электронная
108
печатная A5
494
18+
О, женщина!

Бесплатный фрагмент - О, женщина!

Сборник литературных миниатюр

Объем:
202 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0050-2865-5
электронная
от 108
печатная A5
от 494

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Воссоединение

Это чувство посещает меня часто, почти каждый день.

Я вижу тебя сидящей в мягком кресле, у окна с незадёрнутыми гардинами. Поздний вечер. На улице давно зажглись фонари. Ты только что пришла с работы и ещё не успела переодеться в домашнее.

Я подхожу к креслу сзади, со стороны спинки. Осторожно обнимаю тебя за плечи: вот она, любимая женщина, здесь, сейчас, жива, здорова, обласкана и в полной безопасности. И, как награда, едва уловимый аромат твоих волос, будто издалека.

Воссоединение после разлуки. Одно из самых прелестных чувств, одна из самых ярких красок с палитры под названием «любовь».

Виолетта

С потерей желанной женщины потребность в ней вдруг многократно возрастает. И приходит уверенность, что упоительных минут, которые сулит духовная и физическая близость с нею, не будет больше никогда. Жизнь окончена. Потому что другой такой женщины нет во всём мире. Внутри пустота, всё как будто выжжено напалмом. Хандра становится привычной. Жизненный опыт мог бы спасти от страданий, но он наживается не к двадцати пяти, а значительно позднее.

— Герман, я зашла на минуту. Я должна тебе сказать. У меня появился ангел-хранитель.

— Кто? Я его знаю?

— Нет, вы не знакомы. Он сейчас ждёт меня внизу, возле подъезда. Я ухожу с ним.

— Погоди! Ты уходишь насовсем?

Спустя полгода после этого разговора, после изматывающих ссор и взаимных обвинений, Герман развёлся с женой. Став холостяком, он жил в кишащем мегаполисе отшельником, и годы таяли, разменянные на будни. Герман не спился. Наоборот, с головой ушёл в работу, хотя и не был трудоголиком. Он вовремя приходил в офис; прилежно исполнял свои обязанности; интересовался проблемами коллектива, а иногда даже выходил в курилку, чтобы послушать свежие сплетни.

— Герман, как жизнь молодая?

— Спасибо, не жалуюсь.

— Слышал? В экономический отдел устроилась на работу новенькая.

— Ну и что?

— Говорят, красавица, каких свет ещё не видал.

— Замечательно. А я-то при чём?

Герман встретил её впервые, спускаясь по лестнице. Она поднималась по ступенькам вверх, навстречу ему, читая на ходу какой-то документ. Удачный момент для того, чтобы разглядеть её с ног до головы, вблизи, не опасаясь за своё инкогнито.

На вид она была сверстницей Германа. Лицо словно с обложки глянцевого журнала, с идеальными пропорциями и гладкой кожей. На щеках румянец, как у подростка. Чувственные губы. Формы тела не по стандарту красоты, но от этого не менее привлекательные.

Поравнявшись с ней, Герман вдохнул аромат её духов. И его поразила не сама по себе красота этой женщины, а то смутное брожение, которое она в нём вызвала практически мгновенно. Германа охватило давно забытое, восхитительное чувство, или, вернее, предчувствие.

Вечером того же дня, закрыв глаза, Герман увидел её лицо, и понял, что попался. А через неделю Герман и Виолетта (так звали новенькую) случайно оказались за одним столом на вечеринке, устроенной по поводу дня рождения одного из сотрудников. (Или не случайно?). Общение сложилось сразу, поскольку открылось много сходных интересов и тем.

Осмелев, Герман пригласил Виолетту на медленный танец. Она согласилась и, очутившись в объятиях Германа, негромко попросила проводить её домой. Виолетта жила одна, без родителей, и ещё не была замужем. Она не любила возвращаться домой по безлюдным улицам, в одиночестве, в пустую квартиру.

Утром зазвонил будильник. Виолетта выключила его и прошептала сквозь сладостную негу:

— Не хочу на работу. Позвоню шефу и скажу, что заболела.

— Тогда я тоже заболел. Давай вечером сходим в кино? Или ты предпочитаешь театр?

— Да, милый.

— Что именно «да»? Кино или театр?

— Всё «да»!

Для Германа настала эпоха возрождения. Он вновь обрёл интерес к жизни. Не потому, что принял такое решение — восстать из пепла как птица Феникс, — а потому, что так получилось само собой. Пробуждение происходило постепенно — Герман чувствовал себя как ребёнок, которого ведут в парк на карусели, а он боится, что его обманывают и на самом деле ведут к стоматологу.

Вскоре они решили пожить вместе. Виолетта вручила Герману ключ от своей квартиры и призналась: «Мне надоело. Хочу пользоваться звонком. Хочу, чтобы кто-нибудь открывал мне дверь и обнимал меня у порога». Герман принял ключи со словами: «Как символично!». И им удалось создать свою собственную, маленькую и уютную вселенную.

А потом… Потом внутри Германа что-то сломалось. Страх в его душе стал теснить любовь. Ещё какое-то время Герман продолжал быть мужчиной Виолетты, но это уже был спектакль. Он вошёл в роль, освоился в предлагаемых обстоятельствах, ему повезло с партнёршей — и у него не хватало духу воскликнуть: «Стоп! Хватит! Занавес!».

Герман и Виолетта расстались неожиданно и странно. Без ссор. Без взаимных обвинений. Без видимых причин. Так два ночных экспресса летят навстречу другу в ярком свете прожекторов; с оглушительным грохотом катятся рядышком, почти цепляясь боками; а потом разъезжаются в разные стороны — и, в качестве итога, остаётся только тишина…

Сорвиголова в юбке

Вику нельзя причислить к сонму общепризнанных красавиц, но отказать ей в присутствии обаяния не смог бы никто. Её пышные формы незабываемы. Было достаточно сосредоточиться на них чуть дольше, чтобы потерять нить размышлений. «Пацаны, напомните, о чём я только что говорил?». Их гармонично дополняли крупные и, в тоже время, приятные черты лица.

Её улыбка обнажала пикантную подробность — щель между передними верхними зубами, как у ранней Аллы Пугачёвой. Длинные русые волосы Вики всегда были ухоженными. Её глаза непрерывно излучали озорство, а если называть вещи своими именами, то лукавство. (Но не коварство!). Одевалась Вика дорого и разнообразно. Её высокий рост иногда служил поводом для насмешек, особенно когда она становилась на котурны, которые в ту пору вошли в моду. Впрочем, на зубоскальство в её адрес Вика не обращала ни малейшего внимания.

В выходные дни, после репетиции самодеятельного театра, в котором мы с Викой познакомились, в клубе «зажигала огни прожекторов» дискотека. Именно так, высоким штилем, гласила афиша, которую можно было обнаружить только уткнувшись в неё носом.

Однажды в зал, сотрясаемый рёвом динамиков, неистовым топотом и визгом, вальяжно вошёл красавец-мужчина. Детина двухметрового роста. Про таких говорят «косая сажень в плечах». Взрослый, по сравнению с любым из нас, лет под тридцать. Спокойный, исполненный достоинства и уверенности в себе. Типичный фаворит женщин и баловень судьбы. Однако, среди танцующих пополз ропот недовольства: таинственный незнакомец оказался… американцем.

Американец расстегнул длинный чёрный кожаный плащ, который догадался не оставлять в гардеробе (молодец!), и стал изучать обстановку. Подойти к нему никто не решался. Отношение к нему возникло двойственное: с одной стороны всеобщее любопытство, с другой настороженность, готовая перерасти во враждебность. Дело в том, что «холодная война» была в самом разгаре, и нам в школах старательно вбивали в головы, что США — обитель врагов социализма.

Вика же, узнав о появлении незваного заокеанского гостя, отыскала его, и вскоре мы с изумлением наблюдали, как она мило с ним беседует, кокетничая и теребя пуговицы на его шикарном плаще. (Американец, как выяснилось, вполне сносно владел русским языком). Железный занавес, тогда казавшийся нам созданным на века, был сломлен Викой в считанные минуты.

Вику ярко характеризует ещё один эпизод, из ряда достопамятных. Мы гурьбой расходились по домам после удачной репетиции театра. Звучали шутки, дружеские розыгрыши, смех. Навстречу нам, чеканя шаг, шёл взвод солдат срочной службы. «Левой! Левой! Левой! Не растягиваться!», — командовал сопровождавший бойцов офицер. «Ну-ка, подержи!». Вика передала подруге свою сумочку и подошла к обочине дороги. Мы заподозрили, что она что-то затевает, и не ошиблись.

Когда служивые поравнялись с Викой, она, как ни в чём не бывало, наклонилась и принялась подтягивать колготки. Скрупулёзно. Сантиметр за сантиметром. На одной ноге, потом на другой. Её длинная юбка иногда оказывалась поднятой гораздо выше колен, делая доступными для взглядов роскошные виды.

Головы солдат, как по команде, повернулись к Вике. Равнение-на-Вику. Строй смешался. Управляемость и боеспособность подразделением на некоторое время была утрачена. У всех, кто был вольным или невольным свидетелем того сеанса массового гипноза, зарделись щёки. У всех — кроме Вики. Когда взвод скрылся за поворотом, она вернулась к нам, довольная и хохочущая. Кто в курсе, тот со мной согласится: во времена «застоя» увидеть нечто подобное публичному стриптизу можно было только во сне или в зарубежном кинофильме, да и то не во всяком.

Девушка не должна курить и прикасаться к алкоголю, даже к лёгкому вину.

Девушка не должна часто и подолгу смеяться, чтобы не прослыть легкомысленной.

Девушка не должна первой проявлять в любви инициативу, её удел — ждать предложений от парня.

Девушка не должна…

Я мог бы составить длинный список нелепых обычаев времён моей юности. Эти советские табу Вика нарушала ежедневно. Легко и непринуждённо.

Я не претендую на всесторонний анализ характера Вики, или на подробное изложение моих впечатлений о ней, и начал рассказ только ради того, чтобы проиллюстрировать одну-единственную мысль. Признаюсь, когда-то давно незаурядность Вики я не считал её достоинством. Её блестящие импровизации потешали меня, как и многих из нашей театральной компании, иногда даже восхищали, но я был уверен, что никакого проку от них нет, и быть не может. Ни для неё, ни для окружающих.

Более того, такие натуры, как Вика, я воспринимал как поверхностные (при всём уважении!). Баламут он и есть баламут, какие у него перспективы? Моими искренними симпатиями тогда могли располагать только бунтари или интеллектуалы, поскольку за ними будущее, как я полагал. (Другими словами, мне нравились хиппари с гитарой наперевес и очкарики с шахматной доской в подмышке!). Заблуждение семнадцатилетнего созерцателя!

Теперь, спустя несколько десятилетий после юности, моё мнение изменилось коренным образом. Сейчас я знаю точно, что именно неординарные люди, взрослея, превращаются в первопроходцев и первооткрывателей, в лидеров, в успешных руководителей, предпринимателей или волонтёров. Смена эпох и тектонические сдвиги в общественном сознании таким людям нипочём. К любым произошедшим переменам они сначала приспосабливаются, а потом ставят их себе на службу.

Контакт с Викой я потерял очень давно, но рискну предположить, что её жизнь сложилась более чем благополучно. На вопрос «как ты хотела бы жить?» Вика, вероятно, ответила бы «я хочу жить так, как хочу!». Разумеется, нечто подобное может заявить каждый второй житель планеты. Разница в том, что одни только собираются начать жить по-своему, а другие уже живут, игнорируя предрассудки и «тиранию общественного мнения».

Энтропия любви

Саша? Идеальный муж! Не верите? Спросите кого хотите. Родственников. Соседей. Знакомых. За ним Лариса чувствовала себя как за каменной стеной. Когда грудного Сан Саныча, их сына, нужно было кормить ночью, это делал Саша. Ларису он не будил, ведь завтра ей на работу, она должна отдохнуть. Он приподнимал спящую жену с дивана и усаживал спиной к ковру, висевшему на стене. Брал на руки Сан Саныча, подкладывал под мамину грудь, и, сытого, возвращал в кроватку. Ларису тоже укладывал, укрывал одеялом, и только потом ложился сам.

Саша! Блондин с голубыми глазами, могучим торсом и ногами атлета. Умный и эрудированный. Общительный. Оптимист. Весельчак. Умел заработать деньги и достать для жены дефицитную одежду, обувь, продукты. Никогда и никому не жаловался на свои проблемы, и казалось, что у него их нет, и быть не может. Бог, спустившийся на землю с вершины Олимпа!

Когда Лариса объявила Саше, что бросает его и переезжает к другому мужчине, были удивлены и недовольны даже её родители. Саше разрыв почти десятилетних отношений давался тяжело, без алкоголя не обошлось. Особенно он страдал от отсутствия общения с Сан Санычем, которому тогда уже исполнилось три года — щёки как два спелых яблока.

Ещё вчера Саша и Лариса нуждались друг в друге, как в воздухе для дыхания, и вот, опустились до вражды, почти до ненависти. Представьте себе какой-нибудь прекрасный город, лежащий в руинах после бомбёжки. Осколки несбывшихся надежд. Пепел отвергнутых желаний. Миражи счастья. Вместо ароматов бьющей фонтаном жизни — удушливый запах гари.

Разрушенный город можно восстановить, и даже усовершенствовать, расширив проспекты, насадив новые клумбы, заменив устаревшие коммуникации на более современные. Пройдут дожди, сойдут снега, и в него вернутся и жизнь, и веселье. Любовь возродить нельзя. И улучшить нельзя.

В какой-то момент стало невозможно разобраться, как всё случилось, кто прав и кто виноват. Выход был только один: бежать! Куда глаза глядят. Чтобы поскорее всё забыть. Иного не дано.

Лариса и Саша начали жить врозь. Вскоре после этих событий мы с Ларисой случайно встретились в городе и разговорились.

— Я развожусь с Сашей. Официально. Уже подала документы.

— Сожалею.

Зачем Ларисе понадобилась откровенность с посторонним мужчиной, который в её жизни ноль без палочки? Хотела оправдаться перед давним другом семьи? Найти опору в человеке, не склонном кого-либо порицать? Не знаю. Для меня эта случайная встреча была шансом задать вопрос, который меня мучил.

— Лариса, почему ты приняла такое решение? Что с Сашей было не так?

— С Ромой мы знакомы со школы. Он уже тогда был в меня влюблён. Саша, конечно, практичный. Рома слабее, не от мира сего, зато он дарит мне стихи. Хочешь послушать?

Лариса вынула из сумки затёртую школьную тетрадь, исписанную незнакомым мне почерком, открыла её и начала читать. Как и следовало ожидать, Рома был не Байрон. После третьего стихотворения мне стало скучно, но останавливать Ларису было как-то не с руки. Я пропускал текст мимо ушей, прислушивался к нюансам звучания дрожащего голоса Ларисы, и наблюдал, как её глаза постепенно увлажняются от слёз, и как по ресницам скользят маленькие капельки. Отчего она плакала? Быть может, от счастья. Быть может, от горя. Или и того, и другого, вместе взятых.

Несвоевременность

Полюбив Его, Она позабыла о гордости и об устоявшихся нормах поведения — в том смысле, что действовать начала первой. Она записалась актрисой в самодеятельный драматический театр. Не потому, что очаровалась магией кулис, а потому, что в этом театре был Он. На каждой репетиции Она подпирала руками бока и спрашивала: «Когда ты, наконец, пригласишь меня на свидание?».

Он влюбился в Неё с первой встречи, и уже давно открылся бы Ей, если бы не боялся её отказа. Он вбил себе в голову, что мужем такой красавицы может быть только Ален Делон. Её фотографию он носил в рюкзаке за тысячи километров от дома — но Ей никогда об этом не говорил.

Став студентами, они не виделись. Чтобы обмануть память, Он флиртовал с другими девушками. К четвёртому курсу Он почти забыл о Её существовании, поэтому удивился Её звонку. Она попросила о встрече, и добавила, что «нужно поговорить».

Вечером того же дня они вместе бродили по городу. Он был в ударе, говорил о театре, в который вскоре должен получить распределение. Говорил о впечатлениях от первого знакомства с новым городом, и с главным режиссёром театра. И о том, что ему обещана главная роль в новом спектакле-мюзикле…

— Не уезжай, — сказала Она вдруг, оборвав Его на полуслове.

— Что?, — Он нахмурил брови, как будто не расслышал.

— Не уезжай!…

«Не уезжай» означало «люблю». Он это понял. Почувствовал. Она ждала ответа. Он смог выдавить из себя тихое «прости». В его жизни все решения были приняты, все планы сверстаны. Она в этих планах не значилась.

Его и Её заветная звёздочка на небосклоне вспыхнула — и погасла. Роман, который мог быть навсегда, не продлился и пяти минут. Они расстались. Чтобы больше никогда не увидеться.

Он пошёл домой пешком. Хотелось побыть одному, помолчать и подумать. Сквозь пелену медленно падающего снега Он пытался разглядеть своё будущее. Будущее без Неё…

Сны о любви

Ты моё море. Иногда бурное, иногда ласковое, всегда неповторимое. Каждое утро я спешу к тебе, блуждая среди неясных очертаний грёз. Я жду мгновенье, когда моего лица коснётся бриз, и передо мной вдруг распахнётся необозримая даль.

«Вот и ты! Привет! О чём ты сегодня думаешь?»

Как я услышу твой ответ? В криках чаек? Но я не понимаю их языка. Я угадаю твоё настроение по их полёту? Попробую, хоть я не дельфийский оракул. Или мне попытаться расшифровать причудливые кружева, которые сплетают над тобой облака?

Когда ты рядом, время летит незаметно. Можно долго слушать шёпот твоего прибоя, сидя на тёплом мягком песке. Хочется остаться, и постичь все тайны, скрытые в твоих глубинах. Но сон постепенно рассеивается, сменяется явью. Я удаляюсь, наблюдая как исчезают мои следы, смытые твоей волной.

«Пока!»

Знаю, что завтра утром я опять буду здесь, не в силах противиться твоему притяжению.

Ты — моё море.

Ты — моя загадка…

Бегство

Зазвонил телефон, и я ринулся к нему, энергично дожёвывая рогалик с повидлом.

— Алло!

— Приди ко мне. Сейчас.

Это была Люда. В моём воображении возникло её красивое лицо, пухлые алые губы, белые волосы и ножки приятной полноты.

— У меня сегодня репетиция. Игорь купил звукач, будем испытывать.

— Что такое «звукач»?

— Звукосниматель. Он позволяет из акустической гитары сделать электрическую.

— Олег! Надо поговорить.

«Надо поговорить». Интересно, о чём? Ладно, надо так надо. Я залпом допил горячий чай, впрыгнул в кеды и через пятнадцать минут был возле её пятиэтажки.

Я постучал в дверь. Через некоторое время дверь отворилась, и на пороге появилась Люда. Прелесть, как она была хороша!

— Что у тебя со звонком?

— А что у меня со звонком?

— Ничего особенного. Он не работает.

— Да? Вот на эту кнопочку не пробовал нажимать?

Сквозь шутливый тон разговора веяло холодком. Люда была чем-то недовольна. Чем? «Скоро выяснится», — подумал я.

Мы присели на диван. Люда молчала, не глядя на меня.

— Ты в шахматы играть умеешь?, — спросил я, чтобы заполнить возникшую пустоту.

— Да.

— Сыграем?

— Я их ненавижу.

Да. Определённо, Люда была не в духе. Она поднялась с дивана и зашагала по комнате, на ходу одёргивая низ батника, который дома носила навыпуск.

— Ты куда?

— За шахматами.

Жеребьёвка показала, что я буду играть чёрными.

— Ты готов?

Я кивнул, и она двинула вперёд королевскую пешку.

— Какое коварство! Всё, я сдаюсь!, — пошутил я.

Люда, сосредоточенная на чём-то внутри себя, не улыбнулась.

— Это правда?

— Что?

— Ты вчера после школы провожал Олю домой?

Ага! Вот в чём дело. Тон, которым это было сказано, мне показался чересчур трагическим, но, тем не менее, искренним.

— Кто? Я?

Моя попытка изобразить крайнее изумление не удалась.

— Ты был у неё в гостях?

— Как ты узнала?

— Значит, был. Олег, зачем топтать мои чувства? Скажи мне, что у нас с тобой? Только правду, чётко и ясно.

Красивые черты её лица исказились, и мне показалось, что она сию секунду либо бросится на меня с кулаками, либо разрыдается. Возможно, и то, и другое одновременно.

— Мне пора на репетицию, — буркнул я, пытаясь разрядить обстановку.

— Сбегаешь? Мы не доиграли, — в её голосе прозвучали неприятные нотки сарказма.

— Партия отложена. Мой ход!

Она проводила меня до входной двери, не проронив ни слова. Оказавшись в подъезде, я облегчённо вздохнул. В самом деле, это было похоже на бегство. Да, это было бегство. Бегство от женского вопроса, поставленного ребром. У меня сейчас не было желания что-то с ней обсуждать или объяснять. Тем более, мне не нравилась роль виноватого, который вынужден в чём-то оправдываться. В чём я должен оправдываться? В том, что мы с Олей ели мороженое и слушали новый концерт Deep Purple?

Любопытство, которое я испытывал несколько минут назад, стоя под дверью Люды, улетучилось. Моё внимание постепенно переключалось на двух длинноволосых хиппарей, которые уже настраивают гитары, поглядывают на часы и вспоминают меня в самых изысканных выражениях. А что же Люда? Не знаю. Возможно, я ей позвоню, но только не сегодня…

Первый поцелуй

Её соседи смотрят программу «Время». Значит, уже девять часов вечера, а я ещё не дома. Да, я ещё не дома. Наверное, потому, что дома я только в её объятиях. Какой по счёту этот медленный танец? Десятый. Или одиннадцатый. Пора бы мне решиться.

А если она не разрешит поцеловать её в губы? Отвернётся, предположим. Или вообще оттолкнёт? Моя гордость не позволит мне смириться и забыть. Что тогда?

Она мне нравится? Да. Очень. И даже более того. То, что мне действительно необходимо от жизни, я нахожу только в её глазах. А я ей нравлюсь? Думаю, я ей не противен, во всяком случае. Тогда откуда выполз червячок сомнения?

Какой же я, однако, отщепенец! Другие люди послушно смотрят программу «Время», а я вместо новостей кручу вражескую попсу. Партия меня учит, что секса в СССР нет, а я вознамерился, тем не менее, целоваться. Причём всерьёз. Не по-детски. Я бунтарь. Я диверсант. А она — моя несчастная жертва.

Забавно, что именно она — комсорг нашего класса. Как мне пришло в голову подбивать комсорга целоваться? Мы с ней сейчас должны изучать материалы какого-нибудь съезда. Обсуждать международное положение. Или рисовать стенгазету. А мы чем заняты? Страшно подумать! Определённо, я общественно-опасная личность.

Что нужно делать, когда целуешься в губы? Не знаю. Откуда мне знать? В школе этому не учат. Дома тем более. Вот возьму и опозорюсь! Стоп. Лучше думать о хорошем. Может быть, она мечтает о поцелуе, как и я? И уже давно его ждёт? Вот, сейчас удобный момент.

Звонит телефон? Или мне показалось? Да, телефон. Облом.

— Прости, я должна снять трубку.

— Должна? Кто он?

— Дурацкая шутка. Это мама, наверное. Сделай музыку потише.

— Постарайся не задерживаться.

— Ладушки. Пусти.

Мне без неё одиноко, даже если она ненадолго выходит в смежную комнату. Так. Погода на завтра. Программа «Время» окончилась. Стало быть, половина десятого, а я не продвинулся ни на шаг. Соседи выключили телевизор. Наверное, легли спать. «Здоровый сон — залог высокой производительности социалистического труда», — подумал я, и ухмыльнулся.

Чтобы чем-нибудь себя занять, я принялся рассматривать корешки книг на полке. Это занятие мне быстро надоело. Книги не заменят мне её. Мой взгляд оторвался от книг и заскользил по каким-то семейным фотографиям. Что можно сказать о характерах и судьбах этих людей? Я попробовал потренироваться в физиогномике. Не полегчало. Я вздохнул и направился к окну.

На улице шёл снег. В жёлтом свете фонаря возник силуэт гражданина в расстёгнутом пальто. В поведении гражданина угадывались признаки алкогольного опьянения. На минуту его эскапады меня развлекли, и даже позабавили. Потом я живо представил себе, как это бесчувственное тело на четырёх костях приползёт домой, и будет куролесить. Не позавидуешь его жене и детям. И внукам. И соседям. Моё воображение разбушевалось, и чтобы обуздать его, я отвернулся от окна.

Ожидание начало меня тяготить. Меня не покидало опасение, что прекрасная сказка, в которую я едва успел погрузиться, прервётся. Где же она? Я весь превратился в большое ухо, которое жадно ловило каждый шорох из-за межкомнатной двери.

Наконец-то! Жалобно звякнул телефонный аппарат, потревоженный брошенной на него трубкой. Скрипнул паркет. И она впорхнула, сияя улыбкой.

— Ты случайно не меня ждёшь?

— Между прочим, я два раза порывался уйти.

Словно балерина, она грациозными прыжками приблизилась ко мне и присела на мои колени.

— Ты не уйдёшь от меня. Никогда.

— Ух, ты! Откуда такая уверенность?

Вместо ответа она обвила мою шею руками и нежно коснулась губами моих губ. Я замер от неожиданности и обнял её за талию. Свершилось! Наш следующий поцелуй был уже вторым.

Мгновенное взросление. Несколько секунд назад мы с ней были отдельными сущностями, и вот, сплавились в единое целое. Принадлежать друг другу безраздельно, пусть даже недолго: поразительное, незабываемое мгновенье. Из неведомых источников к нам пришло знание, что с завтрашнего дня мы друг для друга будем обязательны. Отныне у нас есть своя тайна, которую надлежит хранить и оберегать. Если существуют невидимые мосты, соединяющие сердца людей, то поцелуй — самый надёжный из них.

Когда за моей спиной хлопнула подъездная дверь, я подумал: «Спасибо ей!». Нужно завтра в школе, на первой же переменке, выбрать момент и сказать ей это вслух. Не забыть! Только бы не забыть!

— Подскажите, пожалуйста, который час?

— Десять. Загулялись, юноша.

Да, точно. Юноша сегодня загулялся. И не сделал домашнее задание по алгебре. Стоп. Почему я думаю о всякой чепухе? И почему я бегу? На собственную казнь спешить не обязательно. Шутки шутками, а ведь, в самом деле, предки меня убьют. Без вариантов. Ну и пусть. Теперь не имеет значения.

Я шёл домой, и многоэтажная окраина города не навевала на меня тоску, как обычно. Во мне пронзительно звучал хрипловатый голос Демиса Руссоса: «From souvenirs to more souvenirs I live»… Иногда я улыбался. Иногда скакал вприпрыжку. Словом, парень заболел! Диагноз: острый приступ невыносимого счастья. И все мои мечты сводились к одной, очень простой и непритязательной: дождаться завтрашнего вечера…

Предчувствие любви

Серая безликая многоэтажка. Архитектурное недоразумение, способное чувствительную натуру вогнать в депрессию. Именно её обшарпанному подъезду было суждено стать Храмом Любви для советского юношества. Вместо фресок и разноцветных смальт — скабрёзные надписи на стенах, нанесенные копотью от спички. Вместо свечей — электрические лампочки в плафонах, обильно покрытых паутиной. Вместо ладана — удушливый запах испарений из мусоропровода, особенно летом. Посреди этой разрухи вершились таинства любви, от коленопреклонённого признания и первого поцелуя до прощального «прости!». Всесоюзный любовный андеграунд.

Двумя этажами выше в замке повернулся ключ, и дверь открылась:

— Наташа, сколько я буду повторять?

— Папа, мне нужно поговорить.

— Если ты не придёшь через пять минут, я сам спущусь.

— Хорошо. Я услышала.

Дверь захлопнулась. Мы с Наташей обрели друг друга ещё на пять минут.

Полагаешь, нельзя предаться пылкой страсти, будучи запертым в тесной лестничной клетке? Ошибаешься. Ещё как можно. Вопреки мириадам страхов и запретов. Невзирая на предрассудки и предубеждения. А для случайных прохожих — жильцов, не признающих лифт, — мы вдвоём штудируем учебник геометрии. Если бы бетонные стены подъездов могли заговорить, они поведали бы миру тысячи сокровенных тайн, в том числе и мои. Вернее, наши.

Поначалу мне казалось, что наш интерес друг к другу со временем будет лишь усиливаться. И вдруг налетела тоска. Без видимых причин. Не на день. И не на неделю. На месяцы! Поделиться болью не с кем, да и какой смысл? Весёлый никогда не поймёт грустного. Я был вынужден остаться со своим странным сплином один на один.

Утром зачем-то идёшь в школу. Сидишь за партой, как глухонемой, глядя в окно. Вечером бродишь по опустевшим улицам города, как Тесей в лабиринте Минотавра. Заявляешься домой за полночь. Незаметно просачиваешься в свою комнату. Уединяешься и, не включая торшер, припадаешь ухом к магнитофону. С головой погружаешься в «Pink Floyd» или в «Black Sabbath». Если тоску нельзя изжить, если нельзя убить её, как мифического быка, остаётся привыкнуть к ней и испить её горечь до дна.

Синусоида должна достичь нижней точки, чтобы оттолкнуться от неё и начать движение наверх, к пику. Назовём нижнюю точку хронической апатией. Апассионата.

Назавтра условленная встреча с Наташей. Она превзошла сама себя и пришла без опоздания. Чтобы развеять мою угрюмость, шепнула что-то ободряющее. Потом нежные объятия и поцелуи. Как обычно. Как привычно. А окрыляющее happy to be не снизошло. Нить, которую мне протягивала моя Ариадна, снова и снова выскальзывала из моей руки.

И день ото дня отношения всё прохладнее. И моё молчание в ответ на её настойчивые расспросы. Что я мог объяснить ей, если сам ничего не понимал? Я полагал, что виновата хандра, к которой я склонен от природы. Мне становилось не по себе, когда я замечал Наташино недоумение и растерянность. Она, в конце концов, ни при чём, и делала всё, что в её силах, чтобы замедлить приближение пропасти. Ещё мучительнее было увидеть на её щеке слезу.

Лишь спустя годы, накопив некоторое количество жизненного опыта, я начал догадываться: то была тоска-ожидание. Тоска-предчувствие. Мечта о чём-то большем, чем наивные плотские утехи старшеклассника. То была жажда всепоглощающей любви к женщине. Настоящей любви. Величественной любви. Небывалой. Или даже немыслимой. Звучит, возможно, чересчур пафосно, но моё тогдашнее состояние отражено верно.

Ни один мудрец не раскроет смысл словосочетания «настоящая любовь». Никто не знает, как её распознать и как отличить, например, от мимолётного увлечения. Не существует универсального эталона настоящей любви, подобного эталону метра в Париже. Остаётся лишь ждать такую любовь, как чудо. Непостижимое и непредсказуемое. И, может быть, оно когда-нибудь случится. Может быть! Быть может…

Мой новый незнакомый

Великий театральный режиссёр, Константин Сергеевич Станиславский, учил, что всё самое интересное происходит в тишине, в зоне молчания. Мне недавно довелось убедиться в его правоте.

Это было весной. На дворе ласковый май. Я стоял на трамвайной остановке. Рядом со мной — мужчина лет 40—45. Ждём. Скучаем.

Мимо остановки прошла девушка. Молодая. Красивая. Длинные распущенные волосы. Стройные ножки из-под короткой юбки. Мой сосед проводил её пристальным взглядом. Пожалуй, чересчур пристальным. Он показался мне эдаким переростком, поскольку я сам никогда не смотрю девушкам вслед.

Девушка, ничего не подозревая, шла и удалялась от нас. Десять метров. Двадцать. Мой сосед по остановке буквально пожирал её глазами. Мне стало ясно, что дело не в гормонах, потому что мимо нас прошли и другие девушки. Тоже красивые. И в коротких юбках. Но он не обратил на них внимания.

Скабрёзная комедия для меня плавно сменилась мелодрамой. Присутствовать при чужом страдании — тяжкий труд, присутствовать при зарождении чьей-то влюблённости — удовольствие. Мой случайный незнакомый изменился в моих глазах, теперь он стал для меня солидным мужчиной, который не лишён, однако, способности к лирическим переживаниям.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 108
печатная A5
от 494