электронная
60
18+
Ноткат

Бесплатный фрагмент - Ноткат

Хороша ли жизнь без взяток

Объем:
246 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4483-4572-2

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Россия, 2010 год, подзабытые времена тандема премьер-президент. Подсаженная врагами в президентский пруд Золотая Рыбка попалась на крючок президента. Посоветовавшись с премьером, он загадывает ей желание — отменить взятки. В то, что такое возможно, мало кто верит, все смеются, но взмах хвоста и взятки перестают быть. Настал ноткат — н (ет) откат (ам).

Всем становится уже не смешно. Без взяток не работают общественные механизмы. Чиновники перестают подписывать, правоохранители входить в положение. Контрольные органы обрушивают на граждан и бизнес всю строгость законов. Переполняются тюрьмы, водители ходят пешком, останавливаются госзакупки, закрывается торговля и производство. Страна сползает в пропасть. Через полгода нотката времена коррупции кажутся утерянным золотым веком, а ее возвращение становится национальной идеей.

Автор рисует альтернативный имеющемуся сценарий противостояния Россия-Запад.

Прочитав книгу, Вы узнаете, как изучали природу нотката, а в поисках противоядия ему проводили эксперименты над взяточниками и ловили волшебных щук. Узнаете о взяткотуризме и сползанию страны к полной изоляции, о том, как воевали с Украиной и присоединялись к ней.

И о том, что, не победив ноткат, страна смогла найти взяткам замену. И вновь поднялась с колен. И нанесла ответный удар по Западу ментальным оружием.


Что западу благо — русскому смерть

Москва. Ново-Огарево. Идет совещание входящих в ближний круг премьер-министра России лиц. Персоны во многом те же, что и в Совете безопасности, только сидят по-другому. Президента нет, председательствует премьер.

Директор ФСБ:

— Товарищи, есть данные, что американцы задумали против нас некую новую масштабную операцию. Включаю запись. Прошу ознакомиться».

На экране американский Белый дом, ситуационная комната. Большая часть лиц узнаваема: главы службы национальной безопасности, ЦРУ, Пентагона, госсекретарь. Но негров нет ни одного, ведет совещание не президент. В роли спикера белый мужчина, несколько похожий на чернокожего Омана Хусита. Его манеры отнюдь не демократические, его можно счесть и за благообразного лакея из английского замка, и за суперважную персону. Над его креслом — усеченная пирамида с всевидящим оком на вершине.

Докладывает некто очень похожий на давнего русофоба и русоведа З. Кшесинского:

— Коллеги, как я и предполагал, Россия поднялась с колен, и вновь становится опасным соперником. Ей оказался нипочем даже устроенный нами мировой кризис. Мы просчитались, Америка и ее ближайшие союзники пострадали больше.

Похожего на Кшесинского джентльмена высокомерно-раздраженным тоном прерывает шеф Пентагона:

— Я же говорил, надо изматывать их старым способом, гонкой вооружений. Нельзя было даже предположительно соглашаться на возможность неразвертывания ПРО, нельзя было подписывать договор ОСВ-3.

Некто типично еврейской внешности:

— Вы неправы, коллега. Это также больше ударит по нам. И я должен сказать вам: у нас нет денег на ПРО, также как и у русских. И еще: их суверенная демократия сделала русских неуязвимыми, и потому в последние годы наши действия все больше рикошетом ударяют по нам.

Джентльмен, похожий на Кшесинского:

— Но при всех сложностях и трудностях есть свежая идея. Вспомним, в 80-х наша атака демократией была очень эффективна, наша демократия ввергла их в хаос, где они и пребывали, пока не опомнились, не переформировали нашу демократию под себя, сделав ее суверенной. Предлагаю и сейчас действовать подобным образом, по принципу: что Западу благо — русскому смерть. Надо и дальше топить их в наших благах. Нематериальных, естественно. Слава Богу, демократических и им подобных ценностей у нас хватает.

Джентльмен, похожий на Омана Хусита:

— Так-так, очень интересно, продолжайте коллега.

Джентльмен похожий на Кшесинского:

— Большая часть подготовительной работы нами уже проведена, русские официально признали одну из особенностей своего национального уклада порочной. И даже делают вид, что борются с ней…

Запись на экране в Ново-Огареве обрывается.

Начальник разведки:

— К сожалению, концовка, и самая суть отсутствует. Мы видим: противник готовит против нас новую масштабную операцию.

Премьер поправляет его:

— Не готовит. Уже проводит. А мы даже не знаем, что они там опять придумали. Плохо работаем. Прошу присутствующих высказать соображения.

Золотая рыбка

Поймал президент в своей резиденции в Горках-9 на удочку рыбку. Не простую, а золотую. Удивиться не успел, как набежали фсошники, схватили рыбку, один охранник ее двумя руками за жабры держит, другой за хвост. Президент, было, обиделся, но знает, в таких случаях, когда речь о его безопасности, фсошники не ему, а только уставу службы подчиняются, а потому не отдадут рыбку. Стоит он и смотрит на нее. А охранники суетятся, не понять, то ли рыбку, то ли друг друга спрашивают:

— Кто такая, откуда?

А она им в ответ человеческим голосом, по-русски, хотя и немного с акцентом:

— Не скажу!

В пруду десяток водолазов, все рыбки там проверенны и помечены, доподлинно известно: золотую в пруд не запускали. А она — вот она! Да еще разговаривает! Собрались ее в контейнер для бомбы прятать, следствие проводить. Но президент топнул ногой: «Отдайте рыбку!» И вот, чудо: охранники рыбку вместо контейнера в пластиковое ведерко пускают, президенту отдают.

Она высовывается и говорит ему человеческим голосом:

— Должна я три твоих желания исполнить. Одно я только что выполнила, еще два осталось. Исполню и их, только не отдавай меня своим болванам.

Забрал президент ведерко, ушел в дом. Желание у него было. Одно заветное и тайное. Столь тайное, что и от себя всегда в глубине души скрывал. И в этот раз достать его оттуда не решился. Оставил он рыбку на попечение супруги, а сам в Кремль уехал.

Тем временем про рыбку доложили премьеру. Премьер ее всерьез сначала не воспринял, но когда запись камер наблюдения посмотрел, убедился, что рыбка сильнее устава ФСО оказалась, заподозрил неладное. Первым делом, на всякий случай, охрану поменял. И у президента, и у рыбки. Вызвал руководителя ФСБ. Тот докладывает:

— Пруд спустили, дно и берега обследовали. Возможность проникновения снизу, под землей в воду исключается. Доступ посторонних на объект через периметр также. Персонал в разработке, пока чью-либо причастность установить не удалось. Работаем. Возможен перенос по воздуху. Полеты каких-либо летательных аппаратов над территорией спецобъекта при просмотре записей приборов не зафиксированы. Размер рыбки, длиной она 12,53 см, позволяет осуществить ее доставку в водоем силами небольшой обученной птицы. Ее аппаратура могла не заметить. С тем, чтобы установить траекторию полета, и соответственно, источник заброски в радиусе пятнадцати километров от объекта составляем карту разброса птичьего помета. Привлекли орнитологов, они определяют видовую принадлежность найденного помета, устанавливают возможный маршрут движения. Работаем, с птичниками. Обрабатываем агентурные данные. Пока ничего, Владимир Викторович.

Премьер не счел нужным скрывать неудовольствие:

— Это все?

— Нет, Владимир Викторович. Установили видовую принадлежность рыбки. В перечне существующих видов ихтиофауны она не значится. Премьер заинтересовался:

— Это что, новый искусственно выведенный вид?

— Нет, вид известен. Это известная по сказкам Золотая Рыбка. Вот — справка:


О происхождении золотой рыбки сложено много легенд. В одной из них рассказывается о том, что золотые рыбки, плавая в небесном дворце, так разыгрались, что упали через край облака на землю. В другой  о страшной буре, во время которой океан, разбушевавшись, выбросил из своей пучины на берег рыбок необычайной красоты. Третья легенда повествует о девушке, красивой, как утренняя заря. Юноша, которого она любила, покинул ее. Она горько плакала, и из ее слез возникли золотые рыбки. Есть и иные легенды, но, пожалуй, самая красивая  сама правда. Не боги, не колдуны, а простые люди создали изумительной красоты рыб, не встречавшихся до тех пор в природе. Аквариумная версия золотой рыбки выведена около тысячи лет назад в Китае. Прототипом явился китайский серебряный карась (C. auratus auratus).


Руководитель ФСБ четко отследил момент, когда премьер закончил читать справку. И упредил его вопрос.

— Но ихтиологи говорят, что наша гостья с аквариумным карасем не имеет ничего, кроме цвета, общего. Они как-то слишком уверенно говорят, что это именно сказочный персонаж.

Премьер в сказки не верил. Посмотрел на директора ФСБ с сожалением:

— Ты что, Игорь Петрович, заболел?

— Никак нет. Я в сказки тоже не верю. Но это она. Та самая. Которая желания выполняет. Сейчас она на даче в Горках, в каминном зале. В пластиковом ведерке. Считает, что должна желания президента выполнять. Одно исполнила — из рук охраны вырвалась. Ребята не виноваты. Прикажете доставить рыбку? Или пиранью к ней подсадить?

Премьер ненадолго задумался. Как-то мутно все это было. Не любил он такого.

— Нет, — сказал, — с этим подождем. Бесконтрольный контакт президента с ней исключите. Аквариум ей сделайте хороший, — премьер усмехнулся, — как у президента. И все, иди, работайте.

Премьер отвернулся. Давая понять: свободен. Но директор ФСБ стоит, не уходит. Премьер не оборачиваясь, с раздражением:

— Что-то еще?

— Да, Владимир Викторович. Забрать ее у президента мы не можем, вы же видели. Нужно чтобы он сам распорядился, захотел ваше указание исполнить. Меня может теперь не послушаться.

Премьер уловил, о чем речь. Вкусив неповиновения раз, президент, обладая к тому же рыбкой, может рискнуть с крючка совсем слезть.

— Проверить готовность к варианту ТОТ. А потом — убеждай. Или ты хочешь, что бы он МЕНЯ не послушался?

Рисковать премьер не любил, особенно непросчитанно. Если президент его слушать откажется, да еще рыбку золотую имея, тут и с вариантом ТОТ не успеть можно. Примирительно:

— Послушается. Действуй, Петрович. Все получится.

Второе желание

Отпустив руководителя ФСБ, премьер задумался. Президент не раз и не два проверен, без его санкции никакие задачи рыбке ставить не решится. Значит, если все оно и в правду так, можно собственное желание реализовать. Заветное желание у премьера тоже было. Не столь, как у президента, скрываемое, всем известное. Но такой он уж был, что всем известные свои желания не осуществлял, профессиональную подготовку свою помнил, и, не позволяя себя просчитывать, часто вместо желаемого обратное делал. Поэтому мысль о загадывании своего заветного рыбке премьер отверг, по крайней мере, пока. Не по правилам было доверять неизвестной рыбке исполнение своих желаний. И решил премьер дать ситуации проявиться. Вскоре к нему президент пришел. Сказал, что боится верить в их общую удачу, но кажется, и им с премьером, и всей стране повезло.

«Дурак, — подумал премьер с раздражением, — беспричинного везения не бывает, наверняка подстава». Но вслух произнес другое:

— И что делать думаешь?

Президент думал на сей счет посоветоваться. Возможно, стоит экспертов собрать, пусть обдумают, чего у Золотой Рыбки просить. Или, может быть, у уважаемого Владимира Викторовича есть пожелания?

У премьера, что называется, отлегло: нормально, все под контролем. Несколько снисходительно, тоном, которого старался избегать, ответил:

— Не будем спешить. Собирай своих экспертов, пусть день-другой помозгуют, поработают.

Собрал президент хороших проверенных экспертов. Тех, кого ФСБ проверила и допустила. Допустила с установкой не умничать, в дебри не лезть, про суверенную демократию никак не забывать. Про рыбку президент им особо рассказывать не стал, сформулировал задачу просто: надо вам господа за пару дней определить две главные российские проблемы, решение которых даст заметный всей стране положительный результат. Эксперты долго думать не стали, беды испокон веков наши известны: дураки, дороги и чиновники. Но желаний-то два. Исключайте одну из проблем, президент им говорит. По двум позициям определяйте, кто виноват, и что делать. К экспертам и тут решение сразу пришло. Дураки наши ни в чем не виноваты, превращать их в умных нельзя, без дураков России никак. Согласился с экспертами президент, проблему наличия в стране дураков из числа требующих решения исключили.

Дальше вроде как все просто. Но не совсем.

С дорогами что делать? Превратить плохие в хорошие? Этого мало, дорог-то не хватает. А где новые строить? И сколько? Кто на это ответит? Тут институтам проектным работы на годы. И на много миллиардов рублей. А с чиновниками что делать — упразднить их как социальную группу? Без них, как и без дураков, не получится. Честными и добросовестными их сделать? А что такое честность? И как задать параметры добросовестности? Сформулируйте четко и однозначно. А с четкостью у экспертов всегда проблемы. В общем, запутались они в двух желаниях. Но тут президент сам додумался: надо чиновников оставить, а коррупцию при том искоренить. Без коррупции чиновники совсем другими станут, полезными. И деньги на дороги сразу найдутся. Начнем с этого, второе желание про запас оставим.

С этим решением, гордый собой, президент и пришел к премьеру.

— Предлагаю просить Золотую Рыбку коррупцию искоренить. Одно из желаний на то израсходуем, посмотрим: что выйдет. Второе пусть в резерве.

Премьеру такой подход: про резерв, и про посмотреть, почти понравился. И коррупция его часто раздражала.

— Ладно, — отвечает, — будь по-твоему, коррупцию так коррупцию. Давай только решение это Совбезом утвердим.


Собрали Совет Безопасности, про Золотую Рыбку никому заранее не сообщали, народ сказок не ждет. А президент докладывает все как есть: так, мол, и так, поймал я Золотую Рыбку. Можно ей два желания загадать. Мы посоветовались, — докладчик сделал паузу, — на премьера посмотрел, предлагаем первым делом просить ее искоренить в России коррупцию. Прошу товарищей высказаться.

Народ в Совбезе серьезный, что они могут про Золотую Рыбку сказать? Удивились, мягко скажем, словам президента. На премьера украдкой поглядывают, подсказку ждут. А тот своим видом показывает: вот он сейчас президент, я, дескать, Золотую Рыбку не ловил — дистанцируется. Никто из сановников ни рыбку всерьез не воспринять не может, ни об отмене коррупции думать. Тишина, переглядываются: похоже, президент в конец свихнулся. Молчат. Президент решил паузу заполнить, начал было говорить, как хорошо в стране без взяток станет, сколько денег дополнительных для инвестиций в инновации, прочих хороших дел появится. Но говорит он, что называется в пустоту, лица у слушателей каменные, лишь у некоторых тень сожаления просвечивается. Но тут премьер высказался:

— Да, товарищи, инициатива нашего президента правильная и своевременная. Сколько можно терпеть этот чиновничий беспредел. Они там, в регионах половину наших денег разворовывают. Давайте поддержим инициативу, отменим взятки среди чиновников.

Обстановка сразу разрядилась. Большая часть присутствующих стала вслух соглашаться: да, все очень хотим коррупцию искоренить, пусть Золотая Рыбка поможет. А в душе все с облегчением вздохнули: коль президент рыбку просить собрался, это уже хорошо, значит, пока без новых антикоррупционных законов поживем. И что еще важнее: золотые рыбки — как гуси: раз такое у президента появилось, да еще желания исполняют — значит, недолго осталось, скоро хозяин вернется. Те же немногие, кого сам президент наверх поднял, расстроились: искоренять взятки с помощью Золотой Рыбки, использовать ее в аппаратной игре — ну это просто грустно.

Спорить с президентом вслух никто не стал, постановил-определил Совбез: рыбка, так рыбка, отменить коррупцию, так отменить.

Обрадованный президент поспешил к рыбке, желание скорее ей озвучить. Премьер с ним пошел, по пути мыслями-сомнениями-указаниями делится. Что за рыбка, чья она, и на кого работает неизвестно, поэтому пусть коррупцию искореняет, результаты мониторить будем, сама в специальной банке и в бункере посидит пока. А там видно будет, что со вторым желанием делать.

Рыбку и так держали в инновационном аквариуме, оборудованном камерами наблюдения и прослушки, моментальным подогревом воды до кипения и возможностью мгновенного впрыска яда. ФСБ с ней реально и конкретно по специфичному кругу вопросов работала. Вокруг президента комары немаркированные летать не должны, а тут рыбка, да еще золотая. Да еще желания выполнить предлагает. Такого в понимании ФСБ быть никак не может, явная вражеская подстава. Чья? Поди — разберись, когда кругом враги да недруги. Золотую Рыбку просветили, приемо-передающих устройств, детонаторов и взрывчатки не обнаружили. Анализ проб тканей показал, рыбка вполне заурядная, возраст 4 года, пол женский, икру один раз метала, золотой окрас естественный, как говорить может — совсем непонятно. Побеседовали с ней: кто и как, и с какой целью в пруд подбросил, на кого работаешь, сама кто такая и откуда, кто прислал и с какой целью?

Рыбка отвечала: обычная я самая рыбка золотая, где мой родной пруд не знаю, как сюда попала — не помню, ни на кого не работаю, просто знаю, три желания вашего президента выполнить должна. Одно выполнила, два осталось, выполню их — и домой. А где дом — мой родной пруд — не знаю. И так по кругу. В общем, в несознанку играла. ФСБшники припугнуть ее решили, демонстративно при ней картошку чистить стали, лучок резать, и не таких, мол, видали, сейчас уху варить будем, коль не вспомнишь всего.

Рыбка на это им и говорит:

— Не боюсь я вас. Кипятильники ваши рассыпались, вместо яда в ампулах — мел. И спички ваши отсырели. Проверьте и успокойтесь. Картошку, что начистили, жуйте так, сырую. ФСБшники проверили, и про мел, и про спички — все именно так. От удивления стали картошку жевать, тут начальник ФСБ заходит.

— Сейчас сюда президент с премьером придут, а вы…, — слов у него тут не оказалось. — А ну марш отсюда! — выгнал всех.

Президент с Золотой Рыбкой поздоровался вежливо. Помедлил чуть и говорит ей:

— Определились мы с желанием. Избавь нас от коррупции, коль сможешь.

— Ладно, — отвечает рыбка, — смочь я все смогу, только уточните, от чего избавить. Что вы под коррупцией мыслите.

Президент юристом был по образованию и преподавателем по специальности. И он с рыбкой — как с нерадивым студентом:

— В стране разработана программа борьбы с коррупцией. Понятие коррупции определено там юридически четко, подробно описаны меры противодействия ей.

А рыбка ему в ответ по-простому:

— Вот именно «описана» там коррупция. Я читать не умею, слов умных всяких не знаю. По программе своей сами действуйте. Если по закону вашему — это не ко мне. Это — к авторам законов. Пусть они и искореняют. Я могу только по своему разумению взятки прекратить. По-совести, как у вас в народе говорят.

Премьер первым обнаружил реакцию — почти подпрыгнул:

— Как это, по совести? По чьей совести? По его? Или по моей? По какой такой совести? И какая она там совесть?

А рыбка ему в ответ спокойно, с расстановкой, как профессор недоумку-студенту:

— Ни по твоей, и ни по его. Просто по совести, по нормальной. Я ее чувствую. Так, по совести, смогу. А от законов своих — увольте.

Задумались премьер с президентом.

Премьера тут сомнения совсем взяли: наверняка пакость будет. Но терпеливо молчит, думает, ситуацию просчитать пытается. А президенту хоть и тоже колется, но хочется еще больше. Только юридическое образование снова верх берет: как, не определив в документе что искоренять, искоренять что-то можно?

Рыбка продолжила:

— Вы бы господа-правители дураками не прикидывались. Люди ваши взятки четко видят. Да вы сами про них все знаете. А законы у вас взяточники пишут и за них прячутся. И это вам обоим ведомо.

Рыбка вздохнула — ох, тяжело с дураками разговаривать. Обращаясь уже только к президенту:

— Я не ошибусь, не переживай. Коль хочешь, чтобы страна без взяток жить стала — сделаю.

Уж очень необычно все это, от того и молчат премьер с президентом. Им бы съесть рыбку эту и судьбу не испытывать, но испорчены они материализмом, беду не чувствуют.

А рыбка как будто на это и рассчитывала, чуть выдержала паузу, и, не услышав возражений:

— Ну, все, прекращу взятки с 10 ноября. Через понедельник начнется у вас в России новая жизнь.

До дня еще не переименованной в полицию милиции (10 ноября) оставалось двенадцать дней.

Накануне новой эры

Президент в ожидании намеченной даты сон и аппетит потерял. Оно и понятно: получись взятки в стране прекратить, это, если разобраться, революция, с падением КПСС и концом социализма сопоставимая. И думалось президенту, что раздави он коррупцию (не Рыбка Золотая, именно он, уже так думалось) место в российской истории ему первозначимое обеспечено. Перемена эта казалось ему очень положительной, всем сразу: и стране, и государству, и людям лучше станет. Президент был переполнен радостно-трепетным ожиданием, и очень хотелось ему радостью этой и надеждой с людьми поделиться. Собрался он было с обращением к нации выступить, все мол, не будет скоро ни взяток, ни коррупции, заживем хорошо и счастливо. Но ближайшие советники разубедили его: не раз ты уже такие заявления делал, раньше хоть с законами избавление от коррупции связывал, про результаты и сам знаешь, и все знают. Не сотрясай больше воздух попусту. Если все же еще раз пообещаешь и на помощь Золотой Рыбки сошлешься — засмеют. А если потом взятки не искоренятся — импичментом запахнет, и более того, в психбольницу угодить можешь. Ну а если вдруг граждане и чиновники поверят, что ты у них взятки отберешь, то еще хуже быть может — массовые волнения начаться могут.

Все очень разумно, послушался президент, молчит, терпит. Но шила, да еще такого, что называется, в мешке не утаишь. Сведения о том, что скоро, что-то насчет взяток изменится, просочились. Слухи поползли противоречивые. Одни говорили, что взятки узаконят, другие что наоборот, смертную казнь за них введут. Потому власти решили информацию все же дать, но полуофициальную. Через анонимные «осведомленные источники» в СМИ слили достоверную информацию про Золотую Рыбку, которая по просьбе президента скоро победит коррупцию. Такая информация показалась журналистам уж слишком несерьезной, не заслуживающей внимания, и потому видимо осталась незамеченной.

Гораздо большее внимание привлек В. Чирковский. Он бурно и сумбурно, но очень невнятно рассказал о предстоящем эксперименте по искоренению взяток посредством изобретенных суперлучей. Их испытали на крысах и крысы стали похожи на кроликов: грызут только траву и морковку, совсем не агрессивны и выявляют бурный даже для кроликов всплеск сексуальной активности. Лидер ЛНПР предсказывал, что и чиновники наши после облучения взятки брать перестанут, вместо этого они трахать всех будут, и это даст реальный рост рождаемости. Высказывания Чирковского прокомментировал Е. Маронов. Он в свою очередь, сообщил что суперлучи — это ерунда. На самом деле завершаются лабораторные испытания на кроликах антикоррупционной сыворотки, испытания очень успешные. Как проявилось в эксперименте, искоренение коррупции среди кроликов понятно не было, но очень четко звучало, что ряд членов Равной России, действующих чиновников разного уровня, готовы испытать сыворотку на себе. И Е. Маронов, очень озабоченный борьбой с коррупцией, призвал и чиновников из Единой Страны, если их реально волнует тема антикоррупции, присоединяться к эксперименту.

К нестандартным идеям и заявлениям Чирковского и Маронова все, в общем-то, привыкли, но эти вызвали заметный резонанс, весьма специфический: их восприняли по большей части как несвоевременные первоапрельские шутки. Штатные юмористы не смогли остаться в стороне и подхватили тему. В постоянно идущих телешоу звезды юмора завеселились на тему коррупции:

— Господа, я хочу сообщить вам пренеприятное известие: взяток больше не берут.

Зал: — ХА-ХА!

— Нет, после дня милиции перестанут!

— ХА-ХА.

— Вы ЕЩЕ можете успеть! Торопитесь.

— ХА-ХА.

— Вы что хотели: дать или взять? Они НЕ БЕРУТ!

— ХА-ХА. А дать можно?

— Мне. Я возьму! — открывает большую сумку — сюда, пожалуйста.

— ХА. Никто не возьмет.

— Агентство божественных новостей сообщило.

— ХА.

— Ваш единственный и последний шанс! Деньги, тьфу, взятки сюда. Пока беру, пока могу. Осталась неделя.

— Говорят, скоро мы не сможем взятки давать. Меня другое волнует: только взятки давать перестанут?

Тему сочли достойной внимания юмористы, позиционирующие себя умными:

— Завтра перестанут брать. Как жить будем?

— Они перестанут, приносите мне. Я возьму. Всю жизнь хотел процесс изнутри узреть. Мечтал, чиновником не был, но мечтал, на халяву деньги получить. Никогда не удавалось. Хоть и не бедный я, но халявы очень хочется!

— ХА.…

— Вы что, верите в такое?

— ХА.

— Не торопитесь. Турки, когда Суворов осадил Измаил, сказали: «Скорее небо упадет в Дунай, чем русские возьмут крепость». Но невероятное случилось. Туркам было плохо. Суворов, говоря «возьму», знал, что обещал. Я не Суворов. Мне верить страшно.

— ХА (слабое). Задумчивость аудитории.

— Жил-был чиновник. И вдруг перестал. Что он делал раньше, я думаю, понятно (взятки брал), а почему перестал? Золотая Рыбка распорядилась.

— ХА (неуверенное).

— Правильно, вы думаете, он послушался, этот слуга народа? Да он себя господином считает, не то, что рыбку, Господа не ведает.

Вопрос к дежурному по стране:

— Как я отношусь к взяткам? …Как старая дева к сексу. С сожалением об упущенном. Те же, кто вкусил… Ну, сами понимаете. Лучше гор могут быть только горы. Взятки — они с сексом много общего имеют: и приятно, хоть не всегда обоим, но все же… А часто и по взаимности; и происходит все в интимной обстановке, и хотя все знают, этот чиновник брал вчера, возьмет сегодня, никто во всеуслышание не спросит его: сколько вчера и сколько сегодня? Также как не принято спрашивать у сослуживцев, занимались ли вы сексом вчера и сегодня, с кем, и сколько раз. Наверное, взятки более бесполые. Но в наш политкорректный век, во многом однополый по любви своей, и это различие стирается.

— А как вы прокомментируете сообщения о предстоящем прекращении взяток с 10 ноября? Что нас ждет?

— А вы верите, что можно отменить секс? Конечно, был период, когда секса у нас не существовало. Помните: если кто-то, где-то, честно жить не хочет… Допуская это, мы допускаем потерю чиновником, не знаю, основного или главного инстинкта. Какой у них основной, а какой главный: брать или самосохранение — не знаю. Но один — основной, другой — главный. Что будет с популяцией потерявшей основной инстинкт? Размножаться перестанут. Никто государству служить не пойдет. Да и инстинкт самосохранения без основы останется, популяция станет непредсказуемой, ее поведение разрушительным по отношению к себе и внешней среде. Зачем жить и зачем работать? Вы задали не смешной вопрос.

Откликнулись и либеральные СМИ.

Голос Москвы: «По имеющейся информации с 10 ноября прекращается прием взяток от физических и юридических лиц. Произойдет это усилиями Золотой Рыбки, реализующей волю свыше. Мы попросили прокомментировать это сообщение начальника главного управления по борьбе с коррупцией Ивана Регера.

— Иван Иванович, что скажете?

— Мы работаем над искоренением коррупции не одно десятилетие. У нас сильные, бескомпромиссные специалисты, но мало полномочий. В этой трудной, непримиримой борьбе мы не жалели себя, других впрочем тоже. И мы одержали не одну победу. Но явление сжималось, раздвигалось, и в целом не сдавалось. Я человек верующий. Ежедневно молю Господа о помощи в борьбе с этим пороком. Но Бог две тысячи лет не вмешивался в дела людские, предоставляя человеку самому бороться с Дьяволом. Прости меня, Господи, но наша структура — один из передовых отрядов борьбы с нечистью. Надеюсь, мы оправдали высочайшее доверие. Будем и дальше так держать. И взяточникам не поздоровится. Господь, если сочтет нужным, распорядится усилить наш аппарат, технические возможности и полномочия. А свое непосредственное вмешательство Он оставит до Страшного суда. Мы же взяточникам свой страшный суд устроим, пусть только президент и Дума добавят полномочий. В Китае взяточников расстреливают, у нас нужно поступать также. А у родственников конфисковывать все, вплоть до дезодорантов. Пусть вонючие ходят.

Оппозиция внепарламентская:

— Распространяемые слухи о скором волшебном прекращении коррупции запущены, скорее всего, самими коррупционерами. Наверное, им не хватает денег на Рождественские подарки, и они хотят резко активизировать процесс.

— Кто-то, тиражирующий сказки про Золотую Рыбку, просто смеется над нами, отвлекает от реальной борьбы с взяточниками.

— Это яркое свидетельство беспомощности власти. Нынешний президент начинал с жалких слов: надо что-то делать с коррупцией. А сейчас у Золотой Рыбки помощи просит. Устроит она ему все по щучьему велению…

Появились и комментарии из недр Единой Страны. Первые лица в партии власти отмалчивались, высказывались мало информированные: мы и так активно работаем на эту тему, не стоит ждать милости от Бога и пить непонятную сыворотку, надо заниматься реальным делом, совершенствовать законодательство и помогать пенсионерам, чем мы активно и занимаемся.

Как всегда нашлось что сказать и Чирковскому:

— Я присоединяюсь, я — против взяток. Я и так давно не беру. Раньше, до стабилизации, брал щенками, теперь — нет. Ни котятами, ни поросятами. А суперлучами облучайтесь, я советую! Они не только от взяток отучают, но и потенцию повышают. Облучить всех принудительно, не станет коррупции и рождаемость подскочит. Тогда мы и китайцам нос утрем. Всех чиновников на облучение!

Заявления коммунистов как всегда не отличались оригинальностью: надо не на Золотую Рыбку или лекарства надеяться, а посадить взяточников в тюрьму и сформировать правительство народного доверия.

Высказалась и церковь: Золотая рыбка приятный персонаж из хорошей детской сказки. Но когда взрослые политики на нее уповают — это пахнет уже язычеством. Господь помогает глубоко верующим. И еще: на Бога надейся, сам не плошай. Наказывающий пороки людской суд должен стать столь же неотвратимым, как и Суд Божий.

Обсуждение постепенно становилось живым и массовым, но при том мало кто воспринимал прекращение взяток всерьез. Говорили как не о себе и не про здесь. Юмористы веселились. Журналисты язвили. Чиновники не проявляли никакой реакции. Пережившие много всяких компаний, они Золотой Рыбки и прочего пустозвонства не боялись. Лишь гаишники и другие мелкие взяточники использовали ее как новый повод для завязывания взяточного разговора: «Вы знаете, с 10.11. будет по все строгости», — звучало с иронией. А последующее: «Пока еще…» многообещающе и предлагающе.

Если бы Юстас был секретным агентом и сидел бы в Москве, его шифровка в Центр, в Берлин Алексу наверняка содержала бы слова «страна не совсем в адеквате, все веселятся, при том некое смутное ощущение беды витает в воздухе». Впрочем, доктор экономических наук Юрий Потемкин, в товарищеском общении с немецким коллегой Александром Диттером Юстас находился в Берлине. Пользуясь гостеприимством Диттера, которого он называл Алекс, Юстас изучал германский опыт работы саморегулирующихся организаций в строительстве. Работа увлекала Юстаса и он мало интересовался происходящим на родине.

Страдания Петра Петровича

Первые проявления отмены взяток утром 10 ноября были малозаметными.

Все было вроде как всегда. Начинался обычный день приема взяток от посетителей. Таких дней в рабочей неделе Василия Модестовича Гребенюка было два из пяти, и дни эти обычно были приятными. Радовало душу почтение со стороны посетителей, а подношения сулили и осуществление многих материальных приятностей. Но сегодня он пришел на работу чуть раздраженным. Негатив был связан с крепко и подробно застрявшим в памяти ночным сном. Сон жизненный, на очень привычную тему. К Василию Модестовичу пришел старый, ставший почти приятелем клиент. Гребенюк обращался к нему «дружище», брал у него не пересчитывая, и подписывал не читая. И в этот раз дружище отдал деньги, а Василий Модестович подмахнул бумаги. Вторым посетителем был незнакомый, с ним пришлось поработать. В документах имелись некоторые не очень существенные недочеты. Был бы повод — можно было бы на счет их зажмуриться. И добрый чиновник готов был к тому, ожидая от посетителя должного сигнала. Но тот молчал. Василий Модестович собрался привычным образом поощрить его: «У вас тут в документах ряд проколов. Конечно, можно было бы и пойти вам навстречу…», — завершая фразу многозначительной паузой. И он начал это говорить, но к моменту, когда закончил первую часть фразы розовый здоровый румянец на его лице сменился на пунцово-красную окраску. Концовку он выдал совсем другую: «Я не могу это согласовать». Посетитель, услышав про «ряд проколов», потянулся рукой в нагрудный карман пиджака за конвертом, нащупал его, но услышав «не могу» замер. Со стороны могло показаться что от «не могу» ему стало плохо и он держится за сердце. Но Гребенюк проявил иную реакцию. Увидев движение посетителя он потянулся было привычным жестом открыть папку, в которую принимал подношения. При том он услышал, как кто-то произнес его языком неуместную фразу про «не могу». Удивление стало еще большим, когда обнаружилось отсутствие на столе привычной папки. Еще полчаса назад была, сегодня туда конверт лег — и вдруг нет ее. Василий Модестович вспотел, впору и ему за сердце хвататься. А посетитель тем временем начал блеять. С виду совсем не мальчик, все понимать должен, а понес что-то об исправлении недочетов в документах, в чем просил подсказать и помочь. В общем-то слова эти были правильные, ритуальные, именно после них Василий Модестович обычно снисходительно разрешал оставить документы для более внимательного рассмотрения, или если действительно следовало что-то исправить давал конкретные, дельные советы. Но на сей раз просьба не дополнялась конвертом, и вызвала совсем иную реакцию.

— Здесь вам не консультационный центр, а государственное учреждение. Извините, — извинение это было как укус змеи, — у меня нет времени. — Посетитель хотел было крикнуть: «Я принесу!» Но выдавил он из себя совсем другое; «Привлеку специалистов, буду исправлять документы».

Раздражение от такого сна было тем более велико, поскольку на этом месте зазвенел будильник, и Василию Модестовичу не удалось даже выгнать посетителя должным образом.

Придя на работу с дурным предчувствием, он обнаружил, что дурной сон начинает сбываться: адекватный посетитель, недочеты, поощряющие слова, в ответ на которые посетитель с легкой грустью на лице тянется к груди, и — к черту сон — получается! — достает из внутреннего левого нагрудного кармана пиджака конверт. Облегчившись, пиджак на нем поднялся в плечах, движения стали чуть свободнее. Рука, находясь в поиске нового пристанища для конверта, несколько замешкалась. Подсказывая путь, Гребенюк распахивает лежащую на столе тисненую папку. Она была с секретом: опущенная взятка не задерживалась в ней, а проваливалась вниз, в тайный ящик стола, найти который было не просто. Рука двинулась к папке, чуть коснувшись ее, разжимает пальцы, освобождается от конверта. Одобрительно-дружелюбно глядя на посетителя Гребенюк закрывает папку. Не заметив, что рука с конвертом задержалась, он чуть прихлопывает ее папкой. Посетитель чуть смущается: «Извините», торопливо убирает руку, некоторое время будто не знает куда ее деть, трогает пальцами письменный прибор. Василий Модестович улыбнулся чуть шире, взялся за ручку, аккуратно вывел подпись. Передал документы, поднялся, протянул руку клиенту: будем сотрудничать. Некоторую его растерянность он отнес на неопытность.

Проводив посетителя, он просит секретаря не пускать к нему никого некоторое время. Подходит к окну, держа руки в карманах брюк, расправляет плечи и потягивается. Сделав, таким образом, зарядку, внутренне улыбаясь: «Все хорошо», он собирается пересчитать деньги, тем самым окончательно победить неприятный сон. Но потайной ящик оказывается пустым. Чиновник очень озадачился, потерял улыбку, свел брови. Сдерживая раздраженную суетливость и предчувствуя недоброе, обыскивает стол, нагнувшись, шарит под ним. Ничего. «Вот фокусник. Ну, я…»

Василий Модестович сел на свое рабочее место, закурил. Ограничивая себя, он курил не более 10 сигарет в день, стараясь приурочивать сии приятные моменты, удваивая удовольствие, к хорошим событиям. Сейчас не до того, успокоиться хотя бы.

За движениями следующего посетителя Гребенюк следил очень внимательно. Он отчетливо видит: рука опустила конверт в папку, но там его не видно. Он притянул папку к себе, пошарил рукой. Пусто. Обычно вполне добродушный и сдержанный, Василий Модестович взрывается эмоциями. Потрясает папкой перед самым лицом посетителя:

— Вы что себе позволяете! — Несколько отпрянув, тот растерянно достает бумажник, не глядя и не считая, вынимает деньги, протягивает:

— Простите, Василий Модестович. Конечно, конечно, вот возьмите. — Нарушая всякую технику безопасности, чиновник тянется к купюрам. Руки обоих держат деньги, вот они, плотные и чуть шероховатые. Но деньги исчезают, испаряются, испепеляются, но нет — даже пепел отсутствует. Руки застыли, как будто намеревались пожать друг друга и вдруг передумали.

За день Гребенюк отправил ни с чем семерых, в том числе и тех, чьи документы были безукоризненны. Не то что бы он не мог просто так подпись ставить, нет, подписывал, бывало без денег, и по просьбе чьей-нибудь, и видя, что документы правильны, и когда это и не совсем так, повинуясь всплеску симпатии к посетителю. Но сейчас посетители вызывали даже не раздражение — злобу. Обычно Василий Модестович буквально изгалялся над ними, выискивал в документах самые мелкие недостатки, делая, что называется, из «мухи слона», а затем объяснял, что есть достаточные основания для привлечения клиента ну если не к уголовной, то к административной ответственности, точно.

Бездарно прожитый день не поддавался рациональному объяснению. Острый ум Гребенюка увязал воедино недавнюю шумиху по поводу прекращения взяток и сегодняшние события, но поверить в такое ему не представлялось возможным, также как в инопланетян.

На следующий день поток посетителей попросту иссяк. Секретарь пояснила: они до вас не доходят, всех отфутболивают на нижних этажах. Гребенюк позвонил начальству, с которым делился и советовался. Пришел на прием. Начальник встретил его приветливо, но не скрывал собственной обеспокоенности происходящим: он столкнулся точно с такой же проблемой. И точно также как и Гребенюк не мог принять такую возможность всерьез. Ну не могут же взятки и вправду прекратиться! Хоть тресни! Совсем даже неглупые головы обоих чиновников не вмещали в себя новую реальность, и уж тем более, не получалось сформулировать какую-нибудь осмысленную реакцию.

Петр Петрович, инженер-строитель крупного вуза, контролировавший ремонтные работы, взяток не вымогал, давали сами. Он просто плыл по течению, дают — беру, не дают — не беру, ни кому не мешаю, иногда могу и несколько помочь. Не за взятку, так, по доброте душевной. Дадут — буду мягче, не дадут — объективнее. Главное — чтобы подрядчик хорошо работал, тогда и денег с него взять можно. Плохим и нерадивым Петр Петрович не помогал, денег с них не брал, относился со всей строгостью. Но если денег дает — то не такой он уж и плохой. Может чего не умеет, может помочь надо. Поможет подрядчик Петру Петровичу, и Петр Петрович в долгу не останется. Помогал он с пользой чуть-чуть для себя и главное — для института. Без поддержки и подсказки, без совета новому человеку сориентироваться, исполнить работу качественно и оперативно было бы трудно. И Петр Петрович помогал, не всем, только лишь тем, кто работать хотел, умел и главное, знал, кому уважение проявить. С разгильдяями и халтурщиками Петр Петрович был строг и неподкупен. Руководствуясь такой идеологией, он имел неофициальный приработок с подрядчиков на порядок выше зарплаты, и одновременно был на хорошем счету у начальства.

Начальство — проректор по хозчасти, доверяло ему не только саму работу, но и получение откатов с новичков. Если таковой предлагал проректору реализовать некую взаимовыгодную схему, то он доброжелательно слушал и отправлял «порешать с Петровичем». «Порешав», Петрович честно делился с проректором.

Еще одним источником дохода была экономия институтских материалов. Не в ущерб делу, отнюдь. Просто порой замена труб, кранов и подобных вещей не была необходима, но запланирована. Ее проводили по бумагам, а краны и трубы оставались у Петровича в разряде «честно сэкономленного». Все это позволяло Петру Петровичу жить, как он определял, «достойным образом, но без излишеств», чувствовать себя комфортно. Будучи довольным жизнью, он по-доброму относился и к подрядчикам.

Про приближающуюся отмену взяток Петрович слышал, но всерьез, как и все идущее с далекого высока, не воспринимал. Он помнил: в советское время были собрания, на них про социализм и партию говорили, но была реальная жизнь, и пересекались первое и второе очень мало. Так и сейчас: брешут там, в Москве что ни попадя, но нас, на земле это не касается. Иными словами: хоть отменить взятки, хоть применить — мою долю отдай, а там — как знаешь.

В первый безвзяточный понедельник давно проверенный подрядчик должен был принести долю Петровича за уже сделанную работу. И Петрович был совершенно спокоен, никакой пакости не ожидал. Подрядчик пришел как условились, вовремя, но вместо того чтобы просто отдать деньги понес какую-то ахинею о том что деньги пропали: приготовил, были в кармане, нес, не донес, куда-то делись: не то мыши съели, не то ветер сдул. Петрович вполне допускал потерю, он спокойно объяснил подрядчику: ну потерял, с кем не бывает, но потерял ты, и потерял свои деньги. А мои — принеси мне. Я тебе верю — можешь завтра. Но не позже — у каждого свои трудности, деньги край как нужны. На том и расстались. Петр Петрович похвалил себя за предусмотрительность: в пятницу он не подписал авансом очередной акт выполненных работ.

Прекращение взяток предстало ему вдруг не как московская абстрактность, а как реальная личная опасность. Мысль эту он отогнал, но беспокойство в душе осталось. Спал плохо, на работу пришел помятым и раздраженным. Подрядчик появился в кабинете Петра Петровича в самом начале рабочего дня. И снова рассказал бредовую историю про исчезновение денег, связал это с разговорами о прекращении взяток. На этом основании сделал вывод, что не виноват перед Петром Петровичем, и посоветовал тому подождать лучших времен:

— Позже рассчитаюсь, Петрович. Здесь форс-мажор. Я ни при чем. Но ты знаешь — за мной не заржавеет.

Петр Петрович человек был не злобный, но сильно не любил, когда люди умничают и его за дурака держат. А это был именно такой случай. Он почувствовал себя обманутым и оскорбленным, добродушие куда-то делось, левый глаз стал нервно моргать :

— Какой-такой морс-форсаж! — он явно нарочно исковеркал «форс-мажор». — Ты хочешь со мной поссориться? — Петрович ядовито шипел. Пытаясь успокоиться, он начал перекладывать, тасовать бумаги на столе. Найдя не подписанные в пятницу акты, недобро улыбнулся:

— Будем принимать работу. Пошли.

Принимать предстояло ремонт первого этажа студенческого общежития. В жилых и административных помещениях производился комплексный ремонт: замена окон, дверей, линолеума, малярные работы. Акт был промежуточный, предстояло принять выполненную часть работ, в то время как в рабочие продолжали трудиться. Качество выполняемых работ было обычным, ранее всех устраивавшим: и халтурой не назовешь, и что евроремонт не скажешь.

В общежитии Петр Петрович первым делом зашел к коменданту и привлек ее к приемке. Сразу настроил ее на нужный лад: идем смотреть, что «эти» здесь натворили. Непосредственно на объекте он начал энергично выискивать плохо прокрашенные места, тыкать в них пальцем, ковырять ногтем стены, обнажая дефекты шпатлевки, возмущаться каплям краски на полу или оконных стеклах. Петрович с ходу определил, что оконный профиль — не профиль, а сплошная некондиция, фурнитура на окнах — самая дешевая и плохая, «из китайских», что вместо полукоммерческого линолеума уложено какое-то барахло, явно списанный неликвид. Рабочих он определил как нанятых за стакан водки безруких бомжей. Начинал разоблачать один, при слабой поддержке коменданта, но постепенно, по мере продвижения по помещениям он заражал своим негодованием вспомогательный персонал общежития и даже студентов. Большая их часть присоединялась к разоблачительному походу Петровича. Как из маленького завихрения воздуха формируется мощный вихрь, так и здесь театр одного актера перерастал в спектакль большой труппы. Увлеченные замыслом заставить «их» сделать все как следует, группа приемщиков-разоблачителей шла по общежитию. И все стало не так, все стало плохо, даже то, что вчера было хорошо. Они перепугали рабочих, и те опасаясь, что за «такой» ремонт им не заплатят, побросали работу. Подрядчику должно было стать ясно: до его работ все в общежитии было лучше. Раз не умеет работать, не надо было начинать и все портить. Подрядчик слушал все это, не пытаясь спорить. Он понял: переделать все с требуемым качеством невозможно, и что теперь ему не поможет и взятка.

Срок на устранение брака установили в пять дней. Пять дней Петр Петрович ждал взятку и извинений. Не дождавшись, он подсуетился созданием представительной комиссии для вторичной приемки. Столь же бескомпромиссные, как и Петрович, специалисты, проверяли и снова браковали работу, вновь требовали исправлений. Пути назад теперь не было, Петрович уже не контролировал ситуацию: пожелай он по-тихому принять работу — это было бы уже невозможно. Но колебаний не испытывал, всякие сказки про повсеместное прекращение взяток — это для дураков. А у Петра Петровича в голове простой порядок вещей: сделал — заработал — делись. Не хочешь делиться — не заработаешь. Подрядчик вертелся как уж на сковородке: сначала тщетно пытался исправлять недочеты, но находились все новые; просил дать их письменный и исчерпывающий перечень, пытался сравнивать сегодняшнюю вроде как плохую работу с принятой вчерашней, признанной вполне нормальной, и не находил больших различий. Но все было тщетно: попытки завязать связный и позитивный разговор заканчивались одним и тем же:

— Вы видели, что там наделали? — Петр Петрович перешел с ним на официальное «вы». — Сходите, гляньте. Это не ремонт. Какой письменный перечень недостатков, мы все вам показали. Хотите — пойдемте на этаж. Петр Петрович был готов вновь и вновь разоблачать халтуру.

…А у кольца начала нет и нет конца

На банковской карточке супруги мэра закончились деньги, да так не вовремя, что прямо позор. Выбрала себе колечко, протянула продавцу карточку, тот прокатал ее, и с сожалением возвратил: денег на карточке только на бижутерию, сударыня. Анна Петровна, конечно, возмутилась, не может быть, но понравившееся колечко пришлось вернуть. Менеджер, а потом и директор не согласились отдать его даже под честное слово прекрасно известной им Анны Петровны. Более того, директор магазина вежливо, но язвительно позволил себе что-то вякнуть про отмененную коррупцию, и даже посмел в этой связи высказать сомнения в платежеспособности уважаемой клиентки. Анна Петровна проявила аристократизм и не стала ничего высказывать мелкому торгашу. Вместо этого она заявилась на работу к мужу и устроила ему скандал в присутствии секретарши. Успокаивая ее и себя, мэр лично позвонил руководителям пожарного и санитарного надзора, и сообщил об угрожающей ситуации, сложившейся в приютившем ювелирный магазинчик торговом центре. Ссылаясь на справедливое негодование жителей города наблюдающих систематические грубейшие нарушения всех правил безопасности и физически ощущающих угрозу собственной жизни, мэр потребовать принятия незамедлительных мер по наведению порядка и наказанию виновных. Отчасти сгладив тем самым гнев супруги, градоначальник пообещал ей сурово разобраться и с партнером-предпринимателем Семенычем, ответственным за пополнение счета Анны Петровны, дал ей свою банковскую карту и проводил.

Отношения его с Семенычем были именно партнерскими, примитивных взяток не было, а был совместный бизнес, совместная работа и совместные доходы. Мэр отдал в монопольное ведение Семеныча наружную рекламу в городе, не пускал на рынок посторонних, а Семеныч делился доходами. В частности очень щедро оплачивал услуги дизайнерской фирмы, со счетов которой и пополнялся банковский счет супруги мэра. С точки зрения закона схема безупречная. Семеныч законным образом выиграл конкурс на размещение рекламы, четко соблюдал все его условия, в том числе спонсировал футбольную команду города, вносил отчисления в фонд благоустройства, не забывал выпускать установленную долю социальной рекламы, которая выглядела добротно и аккуратно.

В мэрию даже поступали написанные по заказу Семеныча письма благодарных жителей города, которые благодаря хорошей и актуальной рекламе смогли решить свои некие житейские проблемы. В таких условиях никто не мог осудить щедро оплачивавшего услуги талантливых дизайнеров предпринимателя.

Семеныч приехал быстро, узнав о проблеме, расстроился, но вины своей никоим образом не признал: только день назад отправил весьма заметную сумму. Накрученный супругой, мэр сначала не поверил, решил было что его кидают:

— Семеныч, я тебя поднял, чем поднял, тем, как Тарас Бульба, и убью. Ты что творишь, гад! Жену позоришь! По миру пойдешь! — При этом мэр отдавал себе отчет, что наказать партнера будет непросто. Неуязвимость фирмы «Проспект», ее защищенность от возможных недоброжелателей была продумана так тщательно, что теперь и мэру непросто подкопаться. Понимал это и Семеныч, он не расползся по полу от страха, тем более что вины за собой не видел: деньги вчера реально ушли с его счета. Надо не грубить, подождать, когда мэр успокоится. Без него все же никак: проблем он с проверками наслать может множество, и пусть не сразу, но и контракт на эксклюзивные права расторгнуть в силах. Да и не в этом даже дело — надо жить дружно и друг другу помогать. И он попытался смягчить ситуацию:

— Андрей Владимирович, я деньги отправлял, не знаю, где они. Бухгалтера уже прессую. Дай мне час, я это колечко сюда привезу.

Сработало, мэр заговорил примирительным тоном:

— С колечком уже проехали. А с деньгами решай — иначе, смотри у меня, не шути со мной. Рассержусь всерьез — не откупишься.

Семеныч уехал и уже через час, нарушая все каноны безопасности, вернулся с пачкой денег:

— Бухгалтер ни при чем. Но я вот — живьем принес.

— С ума сошел! — Мэр рассердился. Но руки тянутся. Берут, а в ладонях пусто. Градоначальник испугался было, что за фокусом стоит ментовская подстава, засуетился. Но нет, в кабинет никто не вламывается, на этот счет вроде как чисто. Однако денег, которые взял, нет ни у него самого, ни у Семеныча. Тот тянется в карман пиджака, достает еще деньги, протягивает — и они снова растворяются в воздухе.

Одновременно, вместе с исчезнувшими деньгами уходит жизненная сила. Некоторое время мэр и его подельник сидят растерянные и выпотрошенные. Паузу прерывает Семеныч:

— Когда бухгалтер оправдывался, я ему тоже, как и ты мне, не верил. Ну не может такого быть, и все тут. Теперь — сам вижу: может!

— А я и сейчас не верю. Не может. — Мэр спокоен. Пребывает в злобно-безысходном раздумье. Семеныч, а в тандеме именно он мозговой центр, расписался в бессилии. Сейчас он ждет чего-нибудь умного, или хотя бы содержательного от компаньона. И мэр оправдывает ожидания:

— Это московские деньги уводят. Не знаю как, но больше некому. Хер — им.

— Пауза, и снова спокойно, но на этот раз твердо, как будто песнь про «Варяга» поет:

— Деньги зря не пали. Не шли, не носи. Пусть пока у тебя будут. Но не бывать по-ихнему.

Взятки играют в прятки

Как личную проблему через несколько дней отмену взяток ощущали все взяткополучатели. Общественный же характер явления первыми почувствовали милицейские начальники: снизу пошел поток рапортов о предлагаемых сотрудникам взятках. Но иллюзий относительно резкого «очестнения» личного состава не было, начальство сообразило: дело плохо, взятки предлагают — взять не получается, отсюда и рапорты. Одновременно подскочило число выявленных правонарушений и мелких преступлений: «проблемы перестали улаживать» привычным способом. Подобная картина наблюдалась во всей контрольно-разрешительной сфере. Число протоколов о нарушениях санитарных, противопожарных норм, правил торговли, безопасности на транспорте, производстве, в строительстве, в сфере энергопотребления росло как снежный ком. Подскочило количество административных дел, поступающих в суды. Через неделю «обезьянники» и изоляторы временного содержания переполнились.

Резко снизилась пропускная способность сферы госуслуг, очереди за справками и документами перестали вмещаться в учреждениях и росли уже вне их пределов. Приход к конторам ранним утром уже не помогал, наиболее активные граждане стали жить в очередях. Бизнес по купле-продаже мест в очереди расцвел как никогда, в то время как возможность сберечь время, дав взятку, оказалась полностью заблокирована.

То же случилось и со многими платными услугами, оказываемыми госучреждениями. Видимо, Золотая Рыбка сочла, что негоже, получая зарплату от государства, брать деньги еще и с клиентов. Услуги эти оказать было по-прежнему можно, но вот принять оплату за них — нет. Само собой, занятые этим структуры вскоре оказались закрытыми на учет, ремонт, карантин, или просто так, без объяснения причин — чиновники никак не хотели оказывать платные услуги бесплатно.

Золотая Рыбка оказалась продвинутой и перекрыла инновационные варианты взяток. Все варианты получить откат посредством получения в дар банковских карт, перевода средств на счета мобильных телефонов, оплаты за чиновника его счетов, внесения денег в Интернет-кошельки также не работали. Банковские карты оказывались заблокированными, счета и кошельки пустыми, перечисленные средства исчезали в никуда. Диагностика платежа «взятка-невзятка» происходила здесь столь же безошибочно и неотвратимо, как и в налично-взяточных расчетах.

Журналисты и иные «говорящие головы», являясь свидетелями происходящего, большей частью отмалчивались, воздерживались от комментариев. Одни попросту не могли поверить, что взятки могут перестать быть, и боялись попасть впросак. Другие в отсутствие оценок высшего начальства опасались высказаться не в тему. Поэтому СМИ первую неделю никак не реагировали на происходящее, хотя недавнее веселье «скоро отменят взятки — надо же, рассмешили» быстро стихло. Помалкивали и обычные участники коррупционного процесса. Из взяткодателей никто не выступал с интервью: «Вы знаете, у меня не взяли»! И чиновники отнюдь не жаловались в телевизоре: «Мне, как всегда, дают, а взять, как я это всегда делал, не получается». Но по сарафанному радио весть о явлении распространялась стремительно. Сначала люди передавали друг другу факты как нонсенс: «Ты не поверишь, но это так»! Но когда количество сведений о том, что взятку дать и взять не удается, перешло некий критический порог, народ осознал: случилось что-то серьезное и значимое. Прекращение взяток превратилось в основную тему бытовых разговоров. В отсутствие достоверной информации из уст в уста передавались невероятные версии происходящего с самыми фантастическими подробностями.

Из устной речи тема перешла в интернет. Лишь спустя неделю одно второразрядное социологическое агентство опубликовало шокирующие данные: из полутора тысяч опрошенных никто не смог ни дать, ни получить взятку. В обычной ситуации это можно было бы списать на неискренность респондентов, но в стране был отчетливо слышен сарафанный шум: не берут, хотят, но не получается.

В газете «Известия» появилось несколько туманное интервью советника президента по экономике с посылами: «Кажется, у нас получилось прекратить коррупцию» и «в стране начались ноткатные явления». В его словах чувствовалась сумятица: радость что удалось, неуверенность, что это так, опасения, что из этого получится. Рассказать, как это удалось, чиновник не решился. Но главное было не в содержании интервью, а в том, что оно означало санкцию на широкое обсуждение. И еще: явление обрело имя «ноткат» — из переделанного на английский манер «нет откатам». И вскоре тема нотката захлестнула печатные СМИ, телеканалы и социальные сети.

Желтая пресса смаковала подробности: у кого сколько не взяли и что из этого вышло. Хорошего не выходило ничего, но журналисты, злорадствуя, клеймили и взяточников и взяткодателей: так вам и надо. В обществе долгое время господствовала уверенность, прекращение взяток есть самодостаточная ценность и поиск положительного эффекта нотката отнюдь не занимал журналистов. Впрочем, не дело желтой прессы обобщать и оценивать. Призванные же к тому серьезные издания давали информацию осторожно, как бы безучастно. Во-первых, еще не верили, во-вторых, новизна ситуации требовала времени для осмысления. Обнаружилось и много скептиков, подозревавших, что все происходящее — какое-то непонятное злое шоу. Конечно, нашлись и оптимисты, принявшиеся заученно и увлеченно шуметь об открывшихся перед страной светлых перспективах. Их оказалось немного, в большинстве публикаций присутствовало беспокойство: привычный мир, казавший вчера незыблемым стал меняться. Исчезла предсказуемость и прогнозируемость, завтра оказалось мутным. И это ощущалось не только лишенными взятки чиновниками, но и далекими от коррупционных действ людьми. Не привык русский человек ждать ничего хорошего ни от власти, ни от назначенных ею перемен и потому на душе у людей стало тревожно.

Вчерашние взяточники, с трудом пережив первоначальный шок и вспышку агрессии, убедившись в безрезультатности всех ухищрений получить взятку, впадали в апатию. При наличии некоторой настойчивости посетителей чиновники подписывали-разрешали-согласовывали, пребывая в заторможенном состоянии, правоохранители потеряли интерес к выявлению нарушений, но безропотно-обреченно писали протоколы, когда избежать этого было нельзя, и не делали ничего, когда это случалось возможным. Занятые госзакупками чиновники, вяло расходовали средства, в глубине души надеясь, что откат все же принесут.

Решать вопросы без взяток посредством своей настойчивости некоторые граждане пытались и раньше. Причем, это нередко удавалось, что называется, помурыжив клиента, чиновники согласовывали вопрос. Они допускали существование лиц, не дающих взятки просто потому что брать со всех трудно и неразумно. Таких «недающих», как правило, еще энергичных пенсионеров, способных долго и неустанно доказывать чиновнику необоснованность его придирок, опытный бюрократ определяет с легкостью. И обычно, если нет, что называется, «ничего личного», предпочитает с ними не связываться. Теперь для них и вовсе открылся «зеленый коридор», а вот всем остальным, особенно привыкшим «улаживать вопросы и налаживать контакты», стало хуже. Таковых чиновник тоже издалека видел, считал своим дойным стадом, и теперь, зная, что взять у них не получится, просто так выдать им резолюцию, ну никак не мог. Их по нескольку раз футболили, но если у посетителя хватало ума и такта выразить слуге государеву свое сочувствие, или изобразить попытку взяткодаяния, вопрос по преимуществу все же решали.

Впрочем, нашлись и такие, кто, приходя на прием, открыто радовался прекращению взяток как торжеству законности. Бюрократы воспринимали это как глумление, поворачивались к таким даже не спиной, а задницей. Принципиальность и законность вам нравится? А ни ума, ни такта в голове нет. Хорошо, я вам по тому же закону напишу не согласования и разрешения, а протоколы и штрафы.

Но первое время злобствование бюрократии не было массовым: все надеялись на скорое возвращение к нормальному порядку вещей. Мера принципиальности бюрократии стала расти вместе с постепенным ухудшением ее финансового благополучия, ощутившимся особенно остро перед Новым годом.

Привыкшие к достатку чиновники не могли купить ожидаемые близкими подарки, не могли уехать на каникулы в теплые страны. Да что там — накрыть привычным образом праздничный стол и то не получалось. Мир виделся не с новогодними огнями, а серым и унылым, у бюрократии появилось ощущение безысходности. А из телевизора на них лился одуряющий поток новогоднего юмора и гламура. Телевизионные шоумены веселились и нахваливали друг друга как и прежде, нисколько не чувствуя трагизма момента.

Они с прежней веселостью смеялись над своими несмешными шутками, кривлялись и пели про любовь-морковь. Какая к черту любовь, когда мир качается! Бесконечный, и вдруг ставший не смешным юмор был, по меньшей мере, неуместен. В отличие от прежнего времени телевидение не заряжало бесшабашным весельем, оно раздражало и злило. Именно испорченные новогодние праздники выдернули бюрократию из апатии, раздражение стало переходить в агрессию: «Достали своим весельем. Вот выйду на работу — тоже повеселюсь. Не нам — так никому!»

Последовавшая после каникул атака на шоу-бизнес не была никоим образом скоординирована, она развернулась спонтанно, но массово. Пожарные инспекторы опечатывали концертные залы, санитарные врачи закрывали богемные рестораны, налоговики бросились доначислять звездам налоги, гаишники бескомпромиссно доставляли их в суды при обнаружении неоплаченных сторублевых штрафов, а неподкупные судьи отвешивали звездам по пять-десять суток ареста. Дело не ограничилось шоуменами и звездами, вскоре чиновники вошли во вкус и агрессия обрела массовость. Тем, кому раньше согласовывали вопрос, теперь говорили «нет», того, кому раньше говорили «нет», теперь пытались привлечь к административной, а лучше к уголовной ответственности. Процесс пошел очень бурно, и уже к началу февраля от нотката страдали не только бюрократы и телезвезды, но и все остальные граждане.

Российскому человеку не привыкать выживать в экстремальных условиях и вскоре начали включаться механизмы смягчения ситуации. Первым делом появились мошенники, обещавшие: «Мы донесем вашу взятку». С опаской, но народ к ним пошел. Сначала предприниматели, привыкшие перед походом в новое для себя госучреждение искать прикормившегося там посредника. Раньше газетные объявления о посредничестве во взяткодаче не печатались. Теперь же интернет пестрил предложениями от неких людей, обладающих, по их словам, исключительными мистическими возможностями вручить взятку в целости и сохранности избранному чиновнику. Некоторые ставили условием согласие на то чиновника, другим этого не требовалось, одни вели переговоры в темных очках и с отключенными мобильными, другие принимали на себя даже письменные обязательства вручить деньги по назначению и обеспечить требуемый от взяткодаяния результат. Кто-то готов был работать с конкретными конторами, кто-то заявлял, что всех знает и со всеми дружит. В общем, условия и варианты предлагались самые разные. Но всегда был один итог: коммерсантов и иных взяткодателей просто кидали. Лжепосредник, взяв для передачи деньги, некоторое время кормил обещаниями: «да, скоро, вот-вот», а потом переставал отвечать на звонки. Притом, деньги не исчезали, заработать у него на этом получалось, мошенничество Золотая рыбка не отменяла. Такими деятелями быстро заинтересовались менты. Они отслеживали объявления, прикидывались страждущим взяткодателем, брали с поличным, писали нужные протоколы и под страхом уголовного наказания заставляли работать на себя, то есть собирать для себя взятки. Мошенникам совсем не хотелось кидать ментов, но под воздействием угроз приходилось соглашаться. Взяв деньги с ментовских клиентов вполне можно было скрыться с ними, деньги в этом случае оставались целыми. Некоторые отвязанные так и поступали, но большая часть боялась и пробовала передать деньги по адресу. Однако попытки эти неизбежно оказывались неудачными, менты зверели, задерживали и избивали невинных в данном случае мошенников. Их, как правило, обвиняли в хранении оружия или продаже наркотиков и отправляли ждать суда в СИЗО. Некоторые, те, кто побогаче, соглашались отдать взамен исчезнувшей взятки свои кровные, что также не удавалось, и после дополнительной порции побоев они присоединялись к большинству. Менты выявляли посредников-мошенников столь активно и агрессивно, что вскоре предложения о посредничестве в передаче взяток стали исчезать. Некоторое время они пытались маскироваться под объявлениями, типа: «Окажем добрые услуги, доставим радость, поможем в финансовых вопросах», но бессмысленность этого быстро стала очевидной. Менты вычисляли их быстрее потенциальных клиентов.

Но спрос на услуги был безмерным и вскоре пошла вторая волна. Жулики стали адресно предлагать услуги чиновникам. Сделайте что-либо, укажите с кого взять, и мы принесем вам ваши деньги. Чиновники делали, указывали, посредники брали деньги с предпринимателей или граждан и исчезали, даже не пытаясь передать их чиновнику. Ментам такие мошенники были мало интересны, ловили их не активно. О том, что подобные предложения не более чем кидалово, писали в газетах. Но чиновникам, как и всем людям, свойственна вера в лучшее, жизнь без надежды слишком тяжела, многие не могли удержаться. Тем более что ходили слухи о том, что вот там-то, тому-то, через такого-то удалось. И мелкие бюрократы сами, а высокие с помощью служб безопасности, искали дееспособных посредников. Находили, однако ничего не получалось. Нередко к посредникам приходили договорившиеся между собой пары чиновник-предприниматель. Если посредник оказывался честным и не пытался скрыться с деньгами, то деньги исчезали при передаче. Таких честных били вдвоем.

Еще одним вариантом было использование замысловатых многоходовых схем расчетов через счета в разных, в том числе заграничных банках. Схемы были порой настолько запутанные, что и Росфинмониторингу разобраться было бы не под силу. Но только не Золотой Рыбке, она как-то справлялась. Деньги благополучно перемещались по первым этапам, от них вполне можно было отщипнуть посреднический процент, но до конечного выгодополучателя не доходили.

Трудности переходного периода

Но все же реально работающий вариант нашелся. В сопредельной Украине случился большой коррупционный скандал. В других условиях вряд ли в России обратили бы на это внимание, но сейчас тема стала центральной в выпусках новостей: «А у них все нормально!» Вместо обычного злорадства к республике (страной Украину называть избегали, в СМИ замечали в основном всякие украинские несуразности) с несостоятельной государственностью воспылала зависть. Везет же хохлам! Хоть у них и сажают, но ведь не всех, а взять все могут!

И совсем скоро Украина для российских туристов стала страной номер один. Не приморские Крым или Одесса, а приграничные области. Предприниматели и чиновники совершали очень короткие поездки, на день, или на несколько часов. Тащить через границу чемоданы наличности совсем не требовалось. Деньги могли пересечь ее в безналичном виде, быть сняты со счетов и переданы в нужные руки. Едешь туда, берешь взятку, только с собой в Россию не вези — исчезнет, трать там, клади на тамошний или европейский счет. Бери хоть наличными, хоть банковской картой, хоть салом с горилкой. Не так как раньше, но все же лучше чем ничего.

Схема заработала, и это оказалось спасением. Противным и вынужденным спасением от противных, но все же таких родных и нужных хохлов. Они, впрочем, тоже не оставались внакладе: оседая на счетах, русские деньги вносили существенное оживление в самостийную экономику. Но незалежные правители проявили неадекватные реакции. По их команде российских туристов стали ловить на передаче денег и возбуждать уголовные дела. Доказать передачу именно взятки без содействия российской стороны было трудно, а такового естественно не оказывалось, и потому предъявлялись обвинения в отмывании денег, на Украине по-европейски суровые. Российских чиновников стали бросать в украинские тюрьмы и взяткотуризм стал искать другие направления.

Грузия и Прибалтика повели себя аналогичным Украине образом, и интереса для поездок не представляли. А вот с Казахстаном, другими среднеазиатскими республиками, с Арменией и Азербайджаном проблем поначалу не было. Их власти с пониманием относились к проблемам российских коллег, были рады притоку финансовых ресурсов и не трогали взяткотуристов. Но в игру включился криминалитет соседних стран. Местные авторитеты воспользовались ситуацией в свою пользу и стали совсем неполиткорректно вытрясать деньги из российских взяткотуристов. Обращаться к местным правоохранительным органам было бесполезно: они крышевали бандитов (или были ими куплены — кому как нравится). Российский МИД и силовые структуры попытались обеспечить безопасность, но без особого эффекта.

Более привлекательным выглядел взяткотуризм в страны дальнего зарубежья: возможности тратить там деньги несравненно более приятны, обширны и безопасны, чем в Казахстане. Но поездки туда обходились недешево, сопровождались визовыми проблемами и потому были малодоступны взяточникам небольшого масштаба. Возить крупные суммы наличности, как, впрочем, и делать крупные приобретения означало привлекать пристальное внимание борцов с отмыванием денег, а это с большой вероятностью влекло за собой тюремный срок. Тем более что финансовые органы европейских стран активизировались по примеру украинских. Оставалось лишь столь глубоко «зашифровать» платеж через запутанные многоступенчатые расчеты. Такие схемы имели высокую себестоимость и оказались доступны, как и раньше, лишь для высоких сановников. Средние и мелкие взяточники спасения от Золотой Рыбки здесь не нашли.

Вскоре отлавливать российских коррупционеров стало своеобразным международным развлечением, в котором соревновались между собой правоохранители несуверенно демократических стран. Поездки туда чиновников из России стали небезопасными даже в исключительно туристических целях.

В целом мздотуризм хоть и явился своего рода отдушиной, поскольку давал возможность получения взяток (без особых перспектив их использования в России), но при этом оказался опасным, неся не только привычный риск тюремного срока, а также совсем неприемлемый риск грабежа и потери здоровья.

Выявились и смежные международные проблемы. Некоторые сложности с взяткополучением, пропорционально вовлеченности ее бюрократии в структуры союзного государства, начались в братской Белоруссии. Тамошний батька быстро смекнул, в чем дело, иллюзий про вредоносность коррупции у него никогда не было. Сворачивая интеграцию с Россией, он ограждал белорусскую бюрократию от нотката. Факт сей не остался незамеченным и вызвал заметный всплеск внутрироссийского национального и регионального сепаратизма.

На Северном Кавказе вновь заговорили об Ичкерии и конфедерации народов Кавказа. Строптивость в отношениях с Москвой стали демонстрировать Татарстан, Башкортостан и Якутия. Среди казаков, поморов и сибиряков ожили разговоры о том, что хоть они и говорят по-русски, но являют собой отдельные этносы и могут прожить и без Кремля.

Независимые Абхазию и Южную Осетию Золотая Рыбка сочла, видимо, частью России, на их территории взятки прекратились. При всем драматизме их отношений с Грузией разрыв с ней перестал восприниматься там однозначно положительно. Это воскресило в Грузии определенные надежды. Сказать в открытую: «Возвращайтесь, у нас взятки брать можно», оглядываясь на Запад, грузины не решились, но и демонстративную борьбу с коррупцией у себя придержали.

Президент старался воспринимать растущие проблемы как неизбежные трудности переходного периода. Тщательно выискивал в потоке информации кусочки позитива, порой, как ему казалось, находил. По своему обыкновению общался с народом через блог. Когда в конце января в крупных городах замерзли или — кому как нравится — растаяли автомобильные пробки, он счел это положительным следствием того, что благодаря принципиальности ГИБДД и судов резко возросло число лишенных прав водителей. Теперь, когда водители-правонарушители ходят пешком возрастет безопасность движения. Обоснованы ли драконовские лишенческие меры, оправданы ли они социально — не суть важно. Главное — нет взяток и исполняется закон. Считаете, закон несовершенен — исполните, а после инициируйте его пересмотр — примерно так терпеливо, по-преподавательски объяснял он читателям. Массовое увольнение гаишников также оценил положительно: ушли случайные люди, остались преданные делу работники. То обстоятельство, что меньшее число гаишников выдавало большее число протоколов, подтверждало успех нотката.

— Вадим Анатольевич, не опасаетесь ли Вы, что дальнейшее развитие событий в таком русле приведет к неуклонному сокращении числа и водителей, и сотрудников ГИБДД. Пустые дороги, где никто не нарушает ПДД — это что, идеал?

Такой, в общем-то, простой интернет-вопрос президент счел хулиганским и отвечать не стал. И напротив, письма, авторы которых радовалось избавлению от бытовых взяток, нравились ему. Он даже разделял некоторое злорадство граждан в адрес несостоятельных теперь коррупционеров. Положительно оценил президент и ставшее заметным всем сокращение в масштабах больших, чем обычный посленовогодний спад платежеспособного спроса на товары элитного потребления: дорогие квартиры и загородные дома, международные туры, автомобили бизнес класса, ювелирные изделия.

Но и полностью открещиваться от негатива гарант прав и свобод не мог. Жалобы граждан на факты зловредного поведения бюрократии и вызванные этим трудности для населения и бизнеса побудили президента выступить с обращением к нации. Этим он рассчитывал всколыхнуть людей, обратить их внимание на то, что жить стало честнее, а значит, и лучше, и веселее. Ему казалось, что ноткат именно то, о чем граждане и честные чиновники долго и тщетно мечтали, что можно и нужно призвать людей говорить больше о нарождавшемся позитиве, увлечь их обсуждением путей преодоления возникших временных сложностей. Чиновников и граждан следует попросту научить жить без коррупции, примерами честных и законопослушных показать, как это может быть хорошо, и люди быстро и безболезненно привыкнут. Президент планировал ввести на телевидении серию передач «школа некоррупционного поведения», где честные чиновники будут рассказывать людям, как по закону бороться с нежелающими жить по-новому взяточниками. Как в 1985-м: показать, как хорошо на безалкогольной свадьбе, и все пить бросят. Своим замыслом президент поделился с премьером. Тот посмотрел на него с сожалением, но возражать не стал.

Действу придали статус внепланового обращения к нации. В Кремле собрали всю политическую элиту, организовали прямую телетрансляцию.

— Еще недавно казалось, наши чиновники и работники правоохранительной системы воспринимают свое рабочее место как личную собственность, как свою вотчину, деньги затмили их разум и мораль. России противостоял страшный, коварный, многоликий враг — коррупция. Фронт борьбы, противодействия коррупции проходил через наши души и наше мышление. И вот, мы победили его.

Президент не стал останавливаться на том, как победили — говорить про Золотую Рыбку, которая волшебным образом избавила от столь серьезного врага.

— Но это не все. Остались последствия. Годы коррупции испортили наши души. Часть граждан России — духовно больные люди. Они больны и их нужно лечить. Лечить духовно, нравственно. Лечить добром и разумом. А кое-где и кнутом. По всей строгости закона.

Президент говорил искренне и ярко, как может говорить только человек внутренне переживающий. Речь его была продумана и аргументирована. Слушай люди такое несколько месяцев назад, они испытали бы привычные чувства: говорит правильно, жаль, что впустую. Но теперь, немного вкусившие нотката люди думали иначе, они жалели, что взятки прекратились. Равнодушных к теме не было, слушая президента, граждане мысленно разговаривали и спорили с ним. Люди по-доброму удивились пафосной фразе президента: «Отныне мы — честная нация». «И что ж в том такого хорошего?» — мысленно сформулировали они пожелания на сей счет. — Добавь нам зарплаты за это.

А политически продвинутые, по призванию несогласные, имели в виду вслед за взятками упразднить и не принявший их своей частью авторитарный режим. Когда президент говорил про честных, работающих за двоих гаишников и улучшение безопасности на дорогах, большинство слушателей смутно подозревало, что в ГИБДД остались отнюдь не честные, а не инициативные, и ни к чему более не пригодные, и потому готовые работать за голый оклад. Но мало кто знал, что штаты ГИБДД определялись любыми факторами, но только не потребностями безопасности движения. Многим губернаторам захотелось задать вопрос: как я твои визиты теперь обставлять буду? Где инспекторов дорогу из аэропорта заставить возьму?

Фраза президента «сейчас нам трудно, но будем учиться жить с этим» вызвала раздражение: «тебе хорошо с Газпромом, а нам как жить», «придумал опять хрень какую-то, а отдуваться как всегда нам», «достали вы своими идиотскими новшествами, хоть бы раз что-то доброе придумали». Завершающую часть президентской речи «И у нас получится. И расцветет Россия» уже через несколько часов была дополнена остряками-блогерами «и будет из цветка плод — всеобщий банан. Уже поспевает».

Атмосфера в Георгиевском зале была нетипичной для президентских программных речей. Премьер вовсе не пришел слушать, чем определил свое (и соответственно многих) отношение к речи президента. Элита позволила себе слушать обращение без привычного энтузиазма, отрешенно, отчасти и обреченно. Аплодисменты были, но жидкие и вымученные. Обычно с любовной тщательностью мусолящие программные заявления первых лиц телевизионные говорящие головы постарались воздержаться от комментариев или свести их к сухому одобрению. Подобострастный визг: да лучше, да веселее, да, хорошо быть честным — не раздался. Единственным диссонансом прозвучало высказывание одного из больших генералов. Он был готов учиться жить без взяток, в этой связи высказался за отмену призыва и контрактную армию.

Живого, одобряющего всенародного интереса выступление президента не вызвало: народ затаился, по привычке не ждал ничего хорошего. На что президентское выступление повлияло, так это на тональность интернет-обращений к нему самому. Их преобладающим мотивом стало сожаление: лучше бы ты и дальше часовыми поясами вместо коррупции занимался, или пусть даже кукурузу сажал.

Заметного влияния на восприятие страной нотката обращение президента не имело. В СМИ по-прежнему никто не решался делать прогнозы и обобщать ситуацию. Поутихло веселье желтой прессы, лишь отдельные ее представители продолжали смаковать ситуацию, издеваясь над чиновниками и взяткодателями. Но до паники, апокалипсических прогнозов еще не дошло.


Премьер пребывал в двойственном настроении. По наступлению нотката с собственностью госкорпораций не случилось ничего, ноткат не принес никакого ущерба как возвращенным в госсобственность стратегическим активам. Он нисколько не затруднил, даже облегчил консолидацию привлекательных активов для госкорпораций и ближайших соратников. Основные денежные потоки шли пока в обычном русле. Экономическая основа центральной власти пострадала не сильно, собственность и финансовые ресурсы были в его распоряжении. Но это не главное. Премьер никогда не одобрял взяток в нижнем, среднем и высоком уровне управления, все годы своего лидерства он в той или иной мере боролся с ними. Не по каким-то этическим, как президент, соображениям, а потому что знал, что продажный чиновник не может быть надежной опорой его власти, массовая коррупция дезорганизует, разрушает власть. И еще: дай волю взяточникам — и у государства попросту не останется денег на ЕГО цели. Если отвлечься от словесной упаковки, то его борьба с коррупцией была борьбой за дисциплину и против распыления финансовых ресурсов, за их сохранность в его распоряжении.

И вот в этой борьбе с мздоимством нижестоящих чиновников была одержана полная победа. Но она не радовала, премьер чувствовал, это была пиррова победа, одерживать ее было нельзя. Был нарушен основной негласный и очень простой, никогда не нарушавшийся при выборочном отлове зарвавшихся взяточников принцип: лояльность в обмен на относительную, в рамках приличий свободу действий бюрократии. Не для всех, не во всем, не вслух, но такая свобода предполагалась. Тому, кто умел взять не в ущерб службе, не украсть, а сэкономить, разрешалось отщипнуть часть экономии, кто умел, мог немного поиметь и при выполнении прямых обязанностей. Такие возможности составляли стимул бюрократии, и теперь, когда их не стало, пропала основа лояльности. Сама лояльность к высшей власти в его лице еще оставалась, но это была инерция системы.

Ощущалась непроходимость властного сигнала. Как будто у губернаторов и министров камень за пазухой появился, они перестали быть частью вертикали власти, а стали сами по себе, как в девяностые. Привычные механизмы давали сбои или не работали вовсе. Вертикаль власти потеряла стержень, стала «чихать», система стала неадекватно реагировать на сигналы свыше. Чиновники потеряли страх. Подчиненные слушали начальство, но не слышали, слушались, но не исполняли, рапортовали, но ничего не делали. Явления, в общем-то, привычные, но ранее спрятанные за кадром, теперь вышли на первый план. Такое бывало и прежде, но не в такой мере, не во всем, не повсеместно, и не столь явно. Сбои в работе бюрократической машины еще не были глобальными, человек со стороны мог бы их и не заметить, но премьер понимал: разрастание масштабности явления есть вопрос времени, и времени небольшого.

Абсолютно лояльным оставался посаженный на госкорпорации и высшие посты ближний круг, но и эти самые доверенные люди были обеспокоены. Они смотрели на премьера с надеждой, как всегда ждали от него идей и действий, ждали разрешения ситуации. Но беда была в том, что он не имел четких идей и не был готов к действиям — ноткат не укладывался в привычные для него рамки. Премьер собрал соратников обдумать ситуацию, но совершенно тщетно. Соратники были подобраны по схожести мировоззрения и принципу отрицательного отбора, никто из них не был в состоянии осмыслить происходящее. Выстроенная ими совместно система власти не допускала возможности адаптации к ноткату. Контролировавшие основные сферы властвования соратники находились на своих местах, по-прежнему делали вид что ситуация полностью под их контролем, что они — хозяева положения, но теперь лживость этого становилась самоочевидна. У бюрократической машины как бы вырвали сердце, она двигалось, но это происходило по инерции. Система осталась без стержня, кровь в глиняных ногах колосса не циркулировала.

Однако имелось обстоятельство, которому премьер мог однозначно радоваться. Это осуществленный им удачный выбор президента. Удалось найти и поднять на самый верх человека честного, устоявшего даже перед искушением Золотой Рыбкой. Такое не просто в историю должно войти, в учебники! Пусть кто-нибудь скажет, что честность в политике невозможна. Возможна, надо только уметь найти человека, воспитать его, ну и конечно, поставить в жесткие рамки. О том, что могло бы быть, ошибись он в выборе и попади Золотая Рыбка в руки другого думать не хотелось. Но бывших сотрудников спецслужб, как известно, не бывает и, рассуждая таким образом, премьер не забыл усилить контроль за президентом и рыбкой.

Раскрутка машины чиновничьих репрессий

Ноткат должен был высвободить очень большие денежные суммы и вопрос о том, куда они направятся первое время всерьез занимал либеральных экономистов. Избавление России от коррупционных издержек сочли божественной компенсацией за суровый климат и трудную историю и теперь предсказывали небывалый экономический рост, выход страны в мировые лидеры: наконец-то сможем конкурировать с Западом и Востоком на равных и раскрыть свой потенциал. Освобожденные от дани предприниматели повысят меру своей социальной ответственности, увеличат зарплату работникам, прекратят уходить от налогов, займутся благотворительностью. Высвободившиеся средства пойдут на инвестиции, а чиновники, уже не надеясь на взятки, перестанут тормозить инновации. Те, в свою очередь, оплодотворятся инвестициями и породят российское экономическое чудо.

Но предприниматели повели себя не так, как предписывали им передовые либеральные теории. Обрушением не очень комфортного, но привычного порядка вещей бизнес оказался больше напуганным, чем обрадованным. Пугала неопределенность. Если сегодня возможным оказалось прекращение взяток, то что может произойти завтра? Может деньги отменят, может ГУЛАГ введут. Тут впору не о социальной ответственности думать, не инвестициями заниматься, а выводить средства в ликвидность и приготовиться удрать из «этой страны». Легкие на подъем предприниматели стали всеми способами демонстрировать ухудшение своего положения и потихоньку сворачиваться. Другие, осторожные показывали вчерашним партнерам-чиновникам всяческие невзяточные знаки внимания, подчеркивая свое огорчение невозможностью делиться, а предназначенные для взяток деньги откладывали в коробки, кубышки или банковские ячейки. Это вполне удавалось, сладкие парочки «чиновник-бизнесмен» платонически созерцали банки-коробки и банковские ячейки. Но стоило чиновнику попытаться потрогать деньги, как они исчезали.

Впрочем, нашлись среди предпринимателей оптимисты, необдуманно выказавшие радость. Они попробовали поступать именно так, как им предписывала либеральная экономическая теория — стали пытаться решать вопросы по закону. И кое у кого на первых порах даже получалось. Вчерашние взяткодатели быстро вошли во вкус, публично и бурно злорадствовали над вчерашними партнерами или хозяевами, делились направо и налево своими планами по поводу возросших доходов. Некоторые услужливые президенту дураки-журналисты стали всячески пропагандировать их передовой опыт на ведущих телеканалах.

Агрессивность бюрократии усилилась: ничем иным, как чужим пиром во время своей чумы назвать сие было нельзя. Независимо от того, что планировалось: повышение социальной ответственности, инвестиции в производство или покупка виллы на Лазурном берегу, бюрократия восприняла поведение предпринимателей-оптимистов как вызывающее. И чуть потерявшая к весне энергию агрессия бюрократии пошла на подъем, теперь не распыляясь на всех, кто не дает, а сосредотачиваясь на предпринимателях.

Через месяц-два открытой и навязчивой радости бизнесменов и журналистов по поводу нотката обездоленные большие начальники и мелкие клерки, пархатые коррупционеры и еще лишь мечтавший о подношениях молодняк испытывали одно и тоже: вот суки, мы вам покажем, будет вам инновация в инвестицию. И показывали.

К этому времени ноткат уже сильно изменил страну. Пробки на дорогах уже растаяли окончательно, а автомобили, особенно престижные, подешевели. Автомобильная общественность, ранее единая в идейном противостоянии ГИБДД, раскололась. Меньшая, самая непримиримая часть опять требовала либерализации: пересмотра правил дорожного движения, сужения полномочий гаишников, ревизии установленных знаков и пр. Но большая часть водителей таких мудрствований не хотела, смотрела на жизнь проще и желала разрешения оплаты штрафов на месте, или, по сути, возобновления взяток. Плохо без них оказалось. Не только ментам, но и водителям.

От радости граждан по поводу прекращения бытовых взяток уже не осталось и следа. Взятки сглаживали недостатки систем здравоохранения, образования, коммунального обслуживания, социального обеспечения. Их отсутствие обострило старые беды и породило новые. Мало того, что очереди превратились в нечто ранее невиданное, теперь получить качественную услугу стало вообще невозможным. Обездоленные сотрудники школ, больниц и ЖЭКов создавали пользователям массу проблем. За мелкие нарушения режима людей недолеченными выписывали домой с незакрытыми больничными листами, работники энергослужб считали по квартирам лампочки, обнаруживали перебор мощности и обесточивали целые многоэтажки, в школах резко снизилась успеваемость и возросло число фиксируемых правонарушений подростков.

Не осталась в стороне и милиция. Ее усилиями были переполнены тюрьмы и изоляторы временного содержания, а вчерашняя экономия граждан на взятках переросла в перерасход на штрафах. Штрафовать, как впрочем, и задерживать для выяснения личности или иных обстоятельств оказалось возможно почти всех, почти всегда и почти везде.

О существовании многих проверяющих контор да сих пор никто особо и не знал. Созданные на приливе очередной всерегулируюшей волны или под конкретных чиновников, они жили тихо, плодя инструкции, взращивали поле своего регулирования и собирали деньги. Деятельность таких контрольных и надзорных служб была доходным и надежным бизнесом, в котором трудились десятки тысяч федеральных, региональных и местных чиновников. Но население в массовом порядке они не трогали. Теперь же граждане узнали о том, что кроме главного санитара Анищенко о них заботится целая армия контролеров. Представители гостехнадзора, экологического надзора, водоканала, фитосанитарной и ветеринарной инспекции, архитектурного надзора, энергонадзора, инспекции по труду, госстандарта, городских административных инспекций, торговых инспекций, транспортной инспекции, железнодорожного надзора, регистрационной палаты, лицензионной палаты, управлений МЧС, миграционной службы, военкоматов, статистических управлений и прочих ведомств, ранее занятых возделыванием своей «пашни» и не очень заметные широкой публике твердо встали на путь бескомпромиссного контроля за порядком рядом с пожарными и санитарными врачами.

Имевшиеся на вооружении контрольной армии законы, постановления, распоряжения, регламенты, стандарты, правила и иные нормативно-правовые акты были столь строгими, всеохватывающими и сложными, что применять их массово и в полном объеме ранее никто не то, что не пытался, даже не думал. До нотката контролеры не стремились остановить жизнь. Порядок вещей был таков, что все подлежащие проверке жили в состоянии постоянного «греха». Понимая свою хроническую виновность перед лицом контрольных органов, они через взятки обретали индульгенции. Получая взятки от одних клиентов, чиновник благоденствовал и мог снисходительно входить в положение других, устраивая иногда показательные порки вредных и непонятливых. При этом большая часть подлежащих контролю субъектов не были им охвачены. Теперь, во время нотката, мишенью оказались все клиенты, проверяющие стали проявлять агрессивные рефлексы и наказывать по полной максимум подконтрольных лиц. Взяток это не вернуло, на что впрочем, мало кто и рассчитывал. Проверяющие осознавали, что проблема отнюдь не в жадности клиентов, некоторые даже умерили свой пыл, но в целом машина чиновничьих репрессий раскручивалась. Система была выстроена под жесткость выборочного применения, прореживание больного поголовья, рубку ухода. Но теперь виноватыми оказались все, и требовалось валить лес широкими просеками от центра во все стороны. Остановиться по иным, не взяточным мотивам, не представлялось возможным. Уменьшить жесткость нормативного поля тем более. И машина заработала на сплошную вырубку леса.

Маховик раскручивался еще и потому, что сотрудники любого контрольного органа, проявив себя в качестве субъекта проверки, могли тут же оказаться уже объектом не менее бескомпромиссного и юридически оснащенного административного и даже уголовного преследования других контролеров. Представители пожарной инспекции начинали штрафовать санитарных врачей, а те в свою очередь опечатывать туалеты в офисах МЧС.

На законных основаниях оказалось возможным остановить не только каждое предприятие, магазин или шашлычную, но и остановить и запретить всякую другую экономическую активность граждан. Впрочем, пассивность также наказывалась. Бездеятельность не спасала от административной и уголовной ответственности, привлечь к которой можно и за не совершение каких-либо действий. Как на минном поле под пулеметным огнем: идешь ты или стоишь на месте шансов выжить нет. Проблемы появились не только у граждан и предпринимателей. Несладко пришлось и чиновникам муниципалитетов.

По действующему законодательству они отвечали за состояние дорог, организацию тепло-водо-и электроснабжения населения, сбор и вывоз бытового мусора, освещение улиц, оказание ритуальных услуг, соблюдение мер противопожарной безопасности общественных зданий, соответствие санитарным нормам скотомогильников. О несоизмеримости их финансовых возможностей широте их ответственности было известно давно, с доноткатных времен. Средств для исполнения всего требуемого законом, муниципалитеты не имели и в тучные нулевые годы. Теперь же бюджетов сельсоветов не стало хватать даже на выплату штрафов за неудовлетворительное состояние вверенных объектов. Штрафы полностью парализовали деятельность этих органов, не оставляя средств на бензин, оплату электроэнергии, канцелярских расходов и заработную плату сотрудников. Низовые чиновники стали в массовом порядке увольняться. На нижних бюрократических этажах появилась дезорганизованность и пустота. Губительность контрольно-наказующей волны была очевидна для высшей власти, и она предприняла попытку решать проблему привычным аппаратным способом: укоротить пыл проверяющих. И федеральные, и местные власти стремились смягчать санкции, снижать интенсивность и масштабность проверок. В старое доброе время успешность действий разного рода контролеров оценивалась по количеству выявленных нарушений и примененных санкций. Теперь же власти, не меняя основ, попытались умерить пыл посредством устных рекомендаций. К особо активно-разрушительным надзирающим грозили даже применять меры дисциплинарного воздействия, вплоть до увольнения. Выглядело все это с точки зрения низовой бюрократии более чем двусмысленно. Не смягчая жесткую нормативную базу, не меняя целей и задач проверяющих органов, начальство пыталось придержать низовую бюрократию, и более того, грозилось наказывать чиновников за бескорыстное служебное рвение. Это был даже не нонсенс, это было потрясение основ. Кто-то старался игнорировать это, для кого-то это оказалось последней каплей побудившей на разрыв с госслужбой, но большая часть стала еще злее и агрессивнее.

При всем драматизме нотката обнаружились области, где последствия его оказались не столь значительны как могли бы быть, исходя из ранее звучавших оценок уровня коррупции. Существенной долей доведенных до суда уголовных коррупционных дел ранее были дела в отношении врачей и учителей. Ноткат показал истинные масштабы взяточничества в школах, вузах и больницах: с его наступлением мало что изменилось. Взяточничество здесь оказалось поверхностным и не массовым явлением, идейных коррупционеров, не способных исполнять свою работу без коррупционной смазки, которые теперь ставили бы всем ученикам подряд одни двойки, отказывающихся лечить больных выявилось немного.

Чиновничье самоедство

Доктор экономических наук Юрий Потемкин, он же Юстас, к этому времени вернулся из Германии на родину. Стоило ему вникнуть и оценить происходящие вследствие нотката, как казавшийся еще вчера столь важным опыт работы немецких саморегулирующихся организаций в строительстве потерял для Потемкина мало-мальское значение. Центральное место в аналитическом мозгу Юстаса сразу занял ноткат.

Юстас своему другу и коллеге Александру Детцелю, в дружеском общении  Алексу в Германию. Открытое, нешифрованное письмо по электронной почте: «Дорогой друг! Происходящее у нас является очень наглядной иллюстрацией к нашему спору о всемогуществе и самодостаточности системы права. Это нонсенс, но наши сегодняшние проблемы происходят именно от точного ИСПОЛНЕНИЯ закона.

С позиций правоведа-государственника законы должны предусматривать регулирование всей общественной жизни без каких-либо исключений, точное следование им должно обеспечивать беспроблемность общественного существования. Негативное событие может произойти только в результате нарушения какого-либо закона, а закон этот должен устанавливать здесь персональную ответственность конкретного лица. Иными словами, закон всегда должен позволять определить виноватого и устанавливать для него меру наказания. Также как нет здоровых людей для медицины  есть недообследованные, так и для правоприменителей наличие негативных общественных проблем указывает на факт нарушений закона и необходимость поиска виновных в том лиц. Если случилось что-то плохое, надо просто определить нарушенный закон и установить нарушителя. Даже при природных стихийных бедствиях: если скажем, землетрясение вызвало разрушения и жертвы, значит, виноваты сейсмологи, которые не смогли предсказать, строители, не выполнившие СНИП, или законодатели принявшие плохой СНИП.

Следить за соблюдением законов и наказывать должна наша Генеральная прокуратура. Наблюдая происходящий сегодня в России ужас, она должна отреагировать, определив и наказав виновного. Но причиной проблем сегодня выступает именно законопослушное некоррупционное поведение граждан, вести их так вынудил президент (с участием Золотой Рыбки) или не выявленные иностранные (внутренние) враги. Наказывать прокуратура должна президента или плохо работающую ФСБ. Но это не все. Очевидно, что поскольку тяжелейшие последствия нотката связаны с чрезмерностью запретов во всех сферах регулирования, не преодолеваемых в настоящее время простой взяткой, прокуратура должна бы инициировать повсеместное смягчение нормативной базы и легитимизацию коррупции. Но от такой перспективы у нашего генпрокурора, наверное, мозг закипит. И потому подконтрольная ему структура с усиленным рвением занимается обычной работой, карая всяческих нарушителей и внося весомую лепту разрастающуюся катастрофу.

Впрочем, не все прокуроры такие аморфные. Некоторые из них отличаются прямотой  в прессе был материал о районной прокуратуре из Медведевского района Тамбовской области. Местный санэпидемнадзор опечатал туалет в здании прокуратуры, тем самым, создал ей большую проблему. На это имелись полные юридические основания по причине антисанитарного состояния туалета. Прокуратура в ответ также создала проблемы санитарным врачам, однако туалет это не открыло. Не имея бюджетных средств на требуемый ремонт, не имея возможности провести его за счет подконтрольных предпринимателей, прокурор проявил здравый смысл и связал факт своих бедствий с ноткатом. И начал проверку по выявлению нарушения закона в связи с наличием нотката в их районе, и ни много, ни мало во всей стране в целом. Выявил, что закрытие туалета связано именно с исполнением закона санитарными врачами, и по юридической логике должно восприниматься прокурорами как благо. Проецируя картину на страну прокурор получил простые и очевидные, но, тем не менее, странные выводы. И врачи, и прокуроры, как впрочем, и другие контрольные органы перестали за взятки закрывать глаза на разного рода нарушения, действуют в строгом соответствии с законом, но именно отсюда возникают проблемы. Законы в имеющейся комплектности сделали виноватыми всех, даже самих прокуроров. Районному прокурору следовало бы самому себе выписать предписание об устранении нарушения закона, и ремонтировать туалет на отсутствующие бюджетные средства, или, как минимум, своего заместителя оштрафовать. Но обычная парадигма мышления у него нарушилась, в мозгах завихрения возникли. Рассказывают, что прокурор в районной газете статью с либеральными тезисами опубликовал. Трудно сказать, что бы он еще натворил, может, постановил бы привлечь к ответственности думских депутатов оппозиционных фракций или самого президента, а может, сделал бы недопустимый вывод об ущербности самой системы презумпции всеобщей вины всех, но начальство заметило его проблемы с головой и уволило прокурора-либерала. Благодаря вмешательству областного начальства туалет распечатали без ремонта, но санэпидемнадзор не сдался полностью и законники вынуждены ходить туда в марлевых масках и белых халатах.

Но вопрос на этом не закрылся, отстраненный от работы прокурор кричит на все стороны о несогласии со своим увольнением, и главное о недопустимости пассивности Генеральной прокуратуры относительно нотката. Либерализм в его голове не прижился, «бывших» прокуроров, наверное, тоже не бывает. Поскольку факт негативного воздействия нотката на общественную жизнь очевиден, прокуратура просто обязана установить несоблюдением какого закона он вызван и кто за это должен отвечать. С позиций экс-прокурора законы нужны не для какой-нибудь безопасности, порядка или чего-то подобного. Нет, они нужны для поиска виновных и определения им наказания. А нахождение виновных позволяет снять ответственность за негативное событие со всех остальных. «Такого, что нет виноватых не бывает. Виноватый должен быть, обязанность Генерального прокурора его установить, и если он на то не способен, значит, виноват он сам и надо менять Генерального прокурора». «Нет невинных  есть не выявленная вина». Людям это кажется простым, логичным и убедительным.

Прокурор-диссидент вещает об обязательности со стороны Генеральной прокуратуры затребовать от всех причастных к ноткату лиц, невзирая на должности, в том числе от президента, объяснения и дать им правовую оценку. Если общеизвестный на бытовом уровне факт причастности президента к ноткату посредством сговора с Золотой Рыбкой подтвердится, то это потребует возбуждения уголовных дел по статье 285 «Злоупотребление должностными полномочиями» и 286 «Превышение должностных полномочий» в отношении президента.

Вот, дорогой Алекс, до чего может довести исполнение твоих любимых законов».

Дайджест прессы:

Киевская газета:

Без взяток российские законы, строгость которых, как известно, компенсируется необязательностью их исполнения, при известных условиях, стали национальным бедствием. Можно позлорадствовать над проблемами москалей, но лучше задуматься: в безопасности ли мы? Какие проблемы появились бы у нас, повиляй антикоррупционная рыбка хвостом в нашей Украине? На сегодня мы почти столь же уязвимы: законов у нас тоже много, а бюрократы не менее сильны. И процесс развивается. Стремясь к сближению с Евросоюзом, мы создаем столь же мощную бюрократию и даем ей в руки всеохватывающую нормативную базу. Здесь мы не отстаем от России и подтягиваемся к Европе. Но в главном  в развитии системы разделения властей и общественных институтов, способных контролировать бюрократический беспредел, в том числе и вполне законный, основанный на принятых бюрократией в угоду себе любимой законах мы не опережаем Россию и глобально отстаем от Европы. И мы столь же уязвимы, как и Россия. Слава Богу, пока коррупция нас спасает.

Посочувствуем же россиянам.

Зюддойче цайтунг:

Россия, что называется, влипла. Развертывание нотката сопровождается ростом разногласий премьера и президента. В стране наблюдается большой отток кадров из низовых звеньев контрольных структур, прежде всего, из дорожной и патрульной полиции, пожарной инспекции, многие представители которой видимо не находят смысла служить там, не имея возможности получать взятки. Существенное сокращение численности таких служб, однако не сопровождается ростом числа аварий, серьезных правонарушений и пожаров, что дает президенту основания полагать возможность сокращения штатов контрольных служб. Позиция премьера принципиально иная, его нисколько не радует сокращение расходов на содержание полиции и пожарных. Он видит здесь ослабление выстроенной им за предшествующие годы мощной вертикали власти. Именно доминирующие над обществом силовые структуры и разросшийся бюрократический аппарат являлись основными проводниками влияния премьера. Сейчас эта опора тает, что впрочем, не означает усиление влияния президента, которому опереться попросту не на кого. Инициированное президентом прекращение взяток вызвало нарастание недовольства не только бюрократии, но и населения, вполне интегрированного в систему всеобщей коррупции. Единственными союзниками президента могли бы стать представители внесистемной оппозиции. Однако возможный контакт президента с ними неизбежно поставит его вне партии власти.

По всей России на откуп дружественным или родственным предпринимателям были отданы сферы жизнеобеспечения территорий. Не имея должного уровня контактов с мэрами, губернаторами или федеральными властями нельзя было претендовать на ведение крупного бизнеса при осуществлении поставок электроэнергии, воды, газа, строительства, дорожного хозяйства, предоставления жилищно-коммунальных и транспортных услуг. Ноткат быстро разрушил тесную дружбу власти и бизнеса и поставщики ощутили бюрократическое давление. Вчерашние кормильцы, создававшие бизнесу тепличные условия, позволявшие завышать тарифы и вести себя с потребителями по монопольному бесцеремонно, инициировали теперь снижение тарифов и перестали прикрывать от всевозможных проверок. Чиновники стали давать ход жалобам населения, ранее, по большей части, спускаемым на тормозах. Энергетики, коммунальщики и другие поставщики услуг столкнулись с валом штрафов и судебных исков. Не имея возможности закладывать такие расходы в тарифы, но привыкшие жить на широкую ногу монополисты быстро ощутили серьезные финансовые трудности. Попытки привычным образом транслировать свои проблемы потребителям путем скрытого повышения цен, навязывания дополнительных, надуманных услуг или штрафов уперлись в ограничения платежеспособности населения и вызвали неплатежи. Традиционные рычаги воздействия на неплательщиков типа отключения электроэнергии или воды не срабатывали. Прекратив оказание услуги в соответствии с буквой закона, коммунальщики просто теряли потребителя: дать открытую или закамуфлированную взятку, как и устранить нарушения он не мог, а раз так — не возникало повода к прекращению санкций. Проигрывали все: энергетики и другие монополисты остались без средств на текущие нужды, а многие потребители без электричества, тепла, воды, газа. Это вызвало вал возмущенных обращений к местным и федеральным властям. Последним не оставалось ничего иного как одергивать монополистов и административными рычагами заставлять их снимать ограничения.

Самая сложная ситуация сложилась в столице. Ноткат случился вскоре после воцарения там нового мэра и осложнил и без того непростую ситуацию смены власти. Выстроенная за долгие годы масштабная система семейного и околосемейного бизнеса охватывающая все сферы городской жизни привыкшая всегда ехать на зеленый свет спотыкалась и без того. Желающих, что называется, попинать раненого льва и так было много. Теперь их стало еще больше. Даже нейтральные вчера мелкие чиновники озлобились и пытались укусить побольнее бизнес своего вчерашнего хозяина. Продолжая образные сравнения из животного мира можно сказать, что слона загрызали комары. Но основная беда была в другом. Ноткат не давал выстроиться новой схеме раздела коррупционных потоков и соответственно стабилизироваться экономике города. Строительный комплекс постиг полный коллапс: платежеспособный спрос на новую недвижимость упал до нуля, непреодолимые без взяток административные барьеры сделали невозможным само строительство. Насквозь коррупционная система привлечения труда гастарбайтеров перестала существовать, и коммунальные службы оказались в ступоре. Не имея возможности взять с иностранных рабочих мзду, работодатели изводили их придирками, под разными поводами снижали оплату, силовые структуры пытались штрафовать, задерживать по разным основаниям и высылать из страны. Нормально работать не давали даже немногим правильно оформленным мигрантам. Узбеки, таджики и прочие иммигранты стали исчезать из столицы. Их места отнюдь не заполнялись уволенными с престижных и денежных мест москвичами. Не хватало водителей общественного транспорта, московские улицы, дворы и общественные здания становились труднопроходимыми от мусора, газоны и скверы зарастали бурьяном. По всей стране стал очевиден паралич системы госзакупок. У многих из причастных к сему чиновников, привычка к взятке была на уровне физиологии, они не могли работать, не получая откаты.

Не распиленный бюджет никак не хотел осваиваться. Годами создаваемая система многоступенчатого контроля и ограничений действий чиновника, не уравновешивалась их стремлением распилить деньги. Напротив, бюрократы потерявшие желание оплачивать госзакупки, цеплялись за многочисленные возможности не платить. Ощущая душевный дискомфорт, они изводили поставщиков всевозможными придирками, всячески затягивая закупки и особенно оплату. Поставщики, также не привыкшие к добросовестным поставкам недорогих и качественных товаров, не могли исполнить даже обоснованной части чиновничьих претензий. Первое время услуги оказывались, товары приходовались и использовались, но не оплачивались. Неплатежи породили шквал арбитражных исков по взысканию оплаты со стороны предпринимателей, бюрократия ответила встречными исками по невыполнению обязательств поставщиками. Судебная система захлебнулась. Поставщики стали отказываться от работы с госзаказом. Больницы оставались без лекарств, школы — без книг, даже силовики рисковали вскоре остаться без спецсредств и боеприпасов. В ориентированном на госзаказ мелком и среднем частном секторе начались массовые банкротства, крупный частный и полугосударственный чувствовал себя несколько лучше, благодаря сохранявшимся пока номенклатурным связям.

Безрадостно было и в розничной торговле, где одновременно с падением платежеспособного спроса наблюдался и товарный дефицит. Сказались усилия таможенников, которым было трудно, что называется «дать добро», не поимев взятку с импортеров. «Серые» схемы работать прекратили, а оформить все по-белому стало чрезвычайно трудно даже доброкачественные товары с полным комплектом справок и сертификатов, при полной оплате пошлин. Рядом с таможенниками активно работали сельскохозяйственный, фитосанитарный, ветеринарный надзоры и, конечно, Роспотребнадзор. Кроме грузинского запретили чилийское и южноафриканское, и даже французское вино. Белорусские сыры, украинский сахар, итальянские макароны и американские окорочка, не говоря о китайской бытовой технике и игрушках, оказались вредными и запрещенными к ввозу. Лишь благодаря заступничеству МИДа и администрации президента удалось сохранить ввоз абхазских мандаринов. Ассортимент импортных товаров стал сокращаться, цены поползли вверх. Задавленный контролем российский производитель не мог, да и не сильно хотел заполнять товарные ниши. Падение производства и торговли сделали безработными миллионы граждан.

Еще хуже складывалась ситуация в финансовом секторе. Банки накрыла волна оттока вкладов, многие не смогли выполнить свои обязательства самостоятельно, суммарный дефицит превысил возможности агентства страхования вкладов, которое вынужденно обратилось за помощью государства. Начались массовые невозвраты кредитов физическими лицами и предприятиями. Причем без перспективы взыскания в судебном или ином порядке — суды и приставы были уже перегружены, а коллекторы не могли ничего сделать по причине реального отсутствия денег у заемщиков. В результате через полгода после начала нотката действующими осталась малая часть банков, добившаяся государственной помощи. Но и они не принимали вкладов ввиду отсутствия вкладчиков и не выдавали кредитов в виду отсутствия надежных заемщиков. Их основной функцией стало проведение платежей клиентов и выдача наличности. Расчеты, впрочем, все более перемещались в наличную сферу. Страховым компаниям пришлось еще тяжелее: добровольное страхование перестало интересовать кого-либо, полудобровольное, навязываемое в довесок к кредиту сжалось вместе с основной услугой, обязательное типа ОСАГО также сузилось до минимума и не могло поддерживать страховые компании на плаву. Всякого рода инвестиционные структуры вообще закрылись за полной ненадобностью. Финансовый рынок также выбросил на улицу сотни тысяч еще вчера вполне прилично зарабатывавших людей.

Новые безработные попытались было повторить опыт начала 1990-х и зарабатывать в неофициальном секторе услугами, торговлей и челночным бизнесом. Определенный рост теневой экономики был востребован, однако правовая ситуация кардинально отличалась. Если в 90-е власти поощряли неофициальную занятость, видя в ней средство для выживания миллионов граждан, то сейчас и нормативная база и возможности правоохранителей, и главное, их настрой оставляли предприимчивым гражданам мало шансов.

Островки в бурном океане

Относительным островком стабильности оставались общенациональные госкорпорации, «Газпром» и нефтяная отрасль. Спасала ориентация на внешний рынок, дававшая стабильную выручку, защищавший их от проверок мощный административный ресурс, необязательность процедур закона о госзакупках. Выстроенные каждая по своему персональному закону госкорпорации были во многом самодостаточными структурами, способными существовать обособленно от остальной экономики. Создавались они под определенных лиц из ближайшего круга и ориентировались на рост влияния государства в экономике посредством захвата ликвидных активов с последующей передачей их в нужные руки. Высшее руководство госкорпораций не было ориентировано на обычные коррупционные схемы. Главными стимулами являлось увеличение собственного влияния через рост мощности подконтрольной структуры и постепенный перевод непосредственно на себя особо привлекательных активов и переориентация уже на них финансовых потоков государственного бюджета. Первая возможность ноткатом затронута не была, более того в обстановке всеобщего безденежья возможности госкорпораций скупать активы, усилились. Возможность перевода их на себя закрылась полностью: любые действия менеджмента в этом направлении непостижимым образом отслеживались, информация и все документы попадали в прокуратуру, ФСБ, МВД, и Следственный комитет. Переоформить собственность не получалось, более того, приходилось отбиваться от агрессивных силовиков. Малоинтересно стало и рулить финансовыми потоками. Ноткат заблокировал возможность оплаты поставок и услуг полученных от аффилированных с руководством фирм. Безошибочным образом были определены предприятия, созданные не только прямыми родственниками, но и любовницами, и крестными детьми. Получить товары от них можно — оплатить никак. Оно бы и не страшно — кроме родственников и друзья имеются, но и здесь начались проблемы. Продать по завышенной цене что-либо было вполне можно, получить оплату — тоже, можно было и обналичить сверхприбыль. Но попытка поделить ее, передать часть кормильцу при должности неизбежно завершалась исчезновением денег. И ноткат срабатывал не только при простой передаче наличности, но и во всех хитроумных вариантах с переводом денег на родственников, серии маскирующих перебросок по счетам, в том числе зарубежным, использовании пластиковых карт, ценных бумаг, векселей, и т. п. Смысл подставляться, завышая цены, для менеджмента госкорпораций был утерян. Оставалось довольствоваться высокой официальной зарплатой и премиями.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.