электронная
120
печатная A5
532
18+
Неотмазанные. Они умирали первыми

Бесплатный фрагмент - Неотмазанные. Они умирали первыми


Объем:
402 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-2127-4
электронная
от 120
печатная A5
от 532

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Посвящается девятнадцатилетним мальчишкам, которым довелось испить «горькую чашу» чеченской войны


Они вернулись с войны в родной город. Их не так много. Но они есть. Эти ребята, что видели всю мерзость, кровь и грязь чеченской войны. Они вернулись со своей болью, с нарушенной психикой, со своим взглядом на этот жестокий и несправедливый к ним мир. Они вернулись домой, где их никто не ждал, кроме родителей и близких.

Кто залечит их кровоточащие раны, кто ответит за их исковерканные судьбы? Долго мальчишкам еще будут сниться обстрелы, зачистки, крики и стоны раненых, горящие как факел БМП, смертоносные растяжки, разрушенные дома, чужие глаза, полные слез и ненависти. Сталкиваясь с безразличием и равнодушием окружающих, им остается забыться в пьяном угаре. Кто поможет им вернуться к мирной жизни, найти контакт со сверстниками, найти интересную работу? Администрации города и военкомату не до этого. Вот когда появится указ или постановление о реабилитации и помощи участникам антитеррористической операции, тогда, может, и вспомнят о защитниках Отечества. А в настоящее время не до них.

Часть первая. Возвратимся мы не все

Глава первая

Впереди медленно двигались, внимательно всматриваясь в поверхность дороги и торчащие по обочинам кусты, Мирошкин с овчаркой Гоби и саперы, вооруженные миноискателями и щупами. А за ними, чуть поодаль, шел взвод старшего лейтенанта Тимохина. Осень была в самом разгаре: посадки, окаймлявшие дорогу, уже начали сбрасывать с себя позолоченную листву. Сдуваемые легким прохладным ветерком умершие листья, переливаясь на солнце яркими красками, плавно кружились и падали на головы и на плечи солдат, на покрытый колдобинами и рваными заплатами старый асфальт. Чистый утренний воздух пьянил божественными запахами осени. Дышалось легко, непринужденно, полной грудью. Тишину нарушали только завораживающий шелест листвы да посвистывание какой-то перелетающей с места на место одинокой пичуги за кюветом, заполненным мутной водой. Солнечные лучи ласкали молодые задумчивые лица, играли на них веселыми юркими бликами и слепящими глаза зайчиками отражались на холодных стволах «калашей». Хотелось жить, мечтать, любить и не думать о войне.

Обернувшись, рядовой Пашутин заметил, как кто-то юркнул в заросли в метрах двухстах у них за спиной. Он тут же доложил об увиденном командиру.

— Продолжаем движение! Стефаныч, разберись! — приказал обеспокоенный Тимохин, обращаясь к старшему прапорщику Сидоренко. — Что-то мне это совсем не нравится.

— Самурский, Пашутин, Танцор, Кныш! Выяснить, кто там маячит у нас на хвосте? — тут же отреагировал опытный служака.

Разведчики с автоматами на изготовку, перемахнув через канаву с водой, растворились в густых зарослях. Оказавшись на той стороне посадок, быстро направились вдоль них назад; старались двигаться быстро и бесшумно, внимательно глядя под ноги и осматриваясь по сторонам. Вдруг, идущий впереди, сержант Кныш резко присел и поднял руку. Все замерли. Но было уже поздно. Их заметили. Со стороны дороги раздались выстрелы. Кныш и Самурский открыли ответный огонь. Неожиданно, почти рядом, за поворотом, ударил мощный взрыв. Земля вздрогнула, качнулась. У Ромки Самурского крепко заложило уши, так бывает, когда ныряешь на большую глубину.

— Огонь! — выкрикнул Кныш, стреляя и отчаянно продираясь напрямик через кустарник. Они выскочили на дорогу, над которой все еще стоял столб дыма и пыли. Добежали до поворота. Их глазам предстала дымящаяся зияющая воронка, около которой покрытые песком и кровью валялись в изодранном в клочья тряпье изуродованные останки убитого и покрытый пылью АКС без «магазина». Из образовавшейся воронки несло гарью и кислым запахом тротила. Танцор, Эдик и Ромка, опасливо оглядываясь по сторонам, присели на корточки, стараясь не смотреть на то, что недавно было человеком. Кныш обошел место взрыва, у края дороги замер, внимательно всматриваясь в следы. В селе, до которого было около полутора километров, во всю ревели «бээмпешки» их батальона.

— Парни! Гляди, кровь! Он был не один! — крикнул Володька Кныш, показывая пальцем на примятую пыльную траву у обочины. На сухих травинках и серых обломанных кустах темнела большими смазанными каплями свежая кровь. Кровавая дорожка за кюветом пересекала тропинку, вытоптанную овцами, и исчезала в густом колючем кустарнике.

— Фугас ставили, сволочи! — прокомментировал Пашутин, щурясь от лучей яркого солнца. — Специально ждали, когда мы с саперами пройдем, чтобы колонну идущую следом рвануть!

— Да, видимо, мы их спугнули! Вот они впопыхах что-то не так сделали на свою жопу!

— Туда им и дорога, уродам! — отозвался Ромка и сплюнул.

— Пиротехникам хреновым!

— Плохо у своих арабов-инструкторов учились! Двоечники чертовы!

— Закрыть хлебальники! — резко оборвал подчиненных Кныш, обернувшись. — Я пойду впереди! Ты, Ромка, за мной, но держи дистанцию! Метров семь-десять! А вы, мужики, прикрываете Самурая! И не высовываться! Не болтать! Глядеть в оба!

«Вэвэшники» по кровавым следам продрались через заросли, миновали пологий овражек, откосы которого были покрыты многочисленными овечьими и козьими тропками-ниточками, вышли к небольшой рощице с порыжевшей редкой листвой, которую огибал журчащий обмелевший ручей. На другом берегу, на взгорке среди высокой засохшей лебеды виднелись ободранные стены давно брошенной мазанки, без крыши, без дверей. В сторонке пара серых покосившихся от времени столбов, видно все, что осталось от прежних ворот.

Солдаты залегли. Кныш поманил Самурского. Ромка, стараясь не шуметь, подполз к контрактнику.

— Роман, бери Танцора, скрытно переправьтесь через ручей и займите позицию с той стороны. Но ничего не предпринимайте. А мы с Пашутиным отсюда прощупаем эту «хижину дяди Тома».

Ромка и Чернышов проползли метров пятьдесят вниз по течению, где без труда по торчащим из воды булыжникам перекочевали на противоположный берег. Устроились под бугром, за высохшими кустами малины, торчащими с другой стороны от дряхлой развалюхи.

— Чего ждем? — прошептал на ухо товарищу, покрасневший от возбуждения, Свят Чернышов.

— Тише, ты, — Ромка вытер рукавом лицо. — Дай дух перевести.

— Может, там и нет никого. Уж давно, падла, смотался, пока мы ползали.

— Слышь, заткнись, а! Не капай на мозги.

Вдруг ударил выстрел из пистолета, за ним другой. В ответ короткими очередями затакали автоматы Кныша и Пашутина, выбивая саманную труху из стен хибары. Солдаты занервничали.

Вновь наступила томительная тишина. Только над головой легкий ветерок шелестел сухой листвой, изредка посылая сверху им желтые кружащиеся «визитки» предстоящей зимы.

Снова пару раз стрельнули из мазанки.

— Лежи здесь. Я попробую подобраться ближе, — не выдержав, сказал Танцор, и его блестящие от возбуждения глаза стали похожи на две большие черные пуговицы на старом дедушкином пальто.

— Тебе что Кныш велел? Сидеть и не рыпаться! — сурово цыкнул на напарника разозлившийся Ромка.

— Ладно, уговорил. Только я все равно «эфку» зашвырну «ваху». Для профилактики. Чтобы не скучал, падла!

Чернышов достал из кармана потрепанной разгрузки «лимонку».

— А добросишь, лежа-то? Не вздумай вскочить! Плюху-то в один миг схлопочешь!

— Не трусь, Самура. Башку только пригни пониже. Сейчас мы ему устроим «танец живота».

Танцор просунул палец в кольцо, но выдернуть «чеку» не успел: из развалин выскочил взъерошенный «чех» в темно-синей спортивной куртке с закатанными рукавами, вооруженный пистолетом, и побежал с бугра вниз, прямо на них. Приподнявшись с перепугу ему навстречу, Ромка стиснул зубы и отчаянно задергал затвор, выплюнув вправо пару патронов. Судорожно нажал на спусковой крючок. Растерявшийся «чех», увидев перед собой бойцов, метнулся было в сторону, но длинная очередь из автомата безжалостно отшвырнула его назад. Взмокшие от волнения, солдаты, выжидая, продолжали лежать в укрытии, держа на мушке лачугу и упавшего «духа». В нескольких метрах от них на спине лежал сраженный боевик, из которого медленно уходила жизнь. Был хорошо виден его небритый квадратный подбородок и судорожно дрожащий выпирающий под ним кадык. Дернувшись, «чех» затих. Душа отлетела.

Вдруг из-за облупившейся стены хаты высунулась, блеснув на солнце, бритая голова сержанта Кныша, и он коротко свистнул им, подзывая. Ромка и Танцор с облегчением покинули свою засаду, с опаской подошли к мертвому. Это был молодой рослый парень, лет двадцати трех, с сильными жилистыми, как у борца, руками, почему-то по локоть испачканными в запекшейся крови. Он лежал на спине, в упор прошитый Ромкиной очередью, с открытыми темно-карими глазами, удивленно уставившимися на подошедших солдат. Самурский наклонился, выдернул из все еще сжимающей руки чеченца «макаров», извлек обойму. Патронов в ней не было. Спрятал «ствол» себе в карман. У брошенного жилища, заросшего со всех сторон лебедой и крапивой, на всякий случай осмотрелись по сторонам. Чем черт не шутит. Через амбразуру, которая когда-то была входом, проникли внутрь разрушенной хибары. В углу у потрескавшейся стены на земляном полу, заросшем сорной травой, на изодранной в клочья куртке лежал окровавленный пацан лет четырнадцати, здорово посеченный осколками. Правая рука выше локтя была туго перетянута поясным ремнем. Кисти не было. Вместо нее торчала раздробленная культя с обрывками кожи, нервов и артерий. Мальчишка был серьезно ранен, из полуоткрытых неподвижных глаз по опаленному лицу, по перемазанным исцарапанным щекам, оставляя грязные дорожки, медленно ползли слезы. Он лежал молча, только иногда издавал тихое нечленораздельное мычание и повизгивал как маленький слепой щенок, потерявший сиську матери. Из-под прижатой к животу ладони сквозь набухший рваный свитер и тонкие пальцы сочилась грязная кровь вперемежку с экскрементами.

— Что, поиграл в войнушку, сопляк? — сказал сурово Кныш, обращаясь к раненому, находящемуся в шоке подростку и внимательно окидывая хмурым взглядом из-под выгоревших бровей захваченные с боем «апартаменты».

— У них тут, видать, штаб-квартира была! Гляди, вон еще пара фугасиков припасена и электропроводов целая бухта! Ребятишки, похоже, во всю здесь развлекались!

— «Зелененькие» заколачивают, прямо не отходя от дороги! — откликнулся Свят Чернышов, извлекая из кармана пачку «Примы» и протягивая Эдику.

— Работенка не бей, лежачего! — поддакнул Пашутин, закуривая.

Контрактник, кряхтя, присел на корточки и заглянул в лежащий рядом с фугасами мешок из-под сахара.

— Парни, кому для баньки мыла дать? — с усмешкой обратился Володька Кныш к солдатам, извлекая из мешка на божий свет четырехсотграммовую тротиловую шашку. — На всех хватит! Здесь их не меньше двадцати штук!

— Кныш, что с этим делать-то будем? — спросил Эдик, брезгливо сплевывая и кивая на раненого подростка, от которого распространялся неприятный запах.

— Я бы шлепнул гаденыша, чтобы не мучился! Сами смотрите! — подвел черту угрюмый сержант. — Пойду второго посмотрю, что за птица! Как никак, несколько раз стрелял в меня! Хорошо гад стрелял! Пульки впритирку прошли!

— С «макарова» палил, сука! — пробурчал вслед ему Танцор, склонившись и прикуривая от сигареты Пашутина.

— Укол надо бы сделать, — сказал бледный Ромка, обернувшись к товарищам.

— Зачем, все равно кровью изойдет! — почувствовав сильную тошноту, Пашутин сморщился, отвернулся и сплюнул. — Лучше для своих ребят приберечь! Чем на всякую шушеру тратиться!

— Что, так и бросим? Святка?

— Что Святка? Что Святка? Ты чего ко мне пристал? — вспылил вдруг Чернышов. — Хочешь? Тащи на себе! Смотри грыжу не заработай!

— Только как бы потом тебе, Самурай, наши ребята не навтыкали! — добавил Пашутин. — Как им в глаза будешь смотреть? Тоже мне, гуманист выискался!

— Помрет ведь мальчишка!

— Послушай, ты, мать Тереза! Вот этот чернявый пацан полчаса назад дорогу минировал со своими подельниками, по которой ты и твои же ребята должны были ехать! Елага, Виталька Приданцев, Привал, Крестовский, Квазимодо! Что теперь скажешь? А не ты ли на прошлой неделе вместе со Стефанычем «двухсотых» саперов подорвавшихся в вертушку загружал?

Ромке сразу же вспомнился тот пасмурный октябрьский день, тогда на «проческе» они с Приваловым обнаружили убитого заминированного солдата…


На убитого младшего сержанта за разрушенной фермой первыми наткнулись рядовые Самурский и Привалов, когда осматривали развалины. Он лежал на битом кирпиче, плотно прижавшись щекой к красному крошеву, словно вслушивался, что же там такое делается глубоко под землей. Левая сторона лица и торчащая из-под воротника бушлата шея были в запекшейся крови: у солдата боевики отрезали ухо. На нем поверх бушлата был выцветший «броник» с номером «43», выведенным когда-то белой краской; рядом сиротливо валялась каска, будто шапка нищего для подаяния, а оружие и разгрузка отсутствовали. «Вэвэшники», настороженно оглядываясь по сторонам, сначала прошли вперед, потом, убедившись, что опасности нет, вернулись к мертвому.

— Давно лежит. Дней пять, не меньше. Чуешь душок. Да и пухнуть начал, — констатировал Ромка, доставая из кармана сигареты и закуривая.

— Может, перевернем?

— Зачем?

— Посмотрим, что за пацан!

— Привал, чего тебе вечно неймется? Тебе что, делать нечего? Так не видать? Не насмотрелся еще на мертвяков? Мне же эти смотрины вот уже где! — Ромка провел себе ладонью по горлу. — По ночам задрючили. Дальше уж некуда. В психушку пора!

— Может, кто из наших?

— Не, непохоже. Если бы был из наших, мы бы знали. Скорее «махра», но уж точно не «контрабас».

Из-за ближнего к ним коровника с обвалившейся наполовину кровлей показались Головко, Чернышов, Секирин и Виталька Приданцев с Караем.

— Кого нашли, мужики?

— Пехоту!

— С чего ты взял, что это «махор»?

— Куда его куснуло? Что-то не врублюсь! — полюбопытствовал рядовой Секирин, присев на корточки и рассматривая убитого. — Дырок не видать! Крови тоже.

Вдруг кобель, ткнувшись носом в убитого, занервничал, засуетился, не находя места, заскулил и сел, преданно уставившись на проводника.

— Парни! Мина! Все назад! — испуганно завопил Виталь, отчаянно дергая за поводок Карая, тот же упорно не хотел трогаться с места. Все уже давно привыкли, что кобель не минно-розыскная собака, и сейчас были поражены его неадекватным поведением. Карай же, наоборот, почуяв запах тротила, вспомнил всю былую науку, которой его когда-то обучали в части. Солдаты в страхе сыпанули в разные стороны от трупа.

— Секира и Танцор! Ну-ка, дуйте за саперами! — живо распорядился контрактник Головко.


Через минут двадцать, на заляпанной «по уши» рыжей грязью «бэхе» со Стефанычем и Секириным на броне прикатили два сапера. Недовольного коренастого сержанта со злыми, как у киношного злодея глазами, сопровождал рядовой, наверное, стажер. Приказав всем убраться подобру-поздорову подальше в укрытие, они, напялив на себя «броники» и «сферы», подошли к убитому. Посовещавшись, обвязали солдата за ноги и подцепили «кошкой», которой вырывают мины из земли. Размотав шнур, залегли за кучей битого кирпича, оставшегося от былой стены дома. Тянуть лежа было неудобно, да и вес младшего сержанта был довольно приличным. С трудом протащив его метра три-четыре, поднялись, не спеша направились к нему.

— Странно, — пробурчал озадаченный сержант, осматривая грунт. — Ничего! По нулям! Лень, дай-ка щуп! За мной не иди, я сам!

Миновав убитого, он подошел к тому месту, где тот только что лежал и принялся щупом тщательно тыкать землю. Флегматичный напарник с миноискателем присел на корточки чуть поодаль, в метрах восьми. Ромка с товарищами с интересом наблюдали за действиями саперов из надежного укрытия.

Мина взорвалась неожиданно и совсем не там, где солдаты искали взрывчатку, а между ними, под убитым младшим сержантом. Мощный взрыв разметал саперов в стороны, разлетевшимися осколками поранив уцелевшие стены разрушенного дома, подняв огромное облако удушливой пыли. Похоже, адская машина была искусно спрятана «чехами» под бронежилетом пехотинца.


Ромкины воспоминания прервал появившийся задумчивый Володька Кныш с пыльными берцами в руке, снятыми с убитого боевика, которые швырнул к ногам Пашутина.

— Держи, Академик!

— Ты чего, Кныш? Совсем сбрендил? Чтобы я после мертвеца… Да ни за что!

— Тебе что? В лоб дать? Вундеркинд гребаный! Голубая кровь! — вдруг взорвался, багровея, контрактник и отвесил увесистую оплеуху Эдику. — Скидай свою дрань! Кому сказал? Повторять не буду!

Глава вторая

Ромкина мать, смахнув навернувшуюся на глаза слезу, продолжила чтение письма:

«Сначала я записался на учебу на командира БТРа, а потом передумал, решил учиться на специалиста по техническим средствам охраны, тем более что в радиотехнике я разбираюсь неплохо. В клуб нас водят часто, на фильмы три раза в неделю, иногда на беседы с начальством. Распорядок у нас такой: подъем в 6.00, осмотр, завтрак, просмотр программы «Вести», занятия — 5 часов, строевая, огневая, ФИЗО, обед, снова занятия, уход за вооружением, 2 часа самоподготовки, ужин, программа «Время», время для личных потребностей, прогулка, поверка и отбой. Можно взять книги в библиотеке. Только возни много. У нас здесь есть сборник сказок «Маленький мук» и хватит, да и читать-то некогда. Служба проходит нормально. Только воруют в казарме. Зачем — непонятно. Ведь вместе живем. Рано или поздно все равно раскроется. В норму пришел вроде бы. А поначалу ох как тяжело было! Сейчас свыкаешься, начинаешь приспосабливаться.

«Дедовщины» у нас в полку нет. Наш полковник всех держит в «ежовых рукавицах», не позволяет издеваться над молодыми солдатами. Очень часто бывают ночные офицерские проверки. Не дай бог, если появится у кого-нибудь из молодых синяк. Целое событие, сразу же следствие начинается.

А вот чем предстоит нам заниматься. Будем выполнять следующие задачи:

1. Пресечение массовых беспорядков в населенных пунктах.

2. Пресечение беспорядков в местах содержания под стражей.

3. Розыск и задержание особо опасных преступников.

4. Ликвидация вооруженных банд и формирований.

5. Пресечения захвата особо важных объектов.

6. Пресечение захвата воздушных судов.

7. Освобождение заложников.

8. Пресечение терактов.

9. Участие в ликвидации чрезвычайных ситуаций.

Так что вот так. Я вас всех очень люблю! Часто о вас вспоминаю. Говорят, будут набирать в «горячие точки». Я, наверное, напишу туда рапорт. В «горячих точках» день считается за 2. Так что вернусь домой быстрее. Можете меня и не отговаривать даже. У меня на самом деле все хорошо. Только в строю сбиваюсь со счета. Не привык пока еще. Ну, ладно, пора мне. Заступаем в наряд по охране комнаты хранения оружия…»


Утром на плацу был построен полк внутренних войск. Перед полком прохаживался, заложив за спину руки и выставив живот, командир полка, полковник Ермаков. Плотный, среднего роста. Он хмур и серьезен, а это значит, что ничего хорошего от него ждать не следует.

— Солдаты! Сынки! Да, вы мои сынки! У меня сын вашего возраста, и тоже служит! Служит не у папаши под крылышком, а в танковой дивизии! И я знаю, как ему нелегко! Поэтому мне не безразличны ваши судьбы, и я болею за вас душой! Я ответственен перед вашими родителями и командованием, которые доверили мне ваши жизни! Я же в свою очередь должен сделать вас настоящими мужчинами, воспитать воинами, защитниками Родины! Мы дружная семья, и я не потерплю, чтобы какая-то паршивая овца портила взаимоотношения военнослужащих вверенном мне полку. Не потерплю никаких проявлений «дедовщины», издевательств над молодыми солдатами! Зарубите это раз и навсегда себе на носу!

Полковник снял фуражку. Вытер платком лоб и блестевшую на солнце лысину и снова надел головной убор.

— Сержант Епифанцев!

— Я!

— Выйти из строя!

Сержант Епифанцев, высокий тощий парень, чеканя шаг, вышел из строя.

— Кругом!

Епифанцев, потупив одутловатую бритую голову, похожую на тыковку, повернулся к строю.

— Вот, сынки! Сержант Епифанцев возомнил себя вершителем судеб, поднял руку на ребят из нового пополнения! Я возмущен случившимся! Он, наверное, забыл, как мы его спасали год тому назад от «дедовщины»! Забыл, как слезы лил рекой и соплями умывался! А теперь скоро дембель, можно отыгрываться на молодых солдатах? Нет, дорогой, «дедовщины» в моем полку не будет! Запомните это все! Я ко всем обращаюсь! К офицерам это относится в первую очередь! С них спрос будет особый! Солдаты, я хочу, чтобы вы, когда вернетесь из армии домой, с теплом вспоминали годы, проведенные в ней, и на всю жизнь сохранили настоящую мужскую дружбу.


Пыльная проселочная дорога. Ромка и его товарищи на марше. Это первый в их жизни марш-бросок. Вымотанные солдаты в полной боевой выкладке как стадо слонов громыхали сапогами, обливаясь на жаре потом.

— Не отставать! Живее! Плететесь как сонные мухи! Подтянись! Бахметьев, дыши глубже! — старший сержант подгонял отставших.

— Не могу, товарищ старший сержант! Сил моих больше нет!

— Нет такого слова «не могу». Есть слово «надо»! Уяснил?! Почему другие могут?!

— Давай, Бахметьев! Давай! — хрипло подбадривал бегущий рядом с солдатом капитан Кашин. — Давай, мужики, еще немного осталось! Последний рывок!

Изредка капитан исподтишка, имитируя боевую обстановку, запаливал шнуры и разбрасывал по сторонам взрывпакеты. Они взрывались, при этом Кашин командовал: «Воздух!» Все должны были при этой команде тут же бросаться ничком в дорожную пыль. Особенно ему нравилось швырять взрывпакеты в попадающиеся по пути редкие лужи. Грязные брызги разлетались веером словно осколки в разные стороны.

— Дай сюда! — офицер забрал у задыхающегося, вконец измочаленного Бахметьева автомат. — Ну, давай же! Давай! Чего раскис, как тряпка? Возьми себя в руки!

Наконец-то показалась долгожданная зеленая рощица со сторожевой вышкой стрельбища и песчаным карьером, где проводились стрельбы. Добежав до нее, солдаты в изнеможении в насквозь мокрых от пота гимнастерках повалились в луговые ромашки. Кто-то закурил, кто-то жадно приложился к фляжке, кто-то просто лежал и смотрел в высь неба, где одиноко крошечной точкой кружил коршун, кто-то уже забылся в полудреме, закрыв глаза. Почти никто не разговаривал. Все смертельно устали. Отовсюду слышался веселый птичий щебет и неугомонное стрекотание кузнечиков.

— Горюнов! Распорядись, чтобы портянки перемотали. Не хватало мне еще калек с кровавыми мозолями, — капитан отдал указание старшему сержанту.

После получасового перекура по приказу капитана Кашина старший сержант поднял солдат. На длинном грубосколоченном столе сержанты разложили и вспороли зеленые «цинки». Начались стрельбы. Ромка и остальные со стороны наблюдали, как стреляет первый взвод.

Особенно всех удивил Коля Сайкин: вместо коротких очередей он шарахнул по мишеням одной длинной, да так, что даже ствол у автомата задрался вверх. Наверное, весь рожок «в молоко» зараз опустошил.

— Рядовой Самурский!

— Я!

— На огневой рубеж!

Ромка выбежал на позицию, улегся за невысоким бетонным столбиком, врытым в землю. В конце карьера перед высоким насыпным валом виднелись четыре стоячие черные мишени, а чуть ближе, в стороне от них, на бетонной стенке, испещренной «оспинами», — ряд банок из-под пива, по которым ради забавы одиночными лениво постреливал из своей «пукалки» стоящий в стороне капитан Кашин.


Ромка Самурский с чуть отросшими за полтора месяца службы светлыми волосами был похож на торчащий из-за столбика одуванчик. По команде сержанта он короткими очередями, как в голливудском боевике, сразу уложил все мишени. И уже без приказа, поведя ствол чуть в сторону, шарахнул по ряду банок, которые под пулями разлетелись в разные стороны. У всех от удивления вытянулись лица. Капитан в восхищении громко присвистнул, сдвинув просолившуюся от пота кепку на затылок.

— Ну дает, ковбой!

— Учитесь, горе-стрелки, у своего товарища! — сказал старший сержант Левкин, обращаясь к уже отстрелявшимся неудачникам.

— Как фамилия? — поинтересовался подошедший капитан у Ромки.

— Самурский, товарищ капитан!

— Напомнишь мне о нем, — сказал Кашин, обернувшись к старшему сержанту. — Учиться парня пошлем в учебку. Мировой снайпер из него может получиться.

Со стрельбища возвращались на машине под брезентовым верхом. Усталые, запыленные, но довольные, полные впечатлений.

Вечером все были заняты своими делами: кто подшивал подворотничок, кто углубился в чтение книги, кто перечитывал письма из дома, кто тихо бренчал на гитаре, кто писал письма родным. Ромка Самурский тоже склонился над письмом, описывая во всех подробностях сегодняшние события.


Мать Ромки в волнении дрожащими руками вскрыла очередное письмо от сына, рядом с нетерпением ждали известий от него бабушка и сестренка Таня.

«Здравствуйте, мои дорогие! Получил сразу два ваших письма и одно из Новосибирска от Дениса. Не забывает младшего брата. Все вы за меня переживаете и напрасно. Все у меня хорошо. Первое время было тяжеловато. Недавно ходили на стрельбище. Это 18 км в одну сторону. Отстрелялся на „пятерку“. Вернулись со стрельбища уставшие, грязные, и мне сразу — три письма! Обалдеть можно! Я вас всех очень люблю. Часто о вас вспоминаю. Писать мне часто не надо, а то неудобно перед пацанами. Кому-то вообще ни одного письма до сих пор не было, а у меня уже целая стопка. И выбрасывать жалко, а хранить не больше четырех только можно».

— Слава богу, что ему нравится служба. Вначале всегда нелегко, с непривычки. Ничего, обвыкнется. Он у нас мальчишечка самостоятельный. Есть в кого, — откликнулась, сняв очки, всплакнувшая бабушка и вздохнула.

Глава третья

«Учебка» не особенно приветливо встретила прибывших новичков. Офицер привез группу новобранцев из части учиться на кинологов, радистов, командиров БТРов. Солдаты в ожидании командира курили во дворе, болтали, сидя на скамейках вокруг закопанного в землю колеса от «Урала», в который была вставлена урна. А в это время в кабинете начальника «учебки» вовсю накалялись страсти. Начальник ругался на чем свет стоит.

— Ну, нет у меня мест! Ты понимаешь, капитан? Ну, нет! — кричал красный как вареный рак подполковник. — Где я тебе их возьму!

— Сколько нам по разнарядке сверху спустили, мы столько и привезли! — твердил возмущенный капитан Кашин. — Меня не волнует, куда подевались места! Не хрена было блатных из местных набирать!

— Капитан, ты на прием работаешь? Или нет? Я же тебе русским языком говорю! Ну, нет у меня мест! Я что, тебе, рожу? Не возьму я их! И точка!

— Возьмешь! Куда денешься? Я их назад не повезу! Даже и не надейся! Делай, что хочешь! Я свое задание выполнил, доставил пацанов! А вы уж сами разбирайтесь, что с ними делать и куда девать!

После жарких дебатов в кабинете Кашин вышел попрощаться с солдатами.

— Ну, пацаны, бывайте! Главное, не робейте! Еще увидимся! Отучитесь, вернетесь в родную часть. Будем вас ждать! Счастливо оставаться! Не позорьте полк! Держитесь вместе! В обиду друг друга не давайте!

— До свидания, товарищ капитан. Не волнуйтесь, не опозорим! Всем в части привет!

— Полковнику Ермакову персонально! — брякнул рядовой Сайкин, зардевшись как красна девица.

— Непременно передам! — тепло улыбнулся капитан. — Ну, пока, сынки!


На следующий день начальник «учебки» вручил личные дела на восьмерых солдат старшему лейтенанту и отдал распоряжение сопроводить солдат в штаб дивизии.

— Вот тебе документы на восьмерых, отвезешь лишних солдат в штаб дивизии, пусть там сами решают, что с ними делать.


Ромка и его товарищи вновь на новом месте. Старший сержант, невысокий чернявый парень с наглым презрительным взглядом, криво ухмыляясь, по длинным мрачным коридорам привел группу солдат в казарму. Новичков сразу обступили галдящей толпой старожилы, ища среди них земляков. Дембеля, кто пошустрее, тут же, не церемонясь, у вновь прибывших экспроприировали новенькое обмундирование. Взамен торжественно с издевкой вручили свои обноски. Ромке достались выгоревшие штаны на два размера больше с двумя здоровенными заплатами во всю задницу и стоптанные сапоги. Кто-то из новоприбывших попытался возражать, и его тут же «утихомирили» парой увесистых зуботычин: дали понять, кто в роте хозяин. А вечером особо норовистого так отметелили ногами, что новичок несколько дней мочился кровью.

Молодых постоянно безо всяких причин шпыняли, задирали, чуть что, били поддых или отвешивали оплеухи. Заставляли заниматься уборкой вечно засранного туалета, казармы, вне очереди дневалить, надраивать старослужащим до блеска сапоги, подшивать подворотнички, стирать их «хэбэшки» и вонючие портянки. Если «молодняк» отпускали в увольнения, то он должен был клянчить деньги у прохожих или родственников. Если молодые возвращались без «добычи», они тут же подвергались жестокой экзекуции. Некоторые из первогодков от постоянных побоев впадали в депрессию. Не проходило и недели, чтобы из части кто-нибудь не убегал. Ловили, возвращали обратно и снова били до потери сознания. Один из «салаг», не выдержав, повесился ночью в туалете на оконной ручке, другой ушел с поста с оружием, скрывался трое суток в дачном поселке, при задержании стал отстреливаться, потом застрелился.


Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 120
печатная A5
от 532