабкаясь каменистой тропой там, где начинались вечные снега; то спрыгивая с высоты нескольких десятков бигфутов в вязкую грязь, немного напоминающую мёд, в котором развели пару ложек дёгтя; то — выбравшись на плато и едва обсушившись — вразвалочку, с отстоящими от корпуса и, как у всех перекачанных, висящими чуть на отлёте руками, преодолевал обширные пустоши. Костра он не разводил.

С утра першило в горле, да и колени ломило, но Георгий обращать внимание на подобные вещи не привык и привыкать не собирался, а посему дневную норму, которую назначил себе ещё в самом начале перехода, постановил выполнить и сегодня. Причём не просто выполнить, а с довеском: позавчерашняя потеря ножа, лихорадочные поиски оного и, когда бесполезность их стала очевидна, изготовление замены из подвернувшегося кстати хорошего, большого кремня (без оружия в нашем мире никуда!) поломали весь график.

…Да, утрата невосполнимая: старый нож подарил отец — аккурат накануне своего исчезновения (вместе со всеми сбережениями трибы), что ни говори, память… но и новый сойдёт. Он вышел на славу, новый-то: гладкий, вытянутый, с ладно скруглёнными режущими кромочками…

Гоша улыбнулся: давно ни о чём не думал с такой нежностью, даже странно… Хотя, может, и ничего странного: со временем приоритеты меняются. На многие вещи начинаешь смотреть иначе, когда…

Тут его размышления прервал еле слышный шорох. Рефлекс, как и полагается, сработал безупречно: сделав резкий перекат вбок, путник исчез за ближайшим камнем и там, упав ничком, затаился. Выждал минуты три. Звуков больше не было. То есть нет, конечно, по-прежнему ревел водопад, и ветер гудел в Ведьмином Горле на несколько уровней выше, но всё это были звуки привычные, знакомые с детства.

Осторожно высунув кудлатую голову, герой огляделся и… увидел Последнего, сидящего на краю придорожной пропасти. Спиной к дао, к зарослям, к нависающему склону… Беспечно, как будто мир был ещё тем… прежним.

Собственно, потому они и носили титул Последних: застали Прежнее… А застав — теперь никак не могли привыкнуть к изменившимся обстоятельствам. (Точнее, к Реалиям, как их раз и навсегда нарёк Любимый Вождь.) Ведут себя чисто дети несмышлёные, право слово! Отказываются есть мясо, например, — хотя им, Последним, по традиции всегда лучший кусок предлагают: из бедра или бицепса… Уклоняются от участия в кампаниях по возвращению Исконных Территорий (как будто мы не для всех стараемся! — и для них тоже ведь) … Поклоняться Великим Столбам — и то отказываются, а уж, казалось бы, что может быть проще: ну не веришь ты, мир с тобой, но — притворись: хотя бы из уважения к чужому мнению! Да и умы юной поросли смущать не стоило бы: только сомнений нам тут не хватало… Сомнения, они разобщают, а нам вместе держаться нужно: время такое.

Гоша вскочил, в три прыжка преодолел расстояние, отделяющее его от отказника (другое прозвище стариков, не столь уважительное, но — ведь заслужили же!) и положил тому на плечо лапу в форменной, подкласса «Е», рукавице.

«Внимание! — произнёс как можно более строго и внушительно. — Произвожу гражданский арест. Встаньте и просуньте руки спереди между ногами. Вы не имеете права находиться так далеко от стойбища без специального разрешения старшего презумпция. Если таковое у вас имеется, медленно, не делая резких движений, достаньте его из места хранения, чтобы я имел возможность…»

— А у вас оно есть? — перебил наглый дед.

— У меня… — Гошка даже растерялся от такого нахальства. — Конечно!

— Можно мне с ним ознакомиться? — Веки старика, испещрённые мелкими, но глубокими морщинками, насмешливо моргали: будто бабочки, розовые с голубым, били крыльями на не по возрасту гладком лице. — А то… сами понимаете…

Чуть помедлив, Гоша достал из широких своих штанов заветный обрывок с жирным отпечатком большого пальца (в момент выдачи документа презумпций ел заднюю часть одной из умерших накануне рабынь) и протянул Последнему. Тот повертел берёсту в руках и вернул со словами:

— Честно признáюсь, у меня нет ничего похожего. Кажется, было когда-то… Но потерял.

— Ха! Все вы так говорите. — От возмущения Георгия покинули остатки вежливости. — А ну встать! И руки в землю!

Отказник неторопливо поднялся, но, как бы оправдывая название, принимать требуемую позу не спешил.

— Вы, молодой человек, — заявил он, по-прежнему улыбаясь, однако и нахмурившись, — не пылите так. Давайте сядем, и я расскажу, как было дело… А касаемо вашего выпада (к слову, не подобающего официальному лицу, коим вы, как я понимаю, являетесь) могу сказать лишь одно: не «все вы», а «все мы» — время от времени хоть что-нибудь, да теряем.

Вспомнив о ноже, Гоша промолчал.

Сели. Дед вынул из набрюшника индивидуальную карточку покупателя, протянул. Коротко поблагодарив, молодой стал выковыривать из рифлёных подошв, а также из складок брючного брезента скопившуюся глину — хоть и сказано: «Не принимай из рук непонятного человека ни миски с едой, ни плошки с водой, ни козы его, ни жены его, ни кошмы его, ни багра его, ни ведра, ни малой щепочки, ибо каково тебе будет потом убивать его, если окажется недругом!»… Ладно, что сделано, то сделано, почистил пёрышки, теперь сиди и не рыпайся.

Вернув Последнему прямоугольник драгоценного пластика (наличие какового пластика у гражданина Обновлённого Мира само по себе означало столь высокий социальный статус, что… приходилось, пожалуй, всерьёз задуматься о последствиях бесцеремонного обращения), Гоша угрюмо ждал. «Нелегал», уловив в Гошином настроении перемену, лучился ехидным дружелюбием.

— Итак, юноша смуглый со взглядом юлящим, вот тебе завязка. Или, если угодно, посылка. Жили некогда смелые люди, аргонавты. Главного звали Ясень, и неспроста, потому что и вправду был ясен, как горный поток, как даль на заре, как взор девушки в тот миг, когда утрачивает основания ею называться… Короче, чёткий был пацан. — Последнее слово Гоше знакомо не было, но и без него всё пока было более или менее понятно. — Был у Ясеня и его команды корабль… ну, огромная лодка, трирема. После того как они сплавали в одно место (тогда вообще много плавали: было где) и привезли оттуда довольно невзрачную кошму [«Ух ты, — насторожился Георгий, — слово из заповеди!»], делать им было особо нечего; в итоге все разбрелись кто куда, а сам Ясень остался жить на корабле — предварительно оттащив его с помощью грузчиков на значительное расстояние от моря… Ты не знаешь, что такое море? Окей, проехали. В общем, корабль стал Ясеню домом. Один каталонский цыган даже фильм документальный снял… ну, фильм: картинки движущиеся… Эх, ничего-то вы не застали, щеглы! Короче, будто машеромов объелся, и — видения… Только машеромы жрать не надо.

А мне в ту пору годочков было примерно, как тебе, даже поменее, кантовался я на триреме кем-то вроде юнги. Дело известное: принеси-подай — плюс контрольный пульт ежедневно метанолом мыл, и панели в рубке, и раму главного окна, панорамного, а окно — это… Не, ну как тут рассказывать, когда ты ничего не знаешь!

Дед замолчал. Извлёк (из того же пояса безопасности — явно таившего в себе ещё много сюрпризов) шмат первосортного жевательного пластилина марки «Экстра». Разломив надвое, бóльшую часть протянул Гоше. Тот («Была не была!») взял, отщипнул кусочек поменьше и, сунув в рот, начал осторожно перекатывать языком, постепенно нагревая до нужной температуры. Старый пройдоха последовал его примеру.

— В общем, это первый мой рассказ тебе сейчас был… Резюмирую: славные дни позади, предводитель живёт в медленно ветшающем судне, а кошма, прибитая четырьмя костылями, висит на стене кают-компании. Никого нет. (Только вертится под ногами режиссёр: съёмки заканчивает.) В общем, идёт нормальная, размеренная, тягомотная жизнь на покое. А точнее, смерть заживо, потому что для героя такое существование — это не жизнь.

И вот однажды потерял я нож. — Вздрогнув от неожиданности, Гоша, успевший погрузиться в некую полудрёму, снова внутренне подобрался и стал ловить каждое слово, несмотря на то что непонятных меж ними становилось всё больше и больше. — А как на Балканах без оружия! Сам понимаешь… Делать нечего, по своим же следам возвращаюсь к «Арго» (так корабль назывался), поднимаюсь на борт и спрашиваю у Ясеня, не находил ли он моего любезного Дюральдана…

Не успел Гоша подумать, что неплохо бы дать имя и своему ножику, как сверху зашелестело и через секунду на дорогу в паре бильярдов от сидящих рухнул обломок дикорастущего кварца величиной с задницу взрослого изюбробозона. Синхронно задрав головы, Гоша и дед вперились в громоздящийся над ними скальный массив, но разглядеть что-либо определённое в тумане заведомо нереально (это знают даже Последние, не то что преуспевающий систерций в расцвете лет).

— Уходить надо. — Старикан выжидательно глядел на Георгия. — Спалили место, теперь покоя не дадут.

— Кто?

— Горные евнухи, неужели не в курсе? Племя кочевое, без определённого места жительства… Я-то думал, ты их изучил досконально, потому и назначен подорожные проверять…

Гоша насупился, но спустил и этот выпад: начнёшь оспаривать — вопросы задавать станет, поймает на несоответствии, позору не оберёшься… Поэтому — попросту дёрнул всем корпусом, чтобы в следующий миг уже стоять на одной руке, помахивая над головой босыми стопами (ботинки сбросил чуть раньше, пусть проветрятся: неизвестно, когда возможность подвернётся в следующий раз). Затем столь же техничным движением подкинул себя вверх, кувырок… и снова на своих двоих: насвистывает, независимо глядя мимо. Знай наших, дедушка!

— Силё-он. — Последний одобрительно крякнул, хотя глаза его, Гоша чуял это даже не глядя, по-прежнему смеялись. — Ну что, двинули?

— Куда?

— А куда ты шёл?

— Я… — Гоша замялся. Неразумно признаваться первому встречному, что тебя отрядили на поиски Зимних Угодий, а ты вместо поисков решил самовольно заглянуть за Великую Грань и теперь сама возможность твоего возвращения домой под большим вопросом… Только и оставалось в данной ситуации процедить: — Секретная миссия.

— Понимаю. — (Старик откровенно глумится, факт, но ведь формально корректен, не подкопаешься.) — Однако в каком направлении планируешь следовать намеченному? Хотя бы примерно, а?

Систерций (или, пожалуй, теперь уже смело можно считать себя бывшим?) неопределённо махнул рукой вперёд — туда, где поверхность скалы делала резкий поворот в Неведомое.

— Ну, вот в ту сторону и пойдём. — Последний ухмыльнулся. — Если, конечно, благородный скиталец не имеет ничего против общества столь надоедливого попутчика! Впрочем… поскольку ты, сынок, меня арестовал, у тебя — как у представителя власти в этом букой забытом месте — просто нет иного выхода, кроме как доставить меня в твоё стойбище. Ну, или отпустить с миром: в случае если выяснится, что нахожусь я здесь на законных основаниях… А чтобы выяснить, необходимо меня выслушать, так?

Гоша лишь махнул рукой: так, возразить нечего.

— Вот и ладушки. Тогда что же… Пошли?

…Шли недолго: миновав очередной изгиб дао, упёрлись в завал: препятствие, спору нет, вполне одолимое, но лучше бы подобные преграды штурмовать с утра, когда и сил побольше, и внимание не рассеяно… Вдвоём настелили перину из пуха ползучего дисциплинариуса, тут и там пробивавшегося на поверхность сухой в данное время года почвы (дисциплинариусу всё нипочём, на то он и дисциплинариус), потом залегли на ночлег. Георгий, не любивший оставаться в долгу подолгу, молча вручил деду добрую треть личного запаса пластилина (дóма, впрочем, выдавали куда менее качественный, «Катарина Секунда», третий сорт), так что в течение некоторого времени благословенная тишина не была нарушаема ничем, кроме чавканья двух пар челюстей да уханья сумеречного алконоста.

Но всему на свете когда-нибудь приходит конец, настало время и старику прожевать свою порцию… хмыкнуть, поперхнуться, откашляться и:

— На чём мы остановились? А, ну да, спрашиваю я у него, значит… и, заметь себе, начинается рассказ номер два. Входит цыган, с ним толпа ассистентов, операторов, прочего персонала… Источенная жучками нижняя палуба не выдерживает веса толпы, и мы, всем кагалом проваливаемся в машинное отделение, в том числе и какая-то мадам в тёмных очках и зелёном козырьке. Она падает не как-нибудь, а прямо на меня, гиппопотамьим своим весом, я вполне ожидаемо вырубаюсь… А когда прихожу в себя — выясняется, что, во-первых, люди ушли, во-вторых, сколько-то рёбер явно сломано (чуть шевельнусь, сразу будто молния пронзает) … а в-третьих, не ясно, как выбираться: тьма тьмущая! Причём вокруг ни звука.

И тут… в полном беззвучии — гулкое такое бряк, совсем рядом. Рукой пощупал — вот глупость-то! — лежит возле бедра мой ненаглядный… ну, ножик-то, который никак найти не мог! — из кармана выпал: не из того, где я всегда его держал, но из другого, куда не клал никогда (почему и не пришло в голову проверить там на протяжении всех поисков). В общем, зря только Ясеня побеспокоил…

Стоп! А что Ясень ответил, думаю. Ведь точно же, что-то ответил! — за миг до того, как ввалилась эта романская братия… Но что?

Вспомнил. Он произнёс нечто бессмысленное: «Трир ас каса», — вернее… нет, оно могло бы иметь смысл, могло бы… если бы это были слова одного языка.

Хорошо, предположим, «трир» — трирема (вопрос только, на каком языке), «ас» — однозначно туз… даже Туз, с большой буквы (так мы Ясеня между собой звали, Туз, — потому что он, когда убивал кого-либо, завсегда на трупе туза карточного оставлял, ради шутки). А «каса» — дом, то есть как бы намёк: «Арго» стал Ясеню домом.

И что? Загадка… Продолжаю не понимать.

Нож убрал в карман (тот, в котором его, ножа, самое место), поднялся кое-как, шатаюсь… Тем временем глаза привыкли, кое-что различать начал в темноте, трап увидел… Но ведь попробуй ещё воспользуйся им, когда у тебя рёбра сломаны! Дело не быстрое, да и малоприятное…

Тьфу, скучища. Надоело ждать, пока в буреломе ненужных подробностей забрезжит выход к концу истории или хотя бы отдалённая надежда его дождаться!

…Небо посылало вниз ночное сияние, яркие краски играли на стене склона, и — нет, не было, не угадывалось в этом мире места монотонному бормотанию!

Выхватив своего Долбодёра (да, вот именно так отныне и будет зваться его собственный ножичек!), Гоша полоснул дедка по щетинистому горлу и с удовлетворением услыхал удивлённое восклицание, а после — спазматический хрип. Дождавшись, когда звуки стихли, несколькими ловкими похлопываниями обыскал тело, снял с него пояс, вывалил содержимое себе в випмешок (завтра разберёмся, чтó там) и, оттащив мёртвого к обрыву, спихнул вниз.

Невольно задержался у края, чтобы услышать, как долетит снизу тихий всплеск, неизбежно завершающий любое падение… Так и не дождался.

На рассвете — продолжил идти. Вскоре дымка тумана превратилась в непроницаемую пелену, каждый шаг таил опасность… Впрочем, до поры до времени Пластилиновый (так ему больше нравилось себя идентифицировать: «Гоша» — слишком по-детски) щёлкал как семечки то и дело возникающие по ходу ерундовые траблы… и закономерно прощёлкал существенный: в том месте, где хрустальный ручей, вольно бегущий откуда-то из невидимой выси, размыл осадочную породу, целый пласт её внезапно просел под ногой. Георгий почувствовал, как, оцепенев на огромном коме и тем не менее, вот парадокс, убыстряясь с каждым следующим мгновением, едет вниз. Между тем ком накренился, и одинокий путник ухнул в ледяную пустоту…

Приземлиться на лапы шансов, естественно, не маячило (к тому же что толку, когда с такой верхотуры!) — поэтому молодой наскоро крутанул перед внутренним взором барабан отходной мантры и приготовился погибать… Но не тут-то было!

Неровности почвы, задеваемые одна за другой, причиняли страшную боль, однако каменные острия, и лоскутами, и длинными лентами сдиравшие кожу пополам с одеждой, раз за разом умудрялись оставлять кости (да и жизненно важные органы тоже) нетронутыми, а потом… оглушительный удар — и парень с головой ушёл под воду…

Очнулся на берегу. Позади расстилалась пустыня. А впереди, полузанесённый песком, возвышался Он.

Трир легендарных аргонавтов (или как их там).

Наскоро перекусив подвернувшимся гомоцефалом, систерций приблизился и почтительно замер перед величественным судном, до неузнаваемости изуродованным обстоятельствами и средой, но ещё способным поразить воображение своими масштабами (по одним им только и можно было узнать «Арго»: собственно, других вариантов просто не было).

Кося лиловым глазом, намалёванным рукой неизвестного гения, трирема косо стояла, по ватерлинию погружённая, казалось, не в песок, а в саму воплощённую Вечность; телепаемый ветерком, приглашающе свисал трап…

Гоша поднялся по нему, уверенно отыскал кают-компанию (старик рассказывал до того подробно, что перед глазами будто стояла подробная схема), прошёл внутрь… Ни души. На стене — неровный прямоугольник овечьей шкуры…

Когда при помощи увесистого багра, найденного в стеклянной (стеклянной ведь? по всей видимости!) витрине за стеклянной же дверью, Гоша выбивал последний костыль, послышался отдалённый, однако быстро приближающийся грохот — размеренный, слаженный… Поднявшись на мостик, систерций увидел, как «Арго» окружает целая пульчинелла отборных гвардии Его сверкания боевых эпителиев с полной выкладкой (действительно, на Балканах, что бы это слово ни значило, без оружия никуда) … Через четыре минуты беглец был пойман, схвачен, скручен и зафиксирован.

Возглавляющий отряд эпидермис лениво, двумя пальцами, потянул к себе випмешок Георгия, а оттуда посыпалось… и это… и то… Буке мой, чего там только не было!

И теллурийские трафальгарии, и цитайские неточки, и даже один перфорированный шуршик со спензией… И ещё брикет того самого пластилина — да если б только он! А то ведь и запрещённые машеромчики, и контрабандные солёные огурчики, и совсем уж ни в какие ворота не лезущий сероводомёд в ампулах (Гоша знакомился с трофеями в режиме реального времени: со слов секретаря, ведущего и одновременно вслух читающего протокол) … Тут набегáло на три, на пять полновесных пожизненных, но эпидермис почему-то молчал… Молчал, тупо глядя на маленький ножик — из тех, что в далёкие-далёкие советские времена называли перочинными.

— Эт чего? — просипел наконец, почти прошептал на выдохе.

— Нож. Не видите?

— Говорю, откуда он у т-тя? — Тяжело подойдя, офицер так двинул Гошу по печени, что тот прямо опешил: не, нормально?

— От отца достался. Наследство папочкино.

— То есть, я так понимаю, — загремел, прорезавшись, дискант эпидермиса, — досточтимый Последний, тайный воин Неместной Канцелярии нашего горячо Любимого, Единого и Неделимого, факторий первой степени Михаил Альбертович Большой-Змей — твой папа? Что-то не верится… А знаешь, почему? — Голос сорвался на визг. — Потому что у него был и есть лишь один сын. И этот сын — я!

…Хочешь, расскажу тебе, как было? Смотри, накануне девятых межплеменных соревнований по айкидо горячо Любимому стало известно, что в когорту верных борцов затесался сын вора и предателя! Поскольку сведения были и недостоверными, и отрывочными (к какой трибе принадлежит отщепенец, выяснить не удалось, информатор располагал лишь данными о его презренном прозвище), то Вождь послал на поиски вернейшего из цепных волков своих… и тот вышел на тебя! — Визг перешёл в ультразвук.

— Да ну не так всё! — Отчаянно напрягая воображение, Гоша пытался импровизировать. — Я просто шёл… Смотрю, набрюшник… ну, пояс безопасности. Лежит, рядом никого. Покричал, никто не отозвался. Ну, и что в нём было, то и взял себе: сами понимаете, время такое…

— Как зовут?

— Георгий.

— Есть у вас, в вашем стойбище, некто, отзывающийся на погремуху Пластилиновый?

— Эм… даже никогда не слышал о таком.

— Точно?

— Ей-буке!

— Ну, допустим… Дальше давай рассказывай.

— А дальше я своим дао проследовал: сюда вот…

— И чё хотел?

— Шкуру овечью забрать.

— Нафига?

— Нашему презумпцию зачем-то понадобилась.

— Проверим… Ладно, мир с тобой… Смотри убереги, шкуру-то: на дорогах — сам знаешь… Сопровождающих дать?

— Что я, маленький?!

— Как хошь… Но вот это вот всё… вот это вот, — эпидермис кивнул на груду добра, — это я конфискую. Моё оно. Теперь моё… Поскольку отца, если верить твоим словам… уж и не знаю, сыщу ли. Лан, потопали…

И тут корабль затрещал. Находившиеся внутри едва успели выбежать на верхнюю палубу, чтобы, перевесившись через фальшборт, увидеть, как махина, плавно поворачиваясь и одновременно опрокидываясь, уходит в песчаную зыбь.

Некоторые спрыгнули — и сразу же оказались затянуты образовавшейся воронкой. Остальные стояли и — разом утратив волю к осмысленным действиям — смотрели… смотрели. Покуда не ушли. Все, скока было. Мож где-то глубоко внизу сломалась под тяжестью коллективного разума какая-то внутренняя переборка и заполнилась в результате онтологическая карстовая пустота. А мож ещё чё.

6 декабря 2017 г.

Машенька

Жила-была девочка, совсем как настоящая, только из воска. Вся беленькая, лишь ладошки-пяточки розовенькие, Машенькой звать.

Как настоящая, вставала по утрам, умывалась, одевалась и шла в садик. Не одна, конечно, с бабушкой.

На полпути бабушка отваливала пить пиво в павильоне-автомате, а Ма-аша…

Тут бы самое время сказать, что Маша в садик не ходила (жила двойной жизнью), но нет, отнюдь, всё честь по чести: шла — действительно в садик и приходила каждое утро именно в него. В большой яблоневый сад, что тянется вдоль Варшавского шоссе от Сумского проезда до Балаклавского проспекта.

Зимой-то в нём было стрёмно: ветер, холодно… да и на уроки физкультуры дети с лыжами из близлежащей школы то и дело ходят, неуютно. А вот весной и осенью самое оно. Весной цветы, осенью яблоки, кайф!

С девочкой были неразлучны два пуделя-близнеца, Бисмарк и Насморк. Который Бисмарк, тот чёрный, а Насморк — белый. Носятся вокруг, круги нарезают, а Машенька идёт важно, высоко подбородочек вздёрнув, и солнце сверкает на свежевымытых волосах.

Придёт на место, разденется, ляжет в траву и загорает. Пробегают мимо мальчишки… Эх, если б они знали, что тут, в траве, девочка загорает! — ух они бы её задразнили, затыркали, задёргали… Да только откуда им знать? Девочка-то без платья. А раз без платья — откуда может быть ясно, что это девочка?

…Ну лежит себе какой-то, такой же бледненький, загорает, пацан как пацан… и пусть лежит себе!

А это Машенька… Хотела книжку читать, потом глаза прикрыла. Как уснула, сама не заметила… Насморк и Бисмарк вокруг носятся, она же знай себе спит неподвижно. Лишь солнце на волосах играет.

Однажды чуть не доигралось, между прочим. Было начало августа — и кроме него, начала то есть, никого не было, даже мальчишек: все на каникулах.

Ах нет, ещё там был — день, вот что! Жаркий-прежаркий. И Машенька… поплыла.

Сначала стали таять пальчики, потом потекли ручки да ножки в целом… Ослабла шейка, а глазки ввалились, через некоторое время совсем исчезнув. Запали белые щёчки и перестали быть такими уж белыми… Безобразно расплавился ротик, обнажились хорошенькие белые зубки — которые, однако, тоже просуществовали недолго. Про остальное вообще молчу…

Так бывшая Маша лежала бы до сих пор, да, на счастье, шёл мимо один художник. Идёт, видит в траве какая-то гадость поблёскивает, плюс рядом Бисмарк и Насморк хором воют, запрокинувши мордочки.

Присел рядом, оценил обстановку, достал из кармана пакет целлофановый, а из другого пластмассовый совок (всегда их с собой носил, всегда-всегда: вдруг кому-то срочно потребуется помощь), перекидал жижу в пакет, особо не парясь, что с землёй до кучи (главное — чтоб весь воск собран был, чтоб ни капельки, ни комочка не пропало! — а земля, от неё вреда никакого, кроме пользы, ага), и понёс домой.

Дома у художника никого: жена ушла, детей не успели, да и ладно, собаки своей — и то не завели, побоялись: с кем оставишь, если на пленэр уехать надо будет, пусть и всего на пару дней хотя б! Собаку выводить надо, регулярно, это вам не женщина, которая небрежение годами терпеть может… если оно того стоит, разумеется.

Никого, но — уютно: телевизор есть, и даже цветной. «Рубин Ц230». (Ну, или как минимум «Горизонт-714». )

Освободил чертёжную доску от завалов ватманского листа, клеёнку расстелил, вывалил на неё содержимое пакета и… стал думать.

День думает, два думает… Видит, ничего не поделаешь, сама собой не оживёт девчонка, нужно что-то предпринять… Причём как можно скорее! — а то ведь её наверняка давно хватились, ищут, убиваются, по моргам звонят…

Ладно, поскольку слово материально, решил художник не думать о дурном, просто взял и примерно в рост бывшей девочки фигурку из глины изваял, а потом — трах-бах, сделал по этой кукле гипсовую форму!

Растопил воск, залил его внутрь через оставленную напротив макушки дырку еле заметную, и готово! Лучше прежнего получилась герла.

Ну, это потом стало ясно, что лучше, а пока — изнутри пищит: выпустите, мол, эй! — и даже пытается «саркофаг» раскачивать, того не понимая, глупая, что если упадёт, то всё разлетится вдребезги: и гипс, и ты сама, дура!

Понятное дело, художник не стал выпускать её сразу: подождал, пока затвердеет. За что и получил в торец — сразу, как только наконец вызволил. И правильно: что тебе сказано, то и выполняй немедленно, а то ишь какой! — я, говорит, лучше знаю, что для тебя благо…

Ты делай, что говорят, и не выступай, понял?

Не глядя на него (однако прикрывшись газетой), прошла в спальню, заглянула в шкаф, наскоро порылась в вещах жены (в тех, что та не захотела забирать, когда уходила), оценивающе прищурилась и… через пять, нет, через шесть с половиной минут вернулась в большую комнату преображённая.

На ней был укороченный сарафан белого ситцу и белый же приталенный пиджак из не пойми чего синтетического — в тонкую красную полоску. Ступни лихо вставила в вишнёвые лодочки, а волосы

(их, не найдя ничего другого, художник изготовил из льняной пряжи, которая — о, удача! — для пущей аутентичности висела на прялке, да-да, настоящей прялке, несколько лет назад подобранной на обочине трассы где-то под Костромой)

заколола пластмассовой бабочкой, тоже красной.

Смерив художника взглядом, вздёрнула подбородочек, крикнула мимоходом сквозь фортку: «Бисти, Наци, вы здесь? Ух вы, мои у-умнички!»

(а они, бедняги, как привязанные ждали все эти дни у подъезда, к художнику войти стеснялись, он выносил им еду на улицу: гречневую кашу с кусочками колбасы, больше у него ничего и не было, то есть от роду не водилось!)

…и — пошла, пошла… пошла к выходу.

Метнулся было открыть перед ней дверь, но девочка обдала таким холодом, от которого немедленно сделалось жарко… и слабость навалилась, такая… вернее, этакая… и — понимание, понимание, что всё зря.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 200
печатная A5
от 410