электронная
90
печатная A5
310
18+
Искорки памяти

Бесплатный фрагмент - Искорки памяти

Объем:
106 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-7397-6
электронная
от 90
печатная A5
от 310

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

     «Нам бы жить и любить по Канону,

      Но не вместится, как ни стремись,

      В эти тесные рамки закона
Наш
а разная, грешная жизнь.

      Так кипите же, страсти лихие,

      Это после нам — пухом земля,

      А пока мы душой молодые
Хоть кусочек урвём Бытия!»  Р.Г.

ИСКОРКИ ПАМЯТИ

Детское…

Маленькой часто напевала:

— «Снова цветут каштаны, слышится плеск Днепра…», — а потом спрашивала, — бабуль, а тебе какая песня нравится?

— Ну, ты же знаешь! «Мы — красные кавалеристы, и про нас былинники речистые ведут рассказ…».

— А мне про каштаны и плеск Днепра, — со счастливым вздохом повторяла я.

Песню, которая мне так нравилась, часто передавали по радио и пелось в ней о красивом старинном Киеве. Жаль, что этот город стал таким «далёким»! Разбросала разноцветная пирамидка колечки из стран и людей по одной шестой части суши — не собрать! Разбежались пятнадцать сестёр по разным углам, надулись и сидят в обнимку со своими лесами, полями и реками — караулят имущество, да ещё в приоритетах разбираются — кто больше, кто богаче, кто праведней! А не так давно под одну дуду и дружным хором пели про общий адрес Советский Союз. И как красиво пели!

Жила там с бабулей у её старшей дочери, имевшей комнату в огромной коммуналке. Тётя — властная и нервная по натуре женщина, руководившая одним из городских клубов, была замужем за тихим, спокойным и мягким по характеру человеком, работающим в отделе звукозаписи на киностудии «А. Довженко». Видимо, разнополярные заряды притягиваются не только в природе. И каждый раз, по приезду дяди со съёмок, она, ревнуя супруга к артисткам, жутко скандалила. Но совершенно напрасно! Верный и преданный — именно таким мне запомнился мой единственный дядя.

Бабушка была не очень улыбчивой, зато совершенно безвредной. Так случилось, что родная внучка стала ей за третью дочку. Увезла она меня от родной матери — своей младшей дочери, чтобы та личную жизнь спокойно устраивала. Увезла совсем маленькой, одна растила и очень привязалась.

Детские воспоминания всегда яркие:

Фрагменты жизни в памяти моей

Как искры от костра в тиши ночей!

Вот первая искорка…

В летнюю пору мы с бабулей частенько ночевали на балконе, чтобы не мешать молодым. Вечером уйдём, а ночью дождик и тащимся с подушками назад — досыпать.

А вот ещё одна…

Как-то заболел у меня зуб. Бабушка уговорила внученьку пойти к стоматологу, а за смелость купила одну конфетку, которую я съела дома, оставив фантик на столе. Тётя, придя вечером с работы, этот фантик увидела и тут же поинтересовалась:

— Где конфеты?

— Да я всего одну купила. У Варьки зуб заболел, — стала оправдываться бабушка.

— Следующий раз покупай две! У тебя ещё и внук есть, — разошлась не на шутку глава семьи, намекая на своего сына — годовалого Лёшку.

— У меня и денег не было, — продолжала оправдываться бабушка.

— Нет денег — не покупай никому! Не умрёт твоя Варька без конфет!

— Ладно, не буду больше, — бабушка расстроилась до слёз, а после меня за невыброшенный фантик ещё и отругала.

А однажды, гуляя в парке, я нашла целых шесть рублей! С радостью отдала их тёте, за что заслужила похвалу, но бабушка опять меня отругала:

— Эх, тыыы… Припрятала бы денежки. Я бы тебе конфеток купила. У Лёшки есть батька с маткой, он сыт, обут и одет! А о тебе, кроме меня, позаботиться некому.

Теперь-то я понимаю, что она единственная из всех окружающих жалела и любила меня, от того все поступки её были направлены во благо внученьки.

Бабушка работала в городской бане в самом центре города. Чтобы не стеснять молодую семью дочери, там же в центре, в полуподвальном помещении жилого дома, мы сняли угол у одной женщины.

Послевоенный Киев вовсю строился и не был голодным городом в середине пятидесятых. Как-никак — столица Украины! И все центральные «Продмаги» находились в нашем распоряжении. Вот где царило полное изобилие! И самые вкусные в мире «Мишки», «Красные шапочки», жареная рыбка целиком и кусочками, копчёная и докторская колбаска, сырки в шоколаде, ванильные булочки с изюмом…

Бабушка баловала меня, хотя с деньжатами было не густо. Но сто граммов хорошей колбаски и кусочек жареной рыбки мы себе иногда позволяли.

Частенько уже немолодая женщина убиралась у старых артисток, радуясь любой копейке. Ох, и пылищи в их квартирах! Все в антикваре, а бардак как на старом складе. Толстые вальяжные тётки уборщицу свою любили и порой за работу одаривали старыми платьицами из собственного гардероба, которые успешно перешивались на меня.

Помню, что в детстве была жутко капризная — «рёва-корова». Чего ныла, теперь не вспомнить! Но бабушкины работодатели терпеть меня за противный характер не могли, а потому, оберегая их нервную систему, пока она занималась уборкой, я играла в ближайшем сквере, изображая разные фигуры на турнике.

В то время дети свободно гуляли без присмотра. Конечно, нехорошие случаи бывали, но не часто, и только из-за садистских наклонностей какого-нибудь урода, а не потому что родители занимали в обществе высокое положение или имели бизнес. Не было тогда бизнеса, да и самого слова — «бизнес» не существовало среди лексикона советских людей, разве только встречалось в умных книгах.

В этом сквере я сдружилась с девочками и в одну из прогулок они меня посвятили в страшную тайну… Именно сейчас мимо сквера проедет Хрущёв — самый главный начальник самой большой страны в мире! Потому нужно нарвать цветов, чтобы кинуть их на его машину. Мы обобрали придорожный газон и выстроились вдоль дороги.

И действительно — тайна стала явью! Вскоре увидели вереницу машин и закидали её ворованными цветами. Я тоже бросила цветочек на одну из машин, и сидящий в ней лысый дядька оглянулся в мою сторону. Это был Никита Сергеевич. Я побежала к бабушке и взахлёб рассказала о произошедшем, на что она молча пожала плечами… Как бы там ни было, но это единственный руководитель моей родины, которого я видела воочию. За жизнь они прошли чередой и остались сами по себе. Теперь бы тоже просто пожала плечами. Мне-то что? Об их здоровье заботились и заботятся десятки врачей, а тут… Но о реалиях не будем — все, итак, в курсе!

***

В круглосуточный детсад устроила бабуля свою внучку всеми правдами и неправдами. Не стеснялась поплакаться, унизиться и упросить, если надо.

Прежние власти думали о подрастающем поколении и не жалели денег на будущих строителей коммунизма: в саду имелось полно игрушек, пол был устлан коврами, вечерами ребятишкам показывали диафильмы, в летнюю пору во время дневного сна мы спали на верандах. А ещё в каждом саду и школе трудился дяденька-столяр или сторож (всё-таки мужчина в доме), который сломанное детское барахлишко мог починить и покрасить. И это в послевоенное время…

Через много лет, увидев детское учреждение, которое посещали мои внуки, ужаснулась: бедненько, неуютно, оторванные дверцы у шкафчиков. Не думала, что внуки будут жить в таких нецивильных условиях. Прогресс Россию минул — сегодняшнему государству не до детей! Дай бог, чтобы мама с папой были умные и серьёзные люди, чтобы детки выросли, выучились и правильно осознали жизнь.

Немного отвлеклась…

Так вот! На территории нашего детсада росли огромные шелковицы, груши, яблони, но ребята плохо ели фрукты: когда их много, то не очень хочется. А вот что-нибудь неизвестное и непонятное на зубок пробовали.

Как-то раз воспитательница отошла на площадку соседней группы, чтобы поболтать с коллегой, и этим тут же воспользовалась моя подружка Зиночка. Она схватила меня за руку и потащила к забору, где росла травка.

— Варя, смотри, здесь есть калачики, — Зиночка нагнулась и сорвала несколько зелёных, но плоских горошинок. — Ешь! Они сладенькие, — и отправила калачики в рот.

Я тоже нашла несколько горошинок и тоже их съела. Они были вовсе даже не сладенькие, а совершенно безвкусные, но секретные, и потому хотелось распробовать лучше.

В трудные военные и послевоенные годы дети часто ели любую зелень, лишь бы она не была ядовитой. И хотя в садиках кормили хорошо, но память о калачиках у народа сохранилась.

— Вы что тут едите? — грозный возглас воспитательницы в один момент покончил с нашим незапланированным ланчем. — Быстро к медсестре!

И мы, как два нашкодивших щеночка, побрели в медкабинет. Там долго объясняли, что именно съели, а после обеих заставили выпить по ложке какой-то горькой настойки и поставили в угол на коленки. Ничего… Выжили!

Частенько водила бабуля внучку по рынкам и церквам…

— Ты халат дошила? — обычно спрашивала я.

— Готовенький! Собирайся, пойдём продавать, — отвечала бабушка.

— Надо будет его уронить!

— Зачем?

— Примета такая! Продадим обязательно!

— Какая ты у меня памятливая, Варюшка! А я и забыла, — и бабушка хитро улыбалась.

Продав халат, мы покупали на вырученные денежки селёдочки с душком и в уголке рынка, притулившись к забору, съедали её без хлеба. Значит, организм требовал, коли слюнки от одного запаха текли!

Церквей в Киеве всегда было много. Бабушка заставляла меня целовать иконы, часто повторяя простые слова из молитвы: «Господи, прости, помилуй и сохрани нас от лукавого…». И они спасли её с дочками, бежавшими из горящего Ржева, от пуль и бомб с немецких самолётов да голодной смерти в военное лихолетье.

Софийский и Владимирский соборы я запомнила на всю жизнь. Красота душевная и доступная для восприятия! Особого трепета не чувствовала — мала, была. Но росписи очень нравились, не хуже, чем в детских книжках: яркие, крупные и понятные…

Вот Боженька благословляет всех!

Вот красивая тётенька протягивает ребёночка людям!

Перед самой пенсией довелось побывать за границей и увидеть их соборы. Они другие, более величественные и сложные по архитектуре. Всю картинку видишь сразу, как войдёшь. Просторный зал, мозаичные окна, мраморные полы, всё блестит и сверкает, несмотря на полумрак. Почему-то отвлекают скамейки, хотя понятно — это очень удобно. Видимо терпение нашего народа воспитывалось необходимостью отстоять на ногах церковную службу несколько раз в день…

У Владимирского собора в ту пору для публики проводились открытые антирелигиозные диспуты. С одной стороны церковный иерарх, по другую сторону какой-нибудь партиец. Якобы доказывали друг другу, что или кто есть, а чего нет. Всё было под контролем, как хорошо отрепетированный спектакль. Но окружающая толпа слушала их с интересом. И старая с малой, постояв рядом с умными людьми, шли по своим делам, слегка засомневавшись — так ОН есть или нет?

Будучи старше я спросила бабушку:

— Ба! А бог есть? Нам в школе объясняли, что люди произошли от обезьян, и бога не существует.

— Не знаю, Варя! Когда мне плохо, то молюсь и прошу у него помощи. Маленькой очень бога боялась. Так боялась, что когда тяжело заболела, то батюшка пообещал взять грех на себя, чтобы уговорить меня кушать молоко и масло в пост.

— А помнишь, как однажды мы с тобой были в церкви, и ты попросила попа помочь мне поправиться? Так он велел поднять конфетку, лежащую у его ног. Я видела, что он нарочно ту конфетку подбросил, а сказал, будто это дар божий.

— Не сомневайся. Это от бога! Только через руки священника, — убедила бабушка.

***

В первый класс меня отправили учиться в интернат. Бабушка опять разжалобила тётенек от опеки, перед кем надо — горько поплакала, а кого чужие слёзы не трогали — одарила конфетками, и направление в это заведение мы получили.

Интернат только что открылся. Всё там было новое, ещё пахнущее краской. Для детей хорошая добротная одежда, завтраки с докторской колбаской, приятные и умные учителя.

Осенью выдавали новые пальто. Ребят вызывали по очереди в кабинет коменданта, где воспитательница обряжала всех с учётом роста и размера.

— Нравится? — спросила она, примерив на меня красное пальто.

— Нет! Мне нравится вон то — морского цвета, которое у вас на шкафу лежит, — заприметила его сразу, как вошла.

— Ишь, какая глазастая! — изумились взрослые, но пальто не пожалели, отдали.

Училась хорошо, стихи читала громко, с выражением, потому была задействована в новогоднем спектакле, где играла белочку. И в конце учебного года получила «Похвальный лист». Отнеслась к этому спокойно, потому что в жизни случилось более важное событие!

Как-то ещё весной позвали меня с перемены в класс. Возле учительницы стояли молодые мужчина и женщина.

— Варя, ты знаешь, кто это? — спросила учительница.

— Нет, — пожала я плечами.

— Это твоя мама и твой папа…

Незнакомый мужчина подал мне маленький кулёк с конфетами, но благодарной реакции не последовало. Никакой! Мне было восемь лет, любила бабушку, помнила с детства только её, и в душу закралась тревога… Оказывается, мать сумела устроить личную жизнь, и у меня был не только отчим, но и брат с сестрой, о которых до сих пор ничего не знала.

Семейное…

В Киев родители со своими двумя детьми приехали в надежде здесь прижиться… Но не получилось! Идти на завод или стройку — не было прописки, да и жильё найти большой семье в столичном городе непросто. Потому молодые, гордые, очень независимые по натуре родственники завербовались на Алтай. Погостив месяц, они уезжали на целину. Пора было мне с ними прощаться!

На вокзале перед отходом поезда я неожиданно дёрнулась, закричала, заплакала и потянулась к матери. Все решили, что пора девочке воссоединиться с семьёй. Видимо тяга каждого ребёнка к своей родительнице существует на генном уровне. Даже, если дитя не видело мать годами и совсем о ней забыло, оно всё равно в ней нуждается. Потому очень часто ребята, выросшие в детдоме, пытаются найти свою кровную мать и соединить оборванные звенья родства.

Итак… Мои родные уехали, я на лето осталась…

А осенью повезла меня бабушка к новой семье. Тащились на поезде очень долго. Считай, через всю страну! Везли ведро мочёных яблок, ещё каких–то гостинцев.

В вагоне — полно орущей молодёжи: комсомольцы и бывшие зэки, но все ехали поднимать целину. Кто-то пытался устроиться в жизни, кто-то искал лучшей доли и более сытного дома, кто–то хотел спрятаться подальше, а кто–то повстречать свою судьбу. Не до романтики… Это в фильмах красивые и сытые москвичи бросают благоустроенные квартиры и мчатся за тайгой и туманом. Съездить, конечно, можно! И за тайгой, и за туманом, если есть куда вернуться.

Мать встретила путешественниц на маленьком полустанке, потом мы долго пылили на полуторке. Кругом во все стороны виднелась только бескрайняя степь. Полуторку обгоняли гружёные пшеницей грузовики. Алтайская земля одаривала богатым хлебом!

Наконец добрались до зерносовхоза, где проживала моя новая семья. Мама работала машинисткой у руководителя совхоза, отчим шоферил, а я осенью пошла во второй класс начальной школы, впервые сменила фамилию и заимела «законного» папку.

Для меня этот период жизни вспоминается как краткосрочный отпуск или продолжение каникул: ловили с бабушкой мелкую рыбёшку в речушке, что протекала рядом с совхозом, а после её жарили до хруста на большой сковородке, и я потихоньку привыкала к новой жизни без больших «Продмагов» и красивых улиц, а ещё привыкала к своей семье.

Как-то бабуля дала мне одно из мочёных яблок, которые мы привезли с собой из Киева, и сказала, чтобы я отнесла его сестре, гуляющей в это время во дворе. Сестра мне не встретилась, а вот соседская девчонка, увидев яблоко в моих руках, заинтересовалась:

— Что это у тебя?

— Мочёное яблоко, — похвасталась я и спросила, — у вас здесь яблоки растут?

— Ты разве не видишь! Здесь и деревья не растут, одна пшеница вокруг.

— Как же вы живёте?

— Вот так… А ты откуда приехала?

— Из Киева. А ты?

— Не помню. Я давно тут живу, — сказала девочка и спросила, — почему ты его не ешь?

— Для сестры принесла, ты её не видела?

— Нет. Не видела. Отдай яблоко мне, — неожиданно предложила она.

— Бери. У нас дома целое ведро этих яблок.

Дома бабушка спросила:

— Ты отдала Тайке яблоко, — Тайкой звали мою сестру.

— Я её не нашла. А яблоко отдала подружке.

— Тебе незнакомая девчонка дороже сестры? Нужно кормить своих, а не чужих! Понятно? — отругала меня бабушка.

— Понятно, — пожала я плечами, хотя понятного было мало…

Какая разница! Сестра или чужая девочка! Воспитывалась не в семье: сначала в круглосуточном садике, после в интернате. А там всё общее! И родственных чувств к сестре и брату не ощущала. Переместили ребёнка из одного гнезда в другое и захотели, чтобы он сразу всех полюбил.

***

Новоявленный отец запросто находил работу везде, но ненадолго… Был горяч, упрям, матерился многоэтажно, мог грохнуть кулаком по столу, если закипело внутри, но очень работящий, совершенно непьющий, умелец Левша — золотые руки. Любое жильё благоустроит, проведёт свет, сложит печку, построит дачу, выроет погреб, всё починит, обновит. С таким мужиком не пропадёшь! Надо только хвалить и ублажать за заботу. С шестью классами образования ходил порой в начальниках, работал на инженерных должностях, а прифрантиться умел совершенно по–городскому.

Была уже поздняя осень. Мать с бабушкой долго жить вместе не могли — характеры не позволяли, да и Сибирь не Киев. Пора было мне с ней прощаться! Такая тяжесть стояла колом в груди, будто кто умер! Но старалась не показывать своего настроения, боялась насмешек родителей.

Их военное детство наложило отпечаток на нрав обоих. Крика и «нервов» в семейке хватало. И я поняла, что капризничать, как при бабушке, больше не получится. Я больше не главная, я теперь как все! Потому лучше помалкивать и соблюдать «правила общежития».

Отец повёз нас с бабушкой на вокзал. Ехали, и я старалась смотреть в боковое окно самосвала, чтобы он не видел моё лицо и слёзы, которые катились по щекам, не спрашивая разрешения.

Бабушку проводили, я осталась…

Дома мать спросила отца:

— Как Варька?

— Даже не плакала, — ответил он.

Это были искорки, которые впервые обожгли, и первый взрослый поступок восьмилетнего ребёнка, сумевшего подавить в себе эмоции и слёзы. Детство ушло с отъездом моей бабушки.

К новой семье и жизни нужно было привыкнуть. Старалась не огорчать родителей, быть послушной, не дерзила, хорошо училась, помогала по дому, но сердцем была в Киеве.

Когда мы встретились с бабулей через несколько лет, то она огорчённо вспомнила, что любимая внученька даже не заплакала при первом расставании. И я была очень удивлена, что любя меня больше, чем своих дочек, бабушка не поняла и не почувствовала тоски родной души…

***

В зерносовхозе прожили недолго. Пшеницу целинники убрали. В воспитательных целях школьников отправили на поля собирать оставшиеся там колоски. Я принимала в этом мероприятии активное участие и даже набрала их целую охапку.

Затем наше семейство отправилось в таёжный рабочий посёлок, где валили лес и строили дороги. Поразила меня в этом районе берендеевская красота. Укутанные снегом сосны вперемежку с ёлками я увидела впервые. Хилые зимы в Киеве даже не запомнились, потому новизна здешних мест покорила и включила моё детское воображение…

Сначала очищала от сугроба кусочек места под ёлкой и сооружала там комнату, в которой и шкаф, и кровать делались из спрессованного снега. Остальную обстановку дополняли мохнатые веточки ели, изображающие домашний фикус или герань.

Увидев меня за таким интересным занятием, соседские ребятишки тут же подключились со мной в игру, и чуть ли не под каждой ёлкой или сосной на территории нашего небольшого посёлка строилась похожая комната или целая квартира с кухней и прихожей. Но играла я так недолго…

— Варя, иди домой! — позвала меня однажды мама и задала странный вопрос, — во что ты играла с мальчиком?

— В дом, — сказала я, не чувствуя подвоха.

— А как вы играли?

— Мы строили себе квартиру.

— И всё?

— Ну, он был папой, а я — мамой.

— И что вы ещё делали? — мама явно хотела услышать подробности, но какие, я не понимала.

— Мы просто играли, — объясняла я своей непонятливой маме.

— Ладно. Иди, — отпустила она меня.

Оказывается, одна из старших девочек, примчалась к нам домой и, намекая на что-то неординарное, отрапортовала матери о запретных играх её дочери с чужим мальчиком и посоветовала беречь детскую нравственность, а потому принять соответствующие меры. Я тогда не поняла причину переполоха и причину доноса стервозной девочки, но играть «в дом» мне почему-то расхотелось, я и перестала. Вскоре под соснами и ёлками опять лежали белоснежные одеяла из снега, полностью накрыв наши благоустроенные квартиры.

В этом посёлке прожили зиму. Был построен кусок дороги в одном месте, и мы переехали на лето в другой посёлок: надёжные щитовые домики, кругом тайга, цветы огоньки, хорошие заработки, мать в шикарном китайском халате, дети сыты.

Это был конец пятидесятых — наверное, единственное время, когда хлеба было вдоволь. Целина тогда неплохо выручила страну и скрасила многие ошибки её руководителей. Но такое благоденствие длилось недолго…

А в нашей семье главенствовал отец. Здесь он задержался только на лето, с кем-то из руководства на принцип пошёл, и потащились мы в очередной райцентр Алтая, куда его взяли главным начальником по связи.

Нам предоставили дом с большим огородом, на котором росло всё, что посадит мать: даже малюсенькие дыни с арбузиками!

Ох, и пиры я закатывала по осени, приглашая на праздник живота соседских ребятишек. В одну миску резала помидоры, огурцы, дыни, репку! Вся эта тюря из овощей моментально съедалась, и никто не болел. Дети собирались только на нашей территории, в нашем дворе, потому как родительницы подружек ни в «жисть» бы не допустили такого пиратства с пиршеством!

А за обеды мне не только никто из моих гостей спасибо не сказал, так ещё и «отблагодарили» по-чёрному…

Как-то мама заметила, что я частенько головёнку почёсываю. Посмотрела, а там «животные», не стесняясь, пьют дочкину кровушку.

— Варька, да у тебя вошки вовсю разгулялись! Где же ты их набрала?

— Не знаю, — я очень расстроилась: теперь дуста не избежать!

И тут мама вспомнила, что я недавно к соседке в баню ходила.

— Как тебе тётя Галя голову мыла? — заподозрила она нехорошее.

— Сначала помыла своей дочке, а потом в этой же воде мне…

— Ах, паразитка доморощенная! Что же ей воды жалко! — ругалась мама во всю свою вполне интеллигентскую мощь, — а где её девчонка могла вшей набрать?

— Она в озерке купалась, который рядом со свинарником, — вспомнила я.

— А мать куда смотрела?

— Работала, наверное.

Больше я по чужим баням не ходила, а мылась дома в тазике, натаскав воды из колодца. Мать, помня своё непростое военное детство, и меня приучала к посильному труду. Сгонять в магазин за сахаром и хлебом, полить огород, принести воды и помыть в доме пол было обычным повседневным делом для десятилетней девочки.

Богатый урожай за осень не съедался, а потому делались заготовки. Мамка солила очень вкусные огурцы с помидорами в бочках. Всё в них клалось на глаз, специй не жалела. Получалось ядрёно, вкусно и красиво: помидорчики блестели, огурчики хрустели! Местные тётки, хотя и жили всю жизнь в деревне, а солить и квасить не умели — всё от скудоумия и жадности.

Была у меня там подружка — одноклассница, скромная и красивая девочка, из сосланных поляков. Мы бегали друг к другу в гости, мыли друг у друга полы, считалось, что это вполне нормально. Моя мама после уборок отрезала «работницам» по куску белого хлеба, сверху посыпала сахаром, и мы очень довольные шли на улицу. Мама Зои после «помоек» нас не угощала. У них в семье хлеб из дома не таскали — ели только за столом. Но такой порядок вещей нашей дружбе не мешал.

В этом районном центре мы жили рядом с кладбищем. И каждый день, сокращая путь, я ходила в школу и из школы напрямик через это кладбище, совершенно не чувствуя страха. Но когда торопиться было некуда, предпочитала его обходить стороной и шла по натоптанной тропинке, вдоль которой росли высокие деревья и с ними разговаривала. С покойниками-то не поговоришь! Или сочиняла какую-нибудь историю, а концу своего похода — обычно до магазина и обратно, историю старалась закончить.

Сочинения мои были разными, но обязательно с диалогами и чем-то приятным для самой рассказчицы. То я находила деньги и делала всем своим родным подарки, то видела себя Золушкой и, представляя её несладкую судьбинушку, уливалась горькими слезами, будто сама жила жизнью королевы. Кстати, истории сочиняю до сих пор, особенно, если путь пеший и погода соответствует.

Из-за папкиной принципиальности и неуживчивости в коллективах я сменила несколько школ. Зато мы нигде не снимали жильё внаём, а везде, куда приезжали, получали либо дом, либо квартиру. Отец хорошо разбирался в электрических и телефонных сетях да к тому же был трезвенником, за это его очень ценили начальники.

Пьяным отца я видела только один раз. Помню, это было в какой-то праздник. Он тогда вытащил из кармана всю мелочь, где-то около рубля, и без сожаления отдал мне. Кого-то алкоголь делает злым и драчливым, а он наоборот — сделался добрым и щедрым. Жаль, что это было единственный раз! Видимо потому этот маленький эпизод мне и запомнился.

Мы объездили часть Казахстана и степной Алтай…

Обычно за день до переезда, глава семейства приходил домой, сообщал, что у него уже имеются билеты на ночной поезд, нужно быстренько собрать вещи, упаковать и перевязать верёвочками книжки, а потом ложиться пораньше спать. А среди ночи детей поднимали, и с кастрюльками, книгами и кухонным столом мы грузились на какой-нибудь грузовик, ехали на вокзал и на поезде добирались до места его новой работы. Такой был «батька», как за глаза называла его бабушка. Он ни разу меня не ударил и даже не наорал, но и отцовского тепла от него я не ощущала…

А мать любила литературу, покупала нам книжки, пластинки, выписывала журналы, знала наизусть уйму стихов. Имея всего семилетку за плечами, была очень грамотной, интересной и современной женщиной. Этим была похожа на своего отца, сельского интеллигента, воевавшего за красных и белых, позднее раскулаченного и погибшего в войну в Питере. Может под бомбёжкой, а может по политическим причинам. Официально — пропал без вести…

На три года наша семья остановилась в Барнауле. Нам предоставили квартиру на первом этаже двухэтажного дома. В большой комнате отец вырыл погреб. Это была целая столярная мастерская. Всякого инструмента покупал великое множество! Жена порой ворчала, зачем потратился на очередную железку. И когда, после двадцати лет совместной жизни с матерью, уходил к новой даме сердца, то взял только его — видимо, самое дорогое, что имел…

Столярничал с упоением. Сначала рисовал своё будущее детище на бумаге, получалось очень красиво. Потом нарисованный эскиз воплощался в стол, табуретку, настенный шкаф. Мог смастерить настольную лампу и украсить её абажуром. Затем родители шли на местную барахолку, и очередной столярный шедевр продавался тут же. На вырученные денежки покупали гостинцев, хорошего молдавского вина и отмечали продажу нового изделия в узком семейном кругу. Мать умела устраивать маленькие праздники.

От неё я унаследовала организаторские способности и любовь к лицедейству, которые впервые проявились именно в этом городе.

Девчоночье…

В доме, где мы жили, было много детворы, а вокруг него большущий двор. Выступать на самодельной сцене я стеснялась. А вот организовать концерт детской художественной самодеятельности, распределить роли, упросить участвовать вредных мальчишек могла. Вместе клеили и красили бумажные шапочки, фартучки, юбочки, бантики. Эти концерты жители двора ждали с удовольствием. Народ в доме жил простой, телевизоры имели немногие. Они ещё только входили в обиход, потому зрелищ не хватало. Объявления рисовали заранее. Зрители приходили со всей улицы, «артисты» волновались. Но нам так громко хлопали и так дружелюбно поддерживали, что мы приятно алели и были довольны успехом.

А книги в детстве читала запоем… Недалеко от нашего дома находилась библиотека с читальным залом и уютными старыми кожаными диванами. По выходным туда набивалось полно детей. Всех «Мушкетёров» перечитала, сидя в уголке такого дивана. От романов Дюма и Гюго веяло нежной романтикой и уносило из сибирского холода в далёкую Францию, почти знакомый Париж. Видела его как наяву: мосты, улочки, крыши, величественный Нотр-Дам де Пари, королевский Версаль… (Может птичкой была в жизни прошлой! Муж говорит — собачкой).

Тогда времяпрепровождение с книжкой считалось развлечением. И от родителей мы порой слышали окрик:

— Сначала в доме нужно прибраться, картошку почистить, за хлебом сходить, а после с книжечкой отдыхать!

Зато теперь нынешние мамы с папами буквально заставляют читать книги своих отпрысков, оттаскивая их от компьютеров.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 90
печатная A5
от 310