электронная
90
печатная A5
348
16+
nv_vozzhaeva. Открытый профиль

Бесплатный фрагмент - nv_vozzhaeva. Открытый профиль

Объем:
176 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4493-0351-6
электронная
от 90
печатная A5
от 348

***

Упрусь, как в стену, в аромат акаций!

Чуть обалдев, мешаю я коктейль

Из слов и запахов, с щепоткой провокаций,

Стихов медвяный я сварганю эль.

В ловушке носа мошкарой залётной

Трепещут крылышками ароматы мая:

И моря йод, и запах кофе плотный,

И розовый каштан, и… всё поймаю!

Ваниль! И жжёный сахар. Сладковато!

Мешаю бархатными ветками сирени.

Торговец облаками сладкой ваты?

В стихи его, туда же, без сомнений!

Жужжит мужик штуковиной стригущей,

Летит трава абсентной сочной стружкой!

Туда же, в стихотворный эль, погуще!

(Мы погадаем на остатках в кружке.)

Красотка мимо тянет шлейф шанельный…

С чуть слышным треском оторву кусочек.

Кондитерской немного карамели

И горсть жасминовых разбухших почек.

Мой городок приморский в южной ночи

Улов удачный чувствует на нюх:

«И шашлычок под коньячок, ах, вкусно очень!» —

Командировочных романов терпкий дух.

Клубничный вкус малиновой помады

Скрывают локоны жантильных лип,

А в парке пахнет сладким лимонадом!

И песенки мотив к губам прилип.

Босое утро, округливши локти,

Плеснёт из таза солнечного света!

Ночь смоет в море, лишь оставит лёгкий,

Чуть слышный запах будущего лета.


Несёт яичницей и тёплым хлебом — да что же это?!


***

Детство закатилось пыльным мячиком

Под одышливый седой диван.

Солнечным игриво-прытким зайчиком

Скачет на ресницах по утрам.

Пацаном соседским громко дразнится,

Лижет с локтя капли эскимо.

Только с ним болезни были празднеством:

Мёд, малина, градусник, лимон.

Детство ждёт под ёлкой, до последнего,

Деда снежного обещанный визит.

Пучит глазки, мается и, бедное,

Обязательно на свете всё проспит!

Детство знает ароматы в кухоньке

Жареных оладий и блинов.

Вмиг проснётся, сразу, как унюхает!

Стянет блин, не вычистив зубов.

Детство, вопреки домашней ругани,

Все горбушки с булки обгрызёт.

«Ой! Скребётся кто-то!» — и испуганно

Вмиг под одеяло заползёт!

Конопушек мушками засижено

Круглое чумазое лицо.

Дуется, в углу стоит обиженно,

На «лещей», отпущенных отцом.

Он сердит, в бровях таит суровое,

Только детство тем не провести,

Выпросит всего одно лишь слово и —

Прыг на шею: «Папочка, прости!»

Плавит душу грамотно, умеючи,

Растянув щербатый милый рот.

Шустро так, порывисто, по-беличьи,

К друганам на улицу скакнёт.

Время пишет дождики плаксивые…

Детство загрустило и ушло.

На высоких каблуках, красивые

Вытеснили туфельки его.

Дни в альбомах буду перематывать.

Косяки отметинки хранят.

Красные сапожки, виновато так,

В уголке забытые стоят.


Попой кверху внук мой, под диванчиком,

Шарит и пыхтит там в душной тьме…

Возвратившись ярким пыльным мячиком,

Детство выкатилось в руки мне!


***

Наши дети, не нами рождённые, заново в вас

Повторят цвет волос, форму губ, глубину наших глаз.

Нас никто не просил,

Да и разве кто спросит песок,

Тот, которым гасили

пылавший в июне восток?

Там свинец с неба лился

И в землю вбивающий град.

Там партийный молился,

Священник крыл господа мать.

Генеральный прогон жуткой пьесы с названием «Ад».

Там не стало живых, ну а те, кто остался, — молчат.

Мы — компост, на котором взрастают побеги живых.

Нами глотку войны забивали без счёта, под жвак.

Каждый был боевой, нами сходу и без холостых.

А кончались патроны, мы просто сжимались в кулак.

Мы остались всё те же. Не стать ни моложе, ни старше.

Обездвижены, слепы, бесчувственны, глу́хи и не́мы.

Ни парады не слышим, ни ваши браву́рные марши

Сквозь пробитые пулями каски и рваные шлемы.

Вы шарами и лентами красите ваши печали.

Тишины! Мы от грохота снов бесконечно устали…

Помолчите, живые, и в эти минуты молчанья

Вы услышите шум наших душ, пролетающих стаей.


***

Знаешь, милый, бывает время —

Я «включаю» простую бабу,

Чтоб протюкать до дырок темя,

Портупею ослабить дабы.


Устаю в одночасье жать я

Цепко руль временной автострады.

Я хочу каблуки, и платье,

И «свисток» в пошло-красной помаде.


Потерпи меня, милый, стойко.

Сильной женщины я образчик.

Я вернусь в эту тему, только…

У тебя на плече поплачу.


Разрушений не счесть от цунами,

В положении off тумблер визгов.

Всё. Пускайте коней табунами,

Поджигайте деревнями избы!


Позволяю раз в год, но не чаще —

Что за дьявол, убей, не знаю —

Меня, умницу, звать немудряще

Ненавидимой яростно «заей».


Знаю, милый, ругать не будешь

За дурную мою привычку,

Сам предложишь и сам прикуришь…

«Может, выпьем давай, истеричка?»



Настя и Мыш

На верёвке грязной на шее ключ.

Чёлка криво режет недетский взгляд.

Шарик жвачки мятной — во рту липуч —

Под подошву или под чей-то зад!


Настя знает, как ей себя вести.

С незнакомым в лифт она не зайдёт.

И в её мобильнике нет сети,

И её никто никогда не ждёт.


Мама сильно кашляет, папа пьёт,

А внутри у мамы растёт малыш.

Мама тоже пьёт, на живот плюёт.

Настя хочет звать карапуза Мыш.


А чудовищ-то под кроватью нет,

У чудовищ в кухне в разгаре батл.

И в свои неполные восемь лет

Настя знает весь назаборный мат.


Ладно, ну как только родится брат,

Очень милый, розовый, пухлый Мыш,

Она вмиг его завернёт в халат.

Вдруг заплачет — ему она скажет: «Тш-ш-ш-ш!»


Будут вместе прятаться под кровать,

Где любимый мишка и лысый пупс,

Когда папа с мамой начнут орать,

Она Мышу даст свой клубничный чупс.


А потом научит Мыша́ ходить.

И они возьмут и совсем уйдут.

Ведь тогда им будет кого любить.

Карандаш на карте ведёт маршрут.


Вот такие видела Настя сны.

Утром снова ей в скалозубый класс.

Пусть смеются, ей уже хоть бы хны.

Скоро будет «мы», скоро будет «нас».


Братик, в общем, умер ещё внутри.

Он уже был очень умён, как чёрт.

Может, будет как-то попытка «три».

Выбрал он не тех. В общем, не-за-чёт.


Был такой у Насти хороший план…

И недетский взгляд, и кривой пробор.

А на кухне красный над печкой кран.

А с Мышом-то всё-таки… перебор.


***

«Не похороните живой. Хорошенько проверьте».

Из предсмертной записки М. Цветаевой

Кто-то душу для всех до испода,

Кто-то в печень кому-то ногой.

Кто-то камушек, брошенный в воду, —

Кто-то тающий круг от него.

Кто-то мудрые книги листает,

Возрождает, несёт, создаёт.

Ну а кто-то торгует крестами,

Рушит, пакостит и предаёт.

У кого-то купюрами выстлан

К богу путь. У кого — храм внутри.

На алтарь своей совести чистой

добрых дел возлагает дары.

Исходя из дуальности мира

Кто-то сможет себя научить,

Выбирая себе конвоиров,

кандалы по этапам влачить.

Ну а кто-то, смертельно уставший,

Добровольно рвёт тонкую нить

И в предсмертной записке укажет,

Как живым его не схоронить.


***

Вновь заготовив ссоры динамит,

Я вечно забываю впопыхах:

Бикфордовы шнуры моих обид

Все до единого в твоих руках!


И, стоя на развалах баррикад,

Сдаюсь, пугаясь страсти на крови…

Я — одинокий маленький солдат

Против великой армии любви.


И вот, в плену уже так много лет,

В счастливом окружении многих благ,

Я разузнала главный твой секрет:

Ты за спиной держал СВОЙ белый флаг!


Вся моя жизнь — одно большое ТЫ.

И вечный страх внезапного «а вдруг».

Любовь — это граната без чеки,

Зажатая в двух парах наших рук.


Не сдаться, не предать, не повернуть,

Не слиться, не сбежать, не подвести…

Держать вдвоём, чтобы не дать рвануть,

Держать вдвоём, чтобы двоих спасти.


***

(есть авторское отступление).

По мотивам сказки А. И. Куприна

В глухом краю, где высоко в горах

Любых следов в помине не бывало,

Куда добраться только на крылах,

Людское племя век свой проживало.


Трудолюбивы, радостны, открыты

Мудрец король с красавицей женой.

Чтя совесть, богу вознося молитвы,

Он правил своей маленькой страной.


Однажды тихой, очень звёздной ночью

Светились в замке празднично огни.

Там королева разрешилась дочкой.

Дитя любви, господь её храни!


Но грустен был обещанный всем праздник.

Рыдал король, ломала руки мать.

Малышка родилась столь безобразной,

Что не решались людям показать.


«О сколько мук терпеть ей доведётся,

Когда придётся осознать себя!

Когда увидит всё своё уродство,

О бедное, несчастное дитя!»


Король решителен и непреклонен в горе.

Издал указ: все зеркала изъять!

По всей стране запретом стало вскоре

О них и говорить, и вспоминать.


Летели годы, дочка подрастала.

Все были счастливы своей любовью к ней,

И девушка никак не замечала

Оттенок жалости в глазах родных людей.


Шестнадцать лет! Залюблена семьёй,

Заласкана народом, баловница

Над чистой родниковою струёй

В лесу склонилась, чтоб воды напиться…


В зеркальной лужице под тёмною листвой

Увидела так ясно отраженье.

Не сразу поняла, что облик свой

Рассматривает в полном изумленье.


Колючий вереск обрывал подол!

Искать приют в глухих горах решила.

Луна бесстрастно освещала дол,

Ей дела нет до бед, она — светило.


Бежать! Бежать подальше от родных!

Не подвергать позору тех, кто любит!

Кричаще-алый всполох солнца стих.

Ночь — время тех, кто сам себя погубит.


Бездонно озеро, черно, мрачно оно…

Шагни, толкни себя в немую вечность!

Обводит взглядом кромку вод и… О!

На берегу фигура человечья.


Да, состраданье — оберег от бед!

Склонилась дева над недвижным телом —

То юноша её примерно лет —

Спасла, и накормила, и согрела.


Бежали дни счастливой чередой.

Она смеётся днём, а ночью плачет.

Он говорил: «Любуюсь я тобой!»

Она лицо под пёстрой шалью прячет.


Стыдится показать ему, но всё ж

Она влюбилась, сердце доверяет:

«В уродстве он со мною очень схож,

Пусть лучше от меня он всё узнает».


«Я от невысказанных слов горю!

За внешность я отторгнута народом.

Не мне судить, но смело говорю:

Любимый, ты не кажешься уродом».


В ладони взяв несчастное лицо,

Он просит поделиться её тайной.

И девушка ему в конце концов

Открылась прямодушно и печально.


«В моей стране, где родилась счастливой,

Не знала, что скрывает мой народ

(Немыслимо, божественно красивый),

Что я не как они, а я — урод.


Цвет глаз моих не жёлтый — ярко-синий!

Длинны ресницы, и высокий рост.

Как жить с такою талией осиной

И облаком каштановых волос?


А рот мой как бутон садовой розы!

Мне тонкой нитью губы не собрать!»

А он, смеясь, ей вытирает слезы

И просит, улыбаясь, продолжать.


«Нельзя сиять улыбкой белоснежной!

Тонка нога, хрупка девичья кисть!»

А он, смеясь, целует её нежно

И благодарность богу шепчет ввысь.


«А кожа! Посмотри какая кожа

Без пятен! Бородавки ни одной!

Мы безобразны. Мы с тобой так схожи.

Ты, видимо, в стране своей изгой».


«Любимая, вернёмся в королевство, —

Он бархатной касается щеки. —

Ты не откажешь, милая, мне, если

У короля спрошу твоей руки?


Я принц наследный, все мои по праву

И эти горы, реки и поля,

Озёра, лес, в нём звери, птицы, травы…

И ваш народ, и ваша вся земля.


Я ни единым не унижу словом,

Любимая, твоих отца и мать!

Я лишь хочу своим окинуть взором

Тех, от кого тебе пришлось бежать».


Встречают люди ликованьем пару!

Рыдает мать, и радостен отец.

Дождь лепестков, гремящие фанфары!

Жених ведёт невесту под венец.


Усмешку прячет, понял всё, конечно,

ЧТО тут народ считает красотой.

Прекрасен дух, но безобразна внешность…

Пускай живут в согласии с собой.


***

Мы пили кофе. Каменный город спал.

Бледное утро над капризным Босфором.

Старый хозяин кафе

(лет эдак ста)

С чёрт знает как, немыслимо юным взором.


Что-то ронял он в джезву,

Плавно мешал.

В зёрна кофейные в мельницу сыпал чары.

Грел о песок железо,

Тихо шептал.

Тускло горел на стене кили́дж янычара.


Мы с тобой странно чужие этой стране.

Он, перед нами поставив поднос, сказал,

Глядя в глаза, обращаясь только ко мне,

Словом коснувшись моих волос:

«О, гюзаль…»


Снегом седин осыпан он щедро был,

Вязью морщин исписан пергамент кожи.

Спутник мой и вниманья не обратил

На старика — он гораздо его моложе.


Тонкими пальцами кто-то терзает саз,

А заодно и мою славянскую душу.

Цветом волос, неистовой зеленью глаз

В сердце его бужу королька-чалыкушу.


В чёрную жижу смотрю, прячу глаза.

Кто-то невидимый страсть выдыхал свирелью.

Что ж ты, старик, наделал, что ж не сказал?

То был не кофе, а приворотное зелье.


Память людей щадит, ты просто забыл.

Разве расскажет смертный, что значит время?

Ты в прошлой жизни сильно меня любил…

Я в прошлой жизни была у тебя в гареме.


***

Она сидит на берегу, кидает камешки

И так спокойно говорит:

— Послушай, знаешь ли,

Мне завтра восемьдесят лет, дошла до старости

О жизни сожаленья нет, как нет усталости.

Смотри, как светится волна!

От ветра морщится.

Все вроде выжито сполна,

Но также хочется.

Как жаль, что всё-таки unе vie, — она поморщилась. —

О, я забыла, извини!

Как заговорщицы, умолкли.

Наша тишина как соглашение.

И кончик от её шарфа щекочет шею мне.

— А знаешь, что бы я взяла с собой в ту сторону? —

Лукаво смотрит на меня глазами темными. —

В оригинале всю Саган (и улыбается),

Без разговоров мой французский забывается.


***

Как вяжет кружева фонарь

Сквозь ветви старого каштана!

Листками сыпет календарь

На затянувшиеся раны.

Моя уставшая весна

Растормошит во мне поэта,

И, как и раньше, нету сна

В такие вечера, как этот.

Упав по времени давно

В себя, колодец неглубокий,

Я не достигла его дно,

Ещё не вычерпала строки.

Ещё так хочется вязать

Слова, накидывать, как петли.

Искать, любить, хотеть сказать:

«Стой, время, не спеши, помедли!»

Ещё остались угольки,

Ещё не всё покрыто пеплом.

Ах, как красиво мотыльки

Летят в фонарь на тонком стебле!

Гулять я буду допоздна,

Ведь завтра будет воскресенье.

Звонишь мне снова: «Ты одна?»

Нет, не одна. С подругой. Тенью.


***

Сумерки. Так уютно

В тёплых сижу носочках.

Мягко ползут минуты,

Слышно, как пухнут почки

На молодой сирени,

Что под моим балконом.

В спущенной шали лени

Тихо сижу. В поклоне

То́поля замер ветер.

В воздухе пахнет морем,

В воздухе пахнет летом.

Слабо колышет штору.

Жарит сосед картошку,

Вечер, вдыхая запах,

Лунную тянет плошку

В мягких кошачьих лапах.

Выйдешь ко мне неслышно,

Сядешь ко мне поближе.

Чувствуешь, море дышит?

Камушки волны лижут.

Не задаёшь вопросов,

Куришь неторопливо.

Господи, как же просто

Быть на земле счастливым!

Всем нам дана возможность,

Что же глаза нам застит?

Господи, как же сложно

Людям увидеть счастье…

Ты обернулся: «Знаешь,

Ты же стихи кропаешь…

Небо оттенков брюшка

Тёплой морской ракушки.

(Шею укрой, застудишь.)

Ты запиши, забудешь…»


***

Вершина покорилась. Пик «Полста» прошёл.

Стремительней под горку катят годы.

Уже неважно, то ли он ушёл,

То ли жена сама остыла вроде.

По сути, ничего уже хорошего

Не ждал, несло потоком да об камни.

Любовь была ему верёвкой брошена,

Он ухватил её двумя руками.

И ЕЙ от жизни ждать особо нечего —

Давно за сорок зеркалами сказано.

И много лишнего висит заплечного,

И дни бегут строкой однообразною.

И пусть опять, с девической небрежностью,

Она шагнёт в поэзию из прозы.

Тонуть в чьей-то невысказанной нежности,

Как оказалось, никогда не поздно.


Любовью на земле отравлен воздух…


***

Махнёт хвостом золотая рыбка:

Что люди делают, что творят?!

Не видно слёз в синем море зыбком,

И рыбки больше не говорят.


Так старый дурень, седой и слабый,

Не выл бы в голос, свинтив с ума,

Спроси он сразу той вздорной бабе

Мозгов. И рыбка ушла в шторма.


Исчезла прорубь в ледовой вьюге.

Учила щука своих щучат:

«Коль вы попались придурку в руки,

Для всех так лучше молчать. Молчать!»


Ломала стрелы лягушка в топи:

Умом не блещешь — царём не быть.

Засунь их, Ваня, себе ты… топай!

Уж лучше квакать, чем с дурнем жить.


«Не тем давали, не то просили…

И я там был да мёд-пиво пил.

Не стоят люди таких усилий!» —

Напившись, пьяным я говорил.


Кто-то интересовался, как я пишу стихи: Гамак. Закат. Плед. Я. Или… терраса. Море. Бокал. Я. Или… да щас!

Процесс

С утра металась придурашной белкой:

Убрать дупло и приготовить жрать.

Сто дел ещё… из колеса — в постельку,

Чтоб, вздрагивая лапами, поспать.

Накормлен муж. Отбой объявлен детям.

Собаке с кошкой — комендантский час.

Я, блин, могу чуть-чуть побыть поэтом?!

Себе устроить маленький Парнас?

Пишу стихи. Выходит нескладуха.

Я делаю губами громкий пук.

Вот что мешает и терзает ухо?!

Какой-то гадостный и мерзкий звук…

Ах, вот оно! Стекло пытало муху:

Бз-з-з-з-з-тук.


***

Пусть пятернёй причешет лохмы ветер

Или взъерошит в озорном полёте!

Я не люблю прилизанных портретов,

Точно как фраз, затасканных до рвоты.


Как мусору, взметённому до неба,

Вдруг повезёт себя почуять стаей,

Так и в словах, из кучи ширпотреба

Крылатые, как ветер, вылетают.


Покоя не даёт мне этот ветер!

То он могуч, то он шалун, то нежен,

То с ног валит, то снова незаметен,

То он горяч, то влажен или снежен.


Завидую! Его богаче нету!

Любовь и деньги, ценности и время

Широким жестом, словно в поле семя,

Бросают люди с лёгкостью на ветер.


***

Хочу проснуться и уйти не в город,

Став тёмным сгустком в смоговой размытости.

А ранним утром — к морю, к лесу, в горы

И навзничь в тишину. Всё. Баста. Выдохлась.

Меня сбивает колесница Феба.

Пытаясь выжить, думаю: а надо ли?

В распахнутую настежь

пропасть неба

Я в перевёрнутом сознанье падаю.

А впрочем, никому уже не хочется

Валандаться с какой-то слёзной слякотью.

Вжимаю с силой я, до кровоточия,

Дугу ногтей в своих ладоней мякоть.

И в каждом следующем четвертьстишии

Сказать о многом (только всё без то́лку).

Всё тише буду,

тише,

тише,

тише я…

Пока совсем — и ладно! — не умолкну.


Прах по́ ветру. Пустой сосуд — на полку.


***

А давайте сегодня выпьем!..

Просто так, не придумав повода.

Пусть ещё один друг выбыл,

Но… не будем, к чертям проводы!


И пускай чьи-то жёны где-то

Молча в дверь, не сказав слова…

Верьте, повода тут нету!

Их мужей разберут снова.


У кого-то родились дети,

А кому приговор «не будет»,

Кто-то радостно ждёт лета,

Кто-то зиму и снег любит.


Все мы плачем одной солью,

Все, по сути, единоверцы,

Все болеем одной болью,

Все мы любим одним сердцем.


Мы живём все одним пульсом,

И в одну мы уйдём землю.

Не делить, а слагать с плюсом.

Все мы люди — одно племя.


Так давайте сегодня выпьем!

Мы настолько подобны, други!

Всё, что в нас наболело, — выльем,

А запьём из одной в круге.


Наши радости все похожи,

Наших бед совпадают лица.

В общем, повод искать негоже,

Нету повода не напиться.


Нами все придуманы ады,

Но мечтаем мы все о рае,

Чтобы мир был цветущим садом

И любовь без конца и края.


Вдруг вернётся тот, самый мудрый,

(Приходил же уже однажды),

И в одно прекрасное утро

Вдрызг от счастья напьётся каждый.


***

А у меня на окошке герань.

А на верёвке рубаха и простынь.

Выйду во дворик я в самую рань

Утром щебечущим, заспанным, росным.

Взрывом бесшумным застыла сирень,

Хлипкий заборчик, наивный охранник.

Где-то ещё умывается день.

Рано ещё. Очень тихо и рано.

Розой плетучей стена заросла,

Пучит свой глаз на меня одуванчик,

И на стене от чьего-то стекла

Мечется радостно солнечный зайчик.

Я навсегда покидаю тебя.

Я продала тебя многоэтажкам.

Плюнь мне вдогонку — иуда я —

Мелом в подъезде «ДУРА НАТАШКА».


В сговоре с ветром, с верёвки мне вслед

Так безнадёжно махала рубашка…


***

Мой сердечный друг

Дал сердечный сбой.

Вот и всё. Каюк.

Ну и чёрт с тобой.


Ночь хрустит сверчком,

Ей на всё плевать.

Я уйду молчком

До утра гулять.


Мой железный зверь

Просит жрать дорог.

Я закрыла дверь,

Перешла порог.


Светит лунный скол,

Бак залит под жвак,

А под мой подол

Ветер лез… пошляк.


***

Две женщины у врача.

Не вместе, в разные дни.

Обеим, чуть помолчав,

Он мысли сказал одни:


«Ваш плод внутри поражён.

Совсем. Вам теперь решать

(И в сердце сходу ножом)

Рожать или не рожать».


Одна сказала: «О’кей,

Я так ещё молода,

Ещё заведу детей,

(Собак, котов) без труда».


Вторая решила: «Рожу.

Субсидии, льготы, что ж.

Поймёт, коли любит. Скажу:

«Я буду рожать, Серёж!»»


Вторая пришла домой,

Уткнулась мужу в плечо:

«Всё очень плохо, родной».

Так мокро и горячо.


Одна, ему не сказав,

Ссыпала окурки в ночь.

В тушь спрятала боль в глазах

И вышла из дома прочь.


Она всё решила так:

Пусть лучше умрёт сейчас.

Пустить в людской зоопарк

Ребёнка не сможет. Пас.


Прошло восемнадцать лет.

Вернусь в эти две семьи.

Одной из них точно нет,

В другой — уже три любви.


Вторая живёт одна,

Не выдержал ада муж.

Вся выпита боль до дна.

Старухой свой тянет гуж.


Ей все говорят в лицо:

Всё правильно, хоть болит,

Ты ж мать, к черту тех отцов.

А в спину: «Глянь — инвалид!»


А первая так живёт:

Любимый, трое детей.

Руками гладит живот

И ждёт небесных гостей.


И то, и это — любовь,

А я не могу понять,

К тому возвращаясь вновь,

Ну кто из них больше мать?


***

Как мил мой молчаливый собеседник!

Всё выслушав, не перебив ни разу,

Всё перескажет твой автоответчик,

Моргая воспалённым красным глазом.

Я выорала боль свою в подушку,

Раздутую от матерных страданий.

Во мне и слёз-то даже на полушку

Не наберётся после всех рыданий.

И думала, что не смогу заплакать,

Но мягкий голос твой пробил скорлупку

И чем-то там миксует мою мякоть

Сквозь чёрный пластик телефонной трубки.

Мой друг автоответчик тихо умер,

Но от себя тебе добавил сухо:

«Забудь её. Я вытер её номер.

Ты не мужик. Ты, знаешь, просто сука».

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 90
печатная A5
от 348