электронная
Бесплатно
печатная A5
460
18+
Нефть в наших жилах

Бесплатный фрагмент - Нефть в наших жилах

Объем:
394 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-7457-8
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 460
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно:

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

От автора

Перед вами продолжение романа «Мы родились сиротами». Однако, эту книгу можно читать и как самостоятельное произведение.

Между последними событиями предыдущей части и событиями, описанными здесь, прошло несколько лет.

Глава 1

1

Рита Шустова почти привыкла смотреть на мир одним глазом — второй пока закрывала плотная повязка, и он мог видеть лишь мягкий кремовый свет жизни, с трудом пробивающийся сквозь толщу хирургических бинтов. Сегодня лечащий врач планировал снять повязку окончательно; дожидаясь его в кабинете, Рита старалась скрыть от самой себя охватившее её волнение — она бессистемно блуждала взглядом по стенам, изучала висевшие там памятки, календари прошлых лет, фотографии, дипломы, наградные грамоты.

— Вы готовы? — спросил врач на всякий случай. — Результат, я предупреждаю, может вас не обрадовать…

— Как суждено, так и будет, чего тянуть? Снимайте. Я вполне готова, доктор.

Рита почувствовала, как легкие небольшие руки, пахнущие чем-то приятным, уютным, окутали её голову облаком быстрых аккуратных движений — сматывая бинты, молодой хирург старался доставить ей по возможности меньше неприятных ощущений. Белая змейка на полу всё удлинялась, извиваясь, ложилась петлями; свет, попадающий в глаз, становился всё ярче — оборот за оборотом слой бинта истончался, пока, наконец, не была убрана последняя тонкая сеточка — Рита впервые за долгое время увидела окружающие предметы: стол, стул, небо в окне — сразу двумя глазами. Секунду-другую в поле зрения колыхалась лёгкая рябь, как на поверхности воды при небольшом ветре — всё казалось ярче и объемнее, чем обычно, Рите захотелось зажмуриться — будучи забинтованным, правый глаз немного отвык смотреть.

— Ну как? — доктор выглядел озабоченным.

Рита улыбнулась и слегка кивнула в знак того, что пока всё хорошо — переживания не грозят ей ни обмороком, ни шоком.

— Сейчас я дам вам зеркало.

Рита пыталась угадать результат по выражению лица врача, но оно было бесстрастным, правда, она заметила, что до снятия повязки он был спокоен, улыбался, а теперь в каждом его движении угадывалось тщательно скрываемое внутреннее напряжение.

— В конце концов, это всего лишь внешность, — сказала она со вздохом, принимая от него сверкающий круг в пластиковой оправе. Зажмурилась напоследок, и потом, быстро открыв глаза, она увидела себя.

— Не смертельно, — выпалила тут же, словно хотела подбодрить этим врача, не слишком довольного своей работой, ей вдруг стало жалко его, от неё не укрылось, как он весь вдруг побледнел — мальчик совсем, хрупкий, тонкорукий.

— Это всё, что можно было сделать, — пояснил он тихо, будто бы оправдываясь, — Искусственные мимические мышцы ещё окончательно не прижились, на это обычно требуется несколько лет, они могут не всегда слушаться…

Рита неотрывно смотрела в зеркало.

…Кожа на всей правой половине лица оставалась пока отёчной, красноватой, бугристой; в местах сращения пересаженных фрагментов сохранялись чуть выпуклые, белёсые шрамы. Можно было, конечно, продолжать надеяться, что всё это когда-нибудь заживёт, разгладится, засияет нежным румянцем, контур щеки вернёт себе прежнее изящество… Но Рита всю жизнь старалась избегать иллюзий. Чем дальше, тем горше в итоге разочарование реальностью. Врач теперь смотрел на неё с тихой грустью; вся поза его, от легкого наклона головы до скрещенных на животе рук, выражала смирение перед законами природы, которым он всё же, как ни старался, не смог оказать должного сопротивления. И Рите опять жалела его сильнее, чем саму себя.

— Я буду носить маску, — неожиданно сказала она, и улыбка неровно исказила её покалеченную щеку, — Серебряную, изготовленную по индивидуальному заказу. Поверьте, иногда это даже лучше, чем лицо, — Рита развернулась на стуле, взяла одну из рук хирурга, осторожно поднесла к губам и поцеловала, — Благодарю вас за ваши усилия. Я верю, что вы искренне пытались мне помочь.

— Ну что вы… что вы… — смутился парень.

Оставшись одна, она стала думать о маске — идея, пришедшая в голову совершенно случайно, показалась Рите весьма удачной и заслуживающей реализации. Она представила себе, как пойдёт в этой маске по улице — все будут смотреть на неё (она размышляла об этом с некоторой долей самолюбования) и гадать, отчего же такая молодая и красивая женщина предпочла спрятать своё лицо? Лучше, если маска будет закрывать его не полностью, а только ту половину, что пострадала от ожогов — в таком случае окружающие будут иметь общее представление о её лице, но загадка тем не менее останется… Рита взяла зеркальце и стала более подробно изучать шрамы, теперь уже без эмоций, а исключительно затем, чтобы понять, какой конфигурации нужно будет заказать маску — ей хотелось оставить наибольшую часть здоровой кожи открытой. Она нарисовала эскиз на бумаге. В некоторых местах можно даже сделать узор на металле ажурным, и пусть обязательно будет инкрустация. Искусственные бриллианты, желательно голубые или синие — любимые цвета Риты — вот здесь, здесь и там — с воодушевлённой поспешностью она поставила на бумаге несколько точек.

Принесли госпитальный обед — тарелку безвкусной похлёбки, несколько ломтей хлеба и картофельную запеканку. Всё это стояло, дымясь, на небольшом столе на колёсиках. Пока ела, Рита в шутку постаралась представить, как отреагировал бы Алан, вздумай она явиться к нему в маске. Вспомнилась их последняя встреча, примерно за год до сражения у Маймарова холма… Тогда обе половины Ритиного лица были ещё одинаково прекрасны; она, только-только получив повышение, с наивной восторженной гордостью носила на груди свою наградную ленту и щеголяла новенькой офицерской фуражкой… Конечно же, ей, молодой, полной жизнесозидающих сил природы, хотелось — да, да, тех самых, пресловутых, заслуженных героическими подвигами — нежных объятий… Почему именно Алан? Она сама не понимала, зачем тогда поехала, ведь между ними всё уже казалось ясным — его лицо, испуганное, виноватое, когда он принимал у неё из рук своего ребенка, было красноречивее любых оправданий — но Рита тем не менее поехала, её тянуло к этому мужчине, влекло несмотря ни на что.

Девочке было уже года четыре, она больше походила на отца, чем на мать, чернявая, живая, с большими блестящими глазами — дочь Алана первая выбежала навстречу с крылечка. Вслед за нею он вышел сам — в кухонном переднике, с руками белыми от муки, остановился в дверях, облокотившись на косяк плечом, оглядел двор — куда это так рванула девочка? — узнав Риту, застыдился, спрятал за спину руки, опустил глаза… И она отметила, что он по-прежнему удивительно хорош, только, пожалуй, даже ещё лучше, в таинственном ореоле принадлежности другой женщине, недоступный, а оттого ещё сильнее желанный.

Они поговорили на веранде. Хозяин дома, старик, какое-то время сидел с ними, доброжелательно щурился на Риту, играл с девочкой фигурками, вырезанными из фанеры. Потом он ушёл и будто бы ненамеренно увлек за собой ребёнка.

— Поедешь со мной? Так, как будто ничего не было? У меня сейчас есть деньги, чтобы купить дом. Будем жить потихоньку, растить дочь.

Алан склонил голову так, словно покорялся неведомой, но грозной судьбе, и тихо ответил:

— Не могу.

— Но почему? Всё забывается, время способно перемолоть и не такие воспоминания, как наши. Я готова простить тебя.

— Дело не в этом.

Алан поднял на Риту свои большие глаза — сочные глянцевые виноградины, озарённые черным сиянием ресниц.

— Я никогда не смогу быть совсем твоим теперь, я знаю, я чувствую, — он взволнованно перебирал завязки передника, который так и не снял, — нас будет всегда трое, — произнося это, Алан трогательно отвел взгляд, — я буду сравнивать тебя с нею, пусть несознательно, но этого не избежать; кто-то может так жить, любить снова, увлекая за собою в новые отношения толпы призраков бывших возлюбленных. Я не могу.

— Алан… — в вырвавшемся у неё вздохе было и восхищение его верностью, целомудрием, и сожаление о несбывшемся счастье. Этот юноша показался ей вдруг идеалом добродетели, настоящим сокровищем, какое не сыскать, даже обойдя земной шар вокруг несколько раз, едва ли не воплощением Пречистого. «Нимба у него над головой только не хватает,» — подумала она в приступе этого кощунственного преувеличения. К Алану как раз прибежала дочь и начала неловко вскарабкиваться на его колени.

— А она приезжает? — спросила Рита, намеренно не называя имени своей соперницы. Она с самого начала понимала, что Тати никогда не имела на Алана серьезных видов и просто играла с ним. Одно время эта мысль сводила Риту с ума, но постепенно она успокоилась, решив для себя, что любимый мужчина останется любимым даже взятый из чужой постели. Не всякая способна побороть гордыню, заглушить в своей душе лукавые её шепотки: «зачем тебе надкушенная слива, найдешь новую, свежее и сочнее», «тебе ли, с твоими геройскими звездами, подбирать объедки». Рите удалось убедить себя, что она, проявив благородство, простив Алана и приняв его, поруганного, снова, совершит подвиг духовный, более высокий, ценный и трудный, чем проведение рискованного боевого маневра или обнаружение секретной базы противника — подвиг более гуманный и созидательный, чем все те, что ей уже приходилось совершать…

— Нет… Она не приезжает. Исправно присылает, правда, всякую чепуху для девочки — платьица, заколки, тапочки, да всё по большей части не по размеру, она же не видела Энрику с рождения… Наш названный отец говорит, что она поступила со мной непорядочно, он не любит Тати и уверен, что она мною попользовалась и бросила, — Алан опустил взор, но лицо его при этом радостно просияло, окончательно убедив Риту в том, что шансов у неё никаких, — но я чувствую, что однажды она появится, хотя бы для того, чтобы взглянуть на дочь.

— Ей дали майора, — сообщила Рита, грустно покосившись на свой лейтенантский погон. Она была уверена, что выглядит глупо и жалко, но сил переживать по этому поводу не осталось, — я восхищаюсь ею как командиром.

Откуда ни возьмись, появилась дочка Алана — в продолжение разговора она то убегала куда-то, то возвращалась — девочка крепко обхватила ручонками Ритину ногу и, задрав голову, прошепелявила:

— Пап, сто, мама наканес присла?

Рита с жадной и какой-то горькой нежностью вгляделась в круглое запрокинутое личико. Чёрные кудряшки как пружинки глядели во все стороны, мелкие молочные зубки в приоткрытом ротике влажно блестели, большие тёмные глаза — глаза Алана — смотрели пытливо и радостно. Малышка безо всяких условий и колебаний уже готова была увидеть в пришедшей красивой высокой женщине свою мать и любить её.

Сейчас в больничной палате Рита предавалась воспоминаниям с грустным томлением в сердце; она рисовала в воображении свою будущую серебряную маску, невольно присваивая этой маске способность убеждать окружающий мир в том, что она, Рита Шустова, особенная, единственная в своём роде, достойная любви и восхищения… С тех самых пор, как она вручила Алану младенца, при ней покинувшего чрево Тати, ей стало казаться, что сколько бы человек ни совершал подвигов, какие бы огромные и важные дела он ни взваливал себе на плечи, всего этого может в конечном счёте оказаться недостаточно для того, чтобы заслужить счастье.

2

Пышные военные парады прочно вошли в общественную жизнь республики Новая Атлантида в тот период, когда среди населения стало лавинообразно нарастать недовольство затянувшейся войной на территории королевства Хармандон, что с каждым годом требовала всё больше ресурсов и при этом никак себя не оправдывала; разные страны поддерживали разных претенденток, рвущихся к власти, снабжая их деньгами, оружием и живой силой, каждая претендентка, естественно, обещала своим щедрым спонсорам нефть, которая ей пока не принадлежала; силы были приблизительно равны, и противостояние продолжалось безо всякой надежды на его завершение; на территории королевства бесчинствовали военные преступники, террористические группировки хозяйничали в мирных городах, временное правительство, сформированное после убийства крон-принцессы Оливии, существовало лишь формально и никак не могло повлиять на положение дел.

Приглашения поучаствовать в ежегодном военном параде высылались заранее тем, кто в течение года либо получал боевые награды, либо удостаивался особых рекомендаций командования, благодарностей, грамот за различные заслуги: за тщательное поддержание порядка в частях, за отличную дисциплину или общественную работу. Майор Казарова ещё ни разу не удостаивалась подобной чести и втайне сильно переживала по этому поводу. Уж кто-кто, а она в белоснежном парадном мундире с золотыми нашивками, в шелковых перчатках и высоких сверкающих сапогах выглядела бы просто ослепительно! Нарочно Тати не искала способов попасть в поле зрения властей и оказаться в парадных расчетах, ей подвернулся счастливый случай, а правильно пользоваться ими она училась с раннего детства, с тех самых пор, как поняла, что единственная ценность в этом мире — высокое положение, и если в этом положении оказываешься, совершенно уже перестает быть важным, какой ценой это было достигнуто. На одном из соседних фронтов диверсантами была дерзко убита командующая, и Тати, быстренько оценив ситуацию, по горячим следам, покуда значительная часть офицерского состава находилась в растерянности, отправила письмо в генеральный штаб, в котором изъявила горячее желание заменить покойную. Она подробно описала текущее положение дел на фронтах и убедительно обосновала, почему именно ей стоит передать командование частью, которой командовала убитая. Часть контролировала более обширный и сложный участок фронта, убитая находилась в звании подполковника, имела несколько наград и значительный боевой опыт, но Тати была уверена, что справится, она никогда не сомневалась в себе. С малолетства Тати отчего-то чувствовала в своих тонких ручонках силу гнуть стальные прутья, и хотя эти ручонки, очевидно, не могли их гнуть, Тати продолжала верить, и при этом никак не могла свою слепую веру в себя объяснить. Она всегда брала самый большой камень, чтобы кидать в цель, и верила, что добросит, а если не добрасывала, то просто брала другой… Она просила у учителей самые сложные задачи и решала их, а если не могла решить, то просто писала, как Всемудрая на душу положит, убеждая себя, что это и есть правильное решение. Школу Тати закончила с отличием, военное училище тоже, успехи подкрепляли её веру в себя, и вера росла вместе с нею; в генеральном штабе, вероятно, не стали особо разбираться, а, может, купились на непоколебимую уверенность, которую излучало письмо Тати — назначение было утверждено, и майор Казарова, оставив командовать Зубову, устремилась на другой фронт. Приглашения на парад к тому моменту были уже высланы, одно из них как раз предназначалось убитой, и вместе с новым назначением Тати нечаянно получила свой вожделенный пропуск в блистающий мир медных труб, золотых эполет и слепящих белизной шелковых перчаток…

Парад транслировали по основным телевизионным каналам республики Новая Атлантида. Некоторые из них можно было смотреть и на территории королевства Хармандон. Названный отец Алана иногда просил его пересказать, что говорят о ходе войны, он не знал атлантийского языка, а собственное хармандонское телевидение из-за военных действий вещало с перебоями, то террористы захватывали студии, чтобы предъявлять очередные ультиматумы, то военные роботы взрывали антенны, и вместо эфира люди очень часто видели экран с беспорядочным мельканием черно-белых точек.

— Сегодня показывают парад, — сообщил Алан своему названному отцу.

Тот, кряхтя, поднялся с одного кресла, чтобы пересесть на другое, поближе к старенькому телевизору. Прибежала Энрика, чтобы устроиться на коленях у «дедуски».

— Что ж, поглядим, — проскрипел старик, — какие машины для истребления людей нынче придумали. Любят они этим хвастать…

Алан, вытирая посуду, краем глаза тоже поглядывал на экран. Красиво же…

Безоблачный летний полдень — центральная площадь Атлантсбурга заполнена людьми, люди облачены в нарядную военную форму, они двигаются слаженно и четко; звонкие чеканные звуки марша улетают в ясное синее небо… Когда смотришь на парад, война представляется торжественной, величественной, прекрасной, а не страшной и уродливой; праздником, а не бедой… Зрелище парада способно внушить ту самую жертвенную гордость своей страной, неся которую в сердце, легко умереть в бою.

Золотые нашивки героев сверкают на солнце, гремит музыка.

Алан стоял в дверях комнаты с тарелкой в руке, по которой на ощупь возил кухонным полотенцем. Глядя на белоснежные перчатки офицеров, он думал, что зря они такие светлые, яркие, ведь воевать в них никак невозможно, сразу же будут заметны на этой ангельски чистой ткани и грязь, и кровь… Он уже знал, что такое война, знал не понаслышке, он видел её, она подошла к самому порогу его дома, и пышность парада уже никогда не смогла бы обольстить его.

Солнечные блики на медных трубах. Солнечные эполеты. Гладкая эмаль неба. Внезапно в этом торжественном сиянии воинской славы мелькнуло знакомое лицо. Камера сначала выделила его среди прочих, обозначив фокусом, затем приблизила, увеличив до размеров экрана.

Алан застыл. Полотенце прекратило свои уже давно бессмысленные круговые движения по сухой тарелке.

Всеблагая и её ангелисы! Никогда ещё Тати не казалась ему такой прекрасной, как в тот миг — он впервые видел свою возлюбленную в бумажно-белой парадной форме, которая и в самом деле изумительно шла ей — кудри молодой женщины струйками золотого меда строптиво выбегали из под фуражки с массивным сверкающим гербом — оттенки лица казались ещё нежнее, свежее, неукротимо разгоралось тёмное пламя глаз — она была такая вся, и такой Алану суждено было запомнить её навеки — золото и нефть, мёд и дёготь на ослепительно белом…

— Энрика! — воскликнул он в исступленном восторге, — смотри скорее! Это — твоя мама!

Девочка соскочила с дедовых коленей и подбежала к экрану, чтобы рассмотреть получше.

Майора Казарову показывали долго — камера тоже как будто любовалась ею, и немудрено: быть доблестным командиром и при этом настолько красивой женщиной — это какой-то особый редкий удивительный знак судьбы…

На Энрику зрелище произвело неизгладимое впечатление. Она замерла напротив экрана, подойдя очень близко к нему и почти полностью заслонив его от отца и дедушки.

— Моя мама гелой… — произнесла она с безграничным обожанием, медленно, на выдохе, обернувшись к ним, но продолжая загораживать телевизор, — Знатит я тозе буду гелоем, когда выласту…

И Алан, взглянув в тот миг на дочь, впервые осознал, насколько сильно она всё же похожа на свою мать — всей сутью, в то время как от него Энрике досталась лишь внешность — молодой отец заметил в глазах девочки первые искры того негасимого дерзкого пламени намерения, с которым Тати Казарова брала от жизни всё, что хотела. Энрика смотрела на него взглядом своей матери. Она отражала мать как маленькое зеркальце. Именно так горели глаза Тати той ночью, когда Алан воровал сливы, и она поймала его за руку, и взяла, просто и смело, не сомневаясь, как срывают с ветки плод…

— Конечно, ты будешь героем, — прошептал Алан, приседая перед дочкой на корточки и обнимая её; его любовь к девочке стала ещё сильнее теперь, потому что окончательно соединилась, слилась в его сердце с любовью к Тати, с этого дня он не просто верил, он убедился: Энрика — часть Тати, её новое воплощение, и даже если эта женщина больше никогда не будет с ним, он успел заполучить себе бесценную память о ней.

3

Майор Казарова не считала себя любимицей удачи, не возносила хвалы никаким богам за свои достижения и, вероятнее всего, оказывалась правой в такой оценке роли случая в своей судьбе — её продвижение по службе было закономерным, оно являлось естественным следствием её спокойного и упорного желания продвинуться, умения угождать вышестоящим — Тати принимала свои успехи как должное, лавровые венки, которые ждали её повсюду, она надевала уверенно, с сознанием справедливости их присвоения, как без шального головокружения, так и без проистекающего из скромности сознания, что победа во многих случаях есть лишь сумма многих независимых и непредсказуемых факторов.

Теперь перед Тати стояла задача сделать удачную партию, и здесь она так же вознамерилась действовать с холодной головой. Как и на службе, в матримониальных делах с её точки зрения (Тати уверовала в это свято) требовалось просто угадывать нужных людей, умело использовать их, вести себя определённым образом, составляя о себе выгодное мнение… Она не сомневалась — несколько миллионов атлантиков приданого уже ждут, чтобы своим вожделенным блеском украсить её корону самовластной хозяйки жизни.

Единственным, что омрачало иногда ясное чело Тати, были мысли об Алане, который, она знала, ждал её в небольшой горной деревушке, ждал, не надеясь и не ропща, растил дочь — его объятия всегда оставались открытыми для неё, как двери родного дома — и когда Тати поняла, что так будет и впредь, каждое воспоминание об этом мужчине стало отзываться грустным эхом.

Она осмелилась появиться, лишь когда дочери исполнилось четыре года. Алан, вероятно, уже не чаял когда-нибудь увидеть её снова — изумлённая радость была написана на его лице, когда он, сидя на крылечке, поднял голову от вязания и узнал её. Привычка Тати в любой ситуации чувствовать себя уверенной и правой, некстати изменила ей, уступив место смущению, когда она встретилась с Аланом взглядом. Тати сразу заметила, как он повзрослел; на смуглой груди его, видневшейся в глубоком треугольном вырезе просторной крестьянской рубахи, кучерявились, обозначая силу его природной мужественности, нежные волоски. Он живо вскочил, оставив на деревянных ступеньках недовязанный голубой носочек со спицами, взбежал на крыльцо, наскоро собрал на стол и пригласил долгожданную гостью на веранду.

Близнецы подросли, они бегали по двору, по очереди качали маленькую племянницу на веревочных качелях. В их тонких вытянувшихся телах, тёмных от солнца, уже появилась грациозная стремительность подрастающих мужчин. Тати видела, с какой гордостью временами посматривает на них Алан, ласково любуясь, каким тайным участием и заботой овевает каждого из братьев его взгляд. Старый хозяин сидел тут же, разглядывая молодую женщину с выражением неодобрительного любопытства, и мрачно качал головой, будто бы говоря «хороша, ничего не скажешь, только вот совести ни на грош». Тати это примечала и краснела. Ей казалось, что этот человек видит её насквозь, что все её наглые вероломные мысли оказываются перед ним обнажены: об удачном браке, богатстве, блистательных кутежах ­– почему-то здесь, в деревне, рядом со скромными и работящими людьми подобные мысли казались Тати мерзкими, но потом, вдали от простых радостей крестьянского быта, это ощущение проходило, и, возвращаясь в лоно света, она снова чувствовала правоту своих притязаний на «красивую жизнь». Тати где-то слышала или читала, что совесть приходит на выручку заблудшим душам, она даёт знать о себе тихим звоночком там, где важно не сделать ошибку, и потому взгляд старика был ей особенно неприятен — слишком уж её желания шли вразрез со сдержанными намёками этой самой совести.

Попив дымящегося отвара из широкого плоского, как черепаха, глиняного чайника, старик поднялся и ушёл в дом. Тати постаралась не выдать своего облегчения. Дочь возилась на дощатом полу веранды, словно маленькая собачка; иногда она забиралась на отца, чтобы выпросить у него сушку или пряник. Они сидели долго, пока за горами, словно в глиняной чаше, таяли нежные отблески заката, говорили на общие темы; никто не произнёс ни слова об их общем будущем, они не касались этого вообще, словно боялись обжечься, отчего разговор выглядел несколько принуждённым. Потом Алан отправился укладывать девочку, и по его лицу, засиявшему тихим, но жарким светом, что разгорался с каждой минутой всё сильнее, Тати поняла: неистощимая сокровищница его тела сейчас для неё приоткрылась, ей нужно только осмелиться протянуть руки и взять столько, сколько она сможет унести…

Ждали, когда уснут близнецы, и чутко задремлет на своей лежанке старик — сон пожилого человека подобен маленькой лодке, лёгкий ветерок, и вот он уже покачнулся, понесло его, стронуло с места…

Стемнело, крупные южные звёзды рассыпались по небосклону, двор накрыла мягкая душная мгла, садовые деревья застыли в ней — объемные, пышные, зыбкие, словно чёрные облака. В остывающей печи виднелись дотлевающие угольки — тусклые, тёмно-бордовые — изредка, от воздушных потоков, они зажигались ярче — по ним пробегала быстрая чувственная волна переливов цвета, пламя расцветало и тут же вяло, как прихотливый цветок.

Тати и Алан продолжали сидеть друг напротив друга за чашками давно холодного чая. Как и прежде, ни словом, ни жестом он не намекал ей на возможность близости — лишь призывное сияние его лица и прекрасного тела под тонкой рубашкой говорило о его желаниях. И Тати поддалась неизъяснимому очарованию этой стыдливой пылкости, не предлагающей себя, затаившейся, освещающей Алана изнутри ровным и тёплым светом, потянулась вперёд и накрыла его руки, лежащие на столе, своими, глубоко вдохнула, предчувствуя блаженство и, привстав, приблизила к нему лицо для поцелуя.

Откуда-то прилетел и упал на скатерть пожелтевший лист, один единственный, летний. Природа неумолима в своём движении, и, повинуясь её законам, едва расцветшее уже начинает увядать.

Алан протянул руку и выключил маленькую лампочку, что освещала веранду, — точно избавился от ненужного свидетеля. Могучий океан темноты и ночной шепчущей тишины поглотил тела, доверчиво брошенные на узенькую кушетку. И по тому, как неутолимо страстны и вместе с тем глубоко нежны, благоговейно робки оказались ласки Алана, Тати заподозрила, что он так и не знал никого кроме неё, она спросила его об этом, понимая, что спрашивает из одного только самодовольства сердцеедки, ей никогда не пришло бы в голову ревновать, Алан не был ей нужен — а он сразу же признался, когда она спросила, даже как будто удивившись её сомнению; он притаил свою черноволосую голову у неё на груди, полежал так в молчании, слушая, как бьются их сердца, и подтвердил — да, она у него единственная женщина — подтвердил, не видя смысла из гордости таить о неё свою верность. Тщеславие Тати, конечно, приятно подогревала мысль, что он не позволял никому прикасаться к себе так долго — юный мужчина в самом своём расцвете, полный жизненных соков точно поле на макушке лета — она была биологически несообразна, эта его неприступность, она имела духовную природу и потому возвышала Алана в глазах Тати, возносила его на недостижимую нравственную высоту, вместе с тем вызывая далёкий тоскливый отклик совести — рядом с чистым высокодуховным существом людям сильнее бросаются в глаза собственные недостатки. Потому Тати, немного поразмыслив, решила, что Алану, вероятно, просто не представилось случая одарить своей благосклонностью кого-либо еще.

Этим выводом её сознание несколько скруглило первую остроту восприятия, позволив ей прежнюю лёгкость отношения к Алану, хотя был, надо признать, момент, когда, залюбовавшись его серьезными тёмными глазами и думая о том, как удивительно цельна и честна его душа, Тати готова была даже признать себя влюблённой в него и предложить свою руку…

Утром, когда она уехала, по неудержимому сиянию счастья на лице Алана, старик хозяин обо всем догадался, вздохнул и сказал ему с незлобивой грустной отеческой укоризной:

— Да не надеялся бы ты на неё, она точно ветер в поле, пролетел, натряс пыли — и нет его. Пока не поздно, подумай о себе, та, другая, высокая, коротко стриженая, что была здесь в прошлом месяце, она и порядочнее, и любит по-настоящему… Это ведь заметно сразу: как она на тебя смотрела, пока ты не мог видеть!..

4

После сражения у Маймарова холма, в котором погибло живой силы больше, чем во всей остальной хармандонской войне с самого её начала, было объявлено перемирие; все понимали, что это — жалкая временная мера, которая лишь позволит немного отдохнуть противоборствующим сторонам, поднакопить сил для новой схватки, вероятно, ещё более кровавой. Временное правительство предприняло попытку наладить конструктивный диалог с представителями различных политических сил сложившегося общества — устроило открытую Встречу делегатов в столице королевства — Хорманшере. По центральному телевидению было объявлено, что в день проведения Встречи властями не будет осуществляться преследование лиц, считающихся преступниками; приглашенные делегаты могут чувствовать себя в полной безопасности — ведь цель встречи — стабилизация обстановки в стране и совместный поиск компромиссных решений.

После окончания официальной части мероприятия на средства Международного Миротворческого Фонда в Большом Дворце Съездов для делегатов планировалось устроить благотворительный бал. Этот бал должен был собрать как всех самых знатных и влиятельных людей королевства, так и представителей других стран, имеющих какое-либо отношение к военному конфликту; были приглашены хармандонские аристократки, претендующие на власть, послы, эксперты по международным делам, правозащитники, миротворцы и журналисты; предполагалось проведение для гостей викторин, квестов, сбор пожертвований на восстановление пострадавших после войны городов и, конечно же, танцы…

Главный зал Большого Дворца Съездов площадью в 1500 квадратных метров специально к этому мероприятию украсили цветами, бумажными фонариками и гирляндами воздушных шаров… Всюду висели плакаты, баннеры с лозунгами, призывающими закончить изнурительную и бессмысленную войну, сложить оружие, объявить все существующие вооруженные группировки вне закона, изменить тип государственного устройства Хармандона, выделить политические партии и методом всенародного голосования избрать Президента — лидера свободной демократической республики… На мониторах, расставленных по всему Дворцу Съездов, мелькали кадры из документальных фильмов, посвященных наиболее кровопролитным военным конфликтам в истории. Между фотографиями разрушенных домов, фонтанов земли, вырывающихся из воронок, разодранных бомбами на куски людей, горящей техники и падающих самолетов показывали великолепные горы, тихие долины, пёстрые от цветущих тюльпанов, полноводные реки, спокойно несущие свои воды. Бегущая строка призывала всех, кому не лень было её читать, к миру и согласию.

Хорманшер раскинулся в просторной океанской бухте, пересеченной несколькими песчаными косами. Косы были застроены отелями, прямо со ступеней которых можно было нырять в прозрачную светло-голубую воду, небоскребами деловых центров и многоярусными парками развлечений. Косы соединялись друг с другом живописными мостами для поездов метро и для автомобилей — Хорманшер считался одной из самых красивых и дорогих столиц нового мира, в то время как уже в нескольких километрах от центра города начинались районы бедноты — глиняные и соломенные лачуги жались друг к другу тесно, как ягоды облепихи, по витым тропинками почерневшая на солнце местная голь ездила на велосипедах и мулах. Остальные крупные поселения в королевстве Хармандон тоже не блистали бесчисленными бриллиантами облицованных стеклом небоскребов — в Хорманшере жила знать, элита, владеющая остатками всей земной нефти, и потому этот город ослеплял роскошью, изрядную лепту в его богатство вносил и туризм — сюда приезжали просто поглазеть.

Такой изысканной архитектуры, как в Хорманшере, не было больше нигде. Семейства харамандонских аристократов соревновались между собой, спонсируя строительство самых невероятных небоскребов, какие только можно выдумать. Здесь можно было увидеть небоскреб в виде двойной спирали, похожий на гигантскую молекулу ДНК, наклонный небоскреб, небоскреб-пирамиду, комплекс небоскребов «костер»: каждое из этих сооружений напоминало язык пламени, изогнутый и заостренный сверху; небоскреб «радугу» с двумя фундаментами, нависающий над более низкими зданиями дугой, торговый комплекс «орхидея», отделанный перламутровым стеклом и с высоты напоминающий исполинский хищный цветок…

Тати Казаровой посчастливилось полюбоваться городом с вертолета. Она прибыла в Хорманшер в составе миротворческой делегации от республики Новая Атлантида. Любуясь в иллюминатор нефтяной столицей мира, Тати мысленно сравнивала её с родным Атлантсбургом, растущим в ширину, а не ввысь, пленяющим не дерзким кичем новизны, а тонким нежным духом старины, мраморными колоннадами, тенистыми парками, мощеными пешеходными улочками… Как же долго она живет вдали от дома!

Вертолетная площадка располагалась на крыше здания, и Тати, прибывшей задолго до начала мероприятия, посоветовали полюбоваться коралловыми рифами, посетив подводную галерею Дворца, что находилась в цокольном этаже; здесь, прильнув к сверхпрочному стеклу, можно было наблюдать таинственную жизнь океана…

Перед глазами Тати неторопливо проплывали медузы, похожие на дам в старинных подвенечных нарядах; косяки малюсеньких рыбок, остреньких, как стрелки, блестящих, как обрезки фольги, застывали около стекла, но стоило Тати пошевелиться — они тут же стремительно уносились вдаль — как не бывало. На дне залива повсюду стояли дорогостоящие очистные сооружения, чтобы флора и фауна тропических морей чувствовала себя комфортно — хорманшерцы очень гордились своим лагунами, кристально прозрачными, полными прихотливых крабов, величественных осьминогов и диковинных рыб.

Прогулявшись по стеклянной галерее, со всех сторон окруженной водой, и вдоволь наглядевшись на чудеса, Тати поднялась наверх.

Парадная лестница Большого Дворца Съездов спускалась прямо в залив, ступени в прозрачной бирюзовой воде были видны все до единой, стайки мелких сверкающих рыбешек сновали в глубине; гордо возвышались в самом низу лестницы шикарные кораллы, как дворцы подводных царей — властители земные и морские соседствовали в этом уголке мира. Крупные медлительные крабы ползали по затопленным ступеням.

Изящные туфельки на невысоких тонких каблучках звонко постукивали по мрамору, пока Тати спускалась к воде. Впервые за очень долгое время она облачилась в платье, длинное, чёрное, с глубоким вырезом на спине — на фоне строгого сдержанного сияния ткани, светлая матовая кожа и медовые струйки волос, сбегающие по плечам, казались ослепительно яркими. То был подлинный расцвет её красоты — уже не юной, озарённой пламенем чувственного опыта, зрелой женской красоты — и Тати понимала это о себе, как понимала и ценность своих достижений на службе, и с наслаждением она прозревала в эту благодатную пору своей жизни ширь будущих возможностей, как молодая богиня, ещё не всесильная, но набирающая могущество, она не шла, она несла себя, и вызывала невольное восхищение своей уверенной устремлённостью ввысь…

В королевстве Хармандон начиналась осень, вечер обещал быть ясным, горячим, сухим, но не душным, открытые плечи Тати без всякого на то позволения гладил невесомыми ладонями бриз.

Приглашенные прибывали на легких катерах, на яхтах или на лодках, небольшая плавучая пристань мягко покачивалась на волнах, когда гостьи, подавая руки юношам, попадали с кораблей на бал…

Тати вместе с другими делегатами прилетела во Дворец Съездов из шикарного отеля, название которого, труднопроизносимое и не слишком благозвучное для непривычного человека, переводилось с хармандонского на атлантийский как «хрустальная роза». С первого дня пребывания делегации в королевстве Хармандон к ней была прикреплена сотрудница министерства иностранных дел, в обязанности которой входило переводить все деловые беседы делегатов, проводить для них познавательные экскурсии, а также консультировать их по общим вопросам касательно норм поведения в хармандонском обществе, традиций и обычаев.

Тати в первый же вечер предприняла попытку поближе сойтись с этой женщиной, предположив, что подобное знакомство может оказаться полезным. Она осаждала Дарину шай Мармаг, так представилась хармандонка, вопросами про многомужество, про естественное рождение детей и про юношей с покрытым лицом — Дарина с великодушным терпением и учтивой улыбкой выслушала эти типичные для туристов вопросы, ответы на которые у неё, вынужденной регулярно общаться с иностранцами, уже успели навязнуть в зубах. Она сносно говорила по-атлантийски, правда, с крепким акцентом и путалась нередко в падежах и лицах, но поражала уровнем общей эрудиции и осведомленностью в области традиций и обычаев, принятых на родине прибывших гостей. Дарина демонстрировала фактические познания в истории Новой Атлантиды даже, пожалуй, большие, чем сама Тати, и это не могло не вызывать уважения. Подробно рассказывать о себе переводчица не стала, упомянула только, что она является представительницей древнего дворянского рода, и Тати было очень неловко говорить Дарине «ты», как этого требовали обычаи королевства Хармадон; обращение на «вы» здесь было принято только по отношению к мужчинам, состоящим в браке… И все поголовно, даже члены королевской семьи, партнеры по бизнесу и высшие государственные чины говорили друг другу только «ты»…

— Как же вы показываете уважение друг к другу? Мы говорим «вы», чтобы подчеркнуть почтение к человеку.

— У нас каждый знайт свой место. Мужчинам говорить «вы» потому что они прекрасны и источник вдохновений. А женщинам говорить по их ранг. У нас классовый общество. У всех аристократов к фамилии надо прибавлять «шай», «шай» значить «небесная», забудешь прибавить — обида делать! Большое обида. Оскро-бление!

Тати спустилась пониже, чтобы лучше видеть выходящих из катеров — лёгкое волнение не отбило у неё любопытства к прибывающей публике, Дарина просила ни с кем не контактировать в её отсутствие, и Тати даже радовало, что пока не требовалось никому кивать и улыбаться, а можно было просто стоять, приняв гордый и независимый вид, положив локти на широкие каменные перила лестницы; притворяться, что смотришь вдаль, и между тем воровато, краешком глаза рассматривать гостей.

…Вдруг молодая женщина заметила нечто, поразившее её сразу, завладевшее, как порыв ветра — полотнищем юбки или распущенными волосами, сразу всеми её чувствами, обострившимися в один момент до предела. Ей даже показалось, будто бы сочнее, громче сделались вокруг неё все цвета и звуки — так бывает на начальной стадии алкогольного опьянения — мир словно усиливает контрастность, резкость, приобретает дополнительные измерения.

Из каюты роскошного катера-лимузина вышла сначала девушка-лакей, очень стройная, подтянутая, в алой ливрее с золотым галуном и в белых шелковых перчатках. Она придержала дверцу, и из мягкой темноты уютных недр каюты появилась сперва молодая брюнетка, очень яркая, точно густой тушью нарисованная на тусклых обоях реальности, черноглазая, с беспощадно красными губами, а затем — юноша, по-детски ещё хрупкий, едва вошедший в возраст, в традиционной свободной цветастой рубахе и шароварах, подпоясанных широким поясом. На голове у него была накидка из какой-то диковинной ткани, лёгкой и совсем немного прозрачной, позволяющей увидеть сквозь неё лишь смутные очертания и слабое свечение цвета кожи — ложась мягкими кремовыми складками, ткань скрывала всё лицо юноши, оставляя доступными жадным взорам одни только глаза — но и этого оказалось вполне достаточно, чтобы пленить Тати мгновенно и навсегда — они цвели на лице словно две чёрные хризантемы, эти загадочные мужские глаза, они поражали своим неистовым буйным цветением, в котором как бы содержалось пленительное обещание, что всё остальное, пока скрытое, окажется таким же прекрасным…

Яркая брюнетка, перепрыгнув с борта катера на пристань, подала юноше руку — он послушно прыгнул вслед за нею, и они начали подъем по лестнице. Брюнетка вела его, привычно, и, как показалось Тати, демонстративно властно, будто окончательно утверждая этим своё неоспоримое право обладания. Поднимаясь, они подошли уже довольно близко; Тати, хотя и понимала, что начинает выходить за грани приличий, продолжала смотреть на них, а юноша, кажется, это заметил. Проходя мимо, он слегка повернул свою ловко замотанную дивной тканью головку — какое изящное движение, о, Всеблагая! — и два прелестных чёрных цветка — Тати почувствовала — распустились в тот миг именно для неё. Он тут же отвернулся, правда, и закивал чему-то, что говорила ему по-хармандонски с выражением резкой серьёзности на лице брюнетка, но Тати радостно встрепенулась, ободренная этим взглядом, как голодная птица единственной крошкой. Он посмотрел на меня, посмотрел! — пело в ней, и выждав паузу, она бодро побежала следом вверх по лестнице.

— Ты куда идёт, госпожа Тати, без мена? — остановила её возле входа во Дворец Дарина шай Мармаг. — Я просит тебе ждать, сложно говорить, чтоб не обидеть наши люди. Надо знать, как правильно.

Рядом с Дариной стояли, застенчиво спрятав руки за спины, другие атлантийки из миротворческой делегации.

Тати замялась, она ощутила себя застигнутой врасплох, её теперешний восторг казался ей переживанием необычайно интимным, словно даже прикосновение чужой мысли к этому восторгу могло его как-то обесценить или осквернить. И она усилием воли притушила в себе его сияние.

— Прости, госпожа шай Мармаг, я смотрела на рыб и кораллы, здесь очень красиво, — сказала Тати, обреченно скривив светскую улыбку.

— Да, конечно, я рада, что ты любит наше море, — переводчица расцвела от похвалы, адресованной её городу, её стране, и потому в определенном смысле и ей самой; Тати уже не первый раз замечала, что хармандонцам свойственна болезненная гордость за родину.

Дружеским ласковым жестом ухватив её под локоть, Дарина уже уверенно вела Тати по направлению к высоким дверям Дворца — многие иностранцы находят поразительным сочетание в хармандонцах их фанатичного целомудрия и некоторой бесцеремонности в отношении прикосновений: хармандонцу, например, ничего не стоит заключить в объятия практически незнакомого человека, и в то же время ни одна хармандонская женщина, и, тем более ни один хармандонский мужчина, не станет обсуждать свою личную жизнь даже с близкими друзьями.

Тати, всё ещё озаренная торжественной благодатью её впечатления, чувствовала себя смутно и зыбко, точно во сне. Перед её глазами мелькали дисплеи, баннеры, разноцветные шары и нарядные люди — но даже в этой громокипящей толпе, тем более в ней, Тати продолжала ощущать своё уединение внутри себя, и с наслаждением перебирать простывающие уже угольки пережитого восторга. Она послушно кивала и улыбалась тем, на кого осторожно указывала ей Дарина, и оттого, что она была совершенно отстранена и не пыталась понравиться, Тати нравилась всем этим людям. Они находили её рассеянно оброненные остроты очаровательными, а медлительную блуждающую улыбку размышления приписывали тонкому мастерству держать себя в свете. Она же просто искала глазами того юношу, что так поразил её, и старалась сделать лёгкую тревожность поиска не слишком заметной для окружающих.

Атлантийская делегация во главе с Дариной, неспешно дрейфовала, точно катер с выключенным мотором, от одной группы гостей мероприятия к другой; произнося, как ей полагалось, ничего не значащие фразы о важности мира во всем мире, Тати бросала лёгкие, будто бы праздные взгляды по сторонам, пока, наконец, удача не улыбнулась ей.

…Он стоял в обществе теперь уже двух пронзительно ярких брюнеток и осторожно держал за хрупкую прохладную ножку бокал с минеральной водой, иногда поднося его к губам, не столько, вероятно, для утоления жажды, сколько ради самого движения, изумительно грациозного — в одной руке у него был бокал, а другой он бережно придерживал лёгкую ткань, откинутую с лица. Брюнетки пили шампанское.

— А это кто? — спросила Тати у Дарины, умело замаскировав свой интерес за легковесностью тона.

— Знатные госпожи. Они состоят в совиет директоров «ОйлРемайнс», самый болшой на сегодняшний день нефть добывающий компания мира, — почтительным шепотом сообщила переводчица, — они словно небожители здесь, ни у кого больше нет такой капитал, это особый каста, нельзя даже приветствовать они, если не располагаешь два-три свободный миллион золотых тиар…

Тати не слишком поняла последнюю фразу Дарины, но решила не заострять внимание.

— И мальчик?

— Кузьма шай Асурджанбэй, в народе его называть «нефтяной принц», он сын для госпожа Зарина, она стоять сюда ближе, и жених для госпожа Селия, она стоять с ним рядом, — Дарина покосилась на Тати почти испуганно. — Нет, ты не гляди так сильно в та сторона! Они может заметить.

— Разве ты не представишь им нашу делегацию? — Тати откровенно недоумевала.

По лицу Дарины проскользнуло сильное изумление, словно ей предложили взлететь, махая руками; справившись с собой, она внимательно посмотрела на Тати и извиняющимся тоном произнесла:

— Это нет. Совсем невозможно! Их общество не все могут претендовать, мы здесь все понимать, наш менталитет, нам кажется такой простой вещь, госпожа Тати, но я не знаю, как объяснить человекам из ваша страна, это примерно как они боги, а мы смертные, понимаешь?..

Майора Казарову не слишком устроило объяснение Дарины, хотя, разумеется, она знала, что в высшем обществе действительно существуют различные ступени, и подняться можно только до некоторого предела, строго определённого родовитостью и достатком, но впервые она столкнулась с этим так резко и обидно — осознание того, что прекрасный юноша в кремовой накидке обречён навсегда остаться для неё лишь неосязаемой грёзой, акварельно расплывчатой в неверном зеркале памяти, оказалось горше неожиданной пощёчины. Тати не могла вынести тяжести этого незаслуженного, непонятно по какому праву вынесенного приговора.

Внутри у неё что-то дрогнуло в этот момент, и если прежде решающее значение для неё имело мнение людей, от которых может зависеть её будущность, то теперь этот отлаженный механизм мелкого тщеславия cломался, внезапно выпустив на волю истинную гордость личности, сознающей свою самостоятельную ценность, изначальную, отдельную от всего привнесённого обществом, и вместе с тем сознающей ценность других, каждого в отдельности, и потому сознающей равенство себя с ними. Но сейчас это мудрое, в общем-то, измышление о ценности личности как таковой сыграло с Тати злую шутку, ибо оказалось неуместным среди закостенелых ценностей света, давно отвыкшего мыслить категориями гуманизма, и взвешивающего всё на универсальных весах благосостояния.

Дарина тем временем ненавязчиво увлекала делегацию в другую часть залы, и Тати, покоряясь воле обстоятельств, внешне оставалась совершенно спокойной, она продолжала шутить и смеяться, но внутри у неё неудержимо разгорался самый настоящий пожар, его можно было бы притушить, наверное, если бы Дарина своим преувеличенным почтением так резко не провела границу между ними и Кузьмой шай Асурджанбэй, но это случилось, и давнее подспудное желание Тати царить или хотя бы дотянуться до чего-то, достойного царей, воплотилось вдруг в новой страсти. «Я докажу всем, что никакие они не боги; а если даже и боги, то что мешает мне занять своё законное место среди них?»

Дарина с гордостью представляла майора Казарову своим светским знакомым, а те, напоказ или подлинно польщённые, в свою очередь предлагали ей тонкие запястья своих застенчивых высокородных сыновей с замотанными лицами для томных струящихся танцев. Тати же с неугасающей внимательной улыбкой расточала этим юношам афористичные комплименты, вела их танцевать, услужливо приносила им минеральную воду, шампанское, фрукты, и, умело пользуясь своими перемещениями по бальной зале, искала глазами и иногда находила Кузьму шай Асурджанбэй, который стоял, как и прежде, в обществе двух своих грозных брюнеток, словно под стражей, стоял, неизменно красиво держа осанку и сверкающий бокал в нежной руке, высунувшейся робко, как пленительно-зрелый плод из густой листвы из широкого цветастого рукава рубахи.

Тати Казарова заметила, что Кузьма в продолжение вечера несколько раз на неё взглянул, ощутив, видимо, её интерес, но взглянул как-то нерешительно, боязливо, совершенно несоответственно своему высокому положению — эти быстрые и осторожные приливы внимания юноши, готовые в любой момент отхлынуть, прикоснулись к ней, словно тёплая морская вода к прибрежному камню — она как будто почувствовала одобрение своим притязаниям во встречных взглядах Кузьмы и ещё больше осмелела. Но выработанное с детства светское чутьё подсказывало ей, что какие-либо решительные действия сейчас неприемлемы — пригласить юного шай Асурджанбэй танцевать — это скандал, он не поведёт ни к чему, кроме презрительных смешков в спину и бесповоротного падения в глазах публики — один раз подпрыгнуть, дёрнуть бога за бороду и убежать — совсем не то, что подняться на недостижимую высоту и встать рядом с ним. Нужно затаиться, терпеливо ждать, пока интерес Кузьмы не перерастёт из простого любопытства в нечто большее — и тогда уже он сам сбросит ей со своей неприступной башни тоненькую лесенку — пришлёт записку, сладко пахнущую эфирным маслом, кокетливо засмеётся через плечо проходя мимо, как бы давая знать, что дальнейшие ухаживания приветствуются…

Тати также заметила, что ни разу за вечер Кузьма не танцевал ни с одной девушкой, это было странно, ведь всех остальных молодых людей, даже совсем невзрачных, приглашали наперебой — отчего же его, такого звездоокого, обошли этим принятым в свете жестом галантного восхищения?

Улучив момент, Тати спросила об этом Дарину. Та взглянула на неё с преувеличенным снисхождением, как на ребенка, который спрашивает, почему нельзя трогать огонь.

— Он здесь со своя госпожа Селия, она владеть этот мужчина и вольна не позволить никакой женщина даже разговор с ним. Другой дело, она может быть современный и демократичный и разрешать. Но это её воля. Понимаешь? Селия шай Сулугур — его будущая супруга, такое положение для юноши называют у нас «хишай-амос», если переводить дословно на ваш язык — «обещанный поцелуй», Кузьма — обещанный жених; согласно обычай нашего народа, к который относятся с большой почтение, спутницу жизни для свой сын выбирает мать. Мать считается владеть мальчик, и отдает кому сама решит отдать…

— А если он не хочет? — удивилась Тати.

Дарина хмыкнула.

— Ты судишь с позиции своя культура. У нас всё совершенно по-другому, мы ставить долг выше желания. Кроме того, в жизни юноши, даже из состоятельной семьи, обычно так мало соблазн, что ему не приходит в голову ослушаться мать…

Тати Казарова в армии слышала от кого-то сбивчивые истории о брачных обычаях королевства Хармандон. Традиционно считается, что только матери дано право распоряжаться рукой сына, ибо она рождала свое дитя в муках, и потому кто, как не она, способна выбрать для него достойнейшую судьбу. Верующие хармандонцы крайне негативно относится к использованию репродуктивных технологий, с религиозной точки зрения — это большой грех в первую очередь потому, что теряет смысл священный образ, которому принято поклоняться — древнейший образ Матери, проносящей новую Жизнь через смерть и омывающей её своей кровью. По обычаю мальчика действительно по договорённости с его матерью отдают в дом невесты ещё ребёнком, он там живёт, трудится, молится, а потом, когда вырастает, начинает выполнять и другие обязанности мужа… В первую брачную ночь молодой мужчина перестает быть собственностью матери и окончательно становится собственностью жены. Теперь он должен чтить её как мать-«ошо», мать младшую, ибо она обладает властью давать жизнь его детям. Жена обязана содержать мужа, защищать его, заботиться о нём, что бы ни случилось, она имеет право наказывать его и разумно руководить его поступками. Однако, никто ни к чему молодого мужа не принуждает, и это блюдется очень строго, потенциальная супруга годами завоёвывает доверие и дружбу вверенного ей матерью мальчика, она проводит с ним много времени, общаясь на разные темы, вывозя его на балы, в театры, на концерты; она терпеливо ждёт, пока он сам не даст ей знак, что готов к более близким отношениям; в случае согласия перейти последний рубеж любви молодой муж с вечера привязывает к ручке двери своей спальни — «скай-ши» — шёлковый платок, таким изящным способом сообщая супруге, что ночью она может к нему зайти…

Тати Казарова ощутила неприятное напряжение в позвоночнике, и хотя ей удалось тотчас отогнать сумрачный образ, она досадовала на себя — ещё никогда страсть не развивалась в ней так стремительно, это пришло словно наваждение, едва увидев Кузьму, да и то не целиком, под покрывалом, Тати уже была готова ради него на всё, и — да! — она ревновала, именно ревность заставила её сейчас помрачнеть, мысль о шёлковом платке, который Кузьма привяжет или, может быть, уже не раз привязывал к дверной ручке.

«Знатные госпожи», как окрестила их Дарина, уехали с бала рано и, естественно, увезли свою прелестную жемчужину в раковине. Тати успела лишь проводить Кузьму до выхода из залы пронзительным и уже ничего не страшащимся взглядом — ей показалось, что он чуть приостановился, ощутив этот взгляд спиной, точно прикосновение невидимого щупальца, а потом засеменил следом за Селией быстрее, как будто смутившись. И после того как они ушли, окружающая пышность для Тати словно поблекла — так в фильмах иногда режиссёр для придания дополнительной остроты некоторым моментам меняет цветную плёнку на чёрно-белую. Тати танцевала ещё с какими-то юношами, томными и, кажется, симпатичными; некоторым из них она даже нравилась, судя по их кокетливым ужимкам и щекам, разгоравшимся подобно пламени в горне под воздушными лоскутками накидок… Тати блистала. Но ей до этого не было никакого дела.

5

Дни стояли солнечные, океан оставался спокойным, атлантийки с наслаждением пролеживали по нескольку часов в шезлонгах на балконе отеля.

Миротворческая делегация должна была покинуть Хорманшер через неделю, но Тати, подхваченная безумным порывом, приняла решение задержаться в городе ещё на некоторое время. В связи с перемирием многие офицеры получили отпуска, и в глазах окружающих это не выглядело странно: лучшего место для отдыха, право, и не найти — королевство Хармандон — благодатный край, земля, благословленная Всемогущей; здесь пальмы, как ладони великанов, прячут от солнца узкие улочки, хатки-мазанки, киоски с ракушками и деревянными бусами; здесь пустыня встречается с океаном — золотые волны движутся навстречу голубым; и именно в этой земле таится теперь надежда всей цивилизации — если долго смотреть вдаль, то можно увидеть на горизонте, в зыбком мареве раскаленного воздуха, силуэты шельфовых нефтедобывающих платформ.

Выходя по утрам на балкон с чашечкой черного кофе, Тати искала их взглядом; до рези в глазах она смотрела на сверкающую полосу, отделяющую воду от неба — и думала, со странным, свербящим и в тоже время почти приятным чувством, сочетающим в себе и зависть, и восхищение, и надежду, она думала, что всё это принадлежит некой Селии шай Сунлугур, и Кузьма, прекрасный Кузьма, тоже принадлежит этой Селии… Здесь, в одном из самых дорогих отелей мира, за чашкой лучшего кофе, на заре восхитительного ясного теплого дня, Тати впервые задалась вопросом, как, почему и за что люди получают в жизни те или иные блага… Случайно ли одни рождаются красивыми, богатыми, талантливыми, а другим суждено всю жизнь, от первого до последнего мгновения, провести в болезнях, нищете и скорби? И если всё же существует во Вселенной высшая таинственная разумная сила, способная легко и просто нарисовать любому человеку неповторимые декорации судьбы, как картинку, то можно ли перед нею выслужиться, чтобы получить желаемое в награду, можно ли унизиться перед нею, чтобы она пожалела, можно ли помолиться, чтобы она снизошла, и можно ли потребовать, чтобы она испугалась?..

По неведомым каналам Тати удалось выяснить, что интересующее её аристократическое семейство довольно часто бывает в Хорманшерском Большом Театре и в Королевском Парке Развлечений, а также иногда их можно увидеть на Парящем бульваре в центре, который был назван так потому, что располагался над водой. Ведущие архитекторы работали над этим проектом — потому, вероятно, люди съезжались со всего света, чтобы пройтись по аккуратным песчаным дорожкам под пальмами и выпить через трубочку айс-фраппе по баснословной цене — бульвар располагался на широком мосту, который держали сетчатые металлоконструкции, издали напоминающие паутину гигантского паука. Бульвар в буквальном смысле висел над заливом — при постройке этого чуда света сюда было привезено на машинах несколько тысяч тонн грунта для посадки травы и деревьев… Кузьма выгуливал свою коллекционную собачку на аккуратных дорожках, мусор с которых рабочие собирали руками, чтобы не растаскивать драгоценный песок.

Разумеется, Тати понимала, что если она будет регулярно посещать места, где можно встретить семейство Асурджанбэй, то она неизбежно влезет в долги, но возможность снова увидеть Кузьму, по её мнению, этого стоила. За те три недели, что Тати провела в Хорманшере, она уже успела потратить денег больше, чем за последние три года своей жизни… Она не слыла мотовкой, но считала, что деньги не могут быть целью; она всегда была рациональна, но никогда не копила; она мечтала жить красиво, и при этом не держалась за капитал. А сейчас в жизни Тати наступил такой момент, когда в горнило внезапно овладевшей ею страсти она была готова бросать всё, что имела. Деньги, накопленные за время войны, стали её краткосрочным пропуском в Эдем, где обитают Боги…

Она рисковала, и ей везло. Уже через две недели ежевечернего посещения Большого Театра она заметила в королевской ложе горделивый профиль одной из грозных брюнеток. Значит, где-то поблизости должны были быть и остальные. Сплочённость семейных кланов являлась характерной особенностью хармандонцев.

Тати не ошиблась: вскоре в мягком полумраке ложи обрисовалась высокая фигура второй брюнетки и туманно забелела светлая головная накидка Кузьмы. Майор Казарова нервно сжала пальцами лежащий на коленях театральный бинокль — она специально не брала мест в первых рядах, всегда только в центре партера, чтобы легко обозревать весь зал… Нет! Смотреть в бинокль никак нельзя — это немыслимая дерзость… Тати ещё сильнее скрепила пальцы — они побелели — будто злилась на бинокль за его совершенную бесполезность. На беду королевская ложа располагалась относительно её места в партере таким образом, что долго смотреть на неё не привлекая внимания окружающих не представлялось возможным — нужно было вертеть головой, и это выглядело бы весьма подозрительно. Тати снова досадовала на себя, одновременно осознавая нелепость этой досады — ну откуда она, в самом деле могла знать, что они появятся именно в королевской ложе, а не в бархатной правой или в бархатной левой, которые с её места были хорошо обозримы?

Оставив надежду выловить в полумраке притаившегося перед началом таинства зрительного зала тихое сияние его руки, положенной на барьер ложи, Тати обреченно отвернулась к сцене — краски сегодняшнего театрального вечера для неё существенно потускнели. Ни превосходная игра актеров, ни их изысканные костюмы не смогли отвлечь майора Казарову от той внутренней тревоги, что заставляла её теребить бинокль, дёргать коленками, подобно непоседливому ребенку поминутно менять позу, загибать уголок программки…

Однако, в антракте произошло нечто неожиданное: Тати очень уж хотелось думать, что это не была простая случайность — прогуливаясь по вестибюлю второго этажа, куда выходили размяться посетители занавешенных малиновым бархатом лож, Кузьма обронил платок — и она, естественно, тут же его подобрав, теперь как бы получила законное право подойти к богоравным аристократам и заговорить: «Простите, но мне показалось, что это ваше…»

Тати медлила, её смущала мысль, что брюнетки могут счесть упавший платок недостойным поводом их беспокоить и заподозрить неладное.

«В конце концов, это элементарная вежливость — поднять оброненную кем-то вещь, внеклассовая и внесословная» — ободрила себя она и, крепко сжимая в руке нежнейший вышитый лоскуток, решительно направилась к приостановившимся возле декоративного фонтанчика людям. Дама, стоявшая по правую руку от Кузьмы, чутко оглянулась, когда Тати подошла настолько близко, что её намерение вступить в личный контакт стало очевидным. Она взглянула на Тати, как той показалось, с пренебрежительным удивлением.

— Добрый вечер, извините, вы обронили, — сказала, протягивая платок, майор Казарова, внешне очень спокойная и подчёркнуто вежливая; внутри же у неё, едва она заговорила, как будто воссияла холодная белая звезда, и вся она — от сердца до кончиков пальцев — стала лучами этой звезды…

— Спасибо, — сухо поблагодарила Зарина шай Асурджанбэй, смерив Тати подозрительным взглядом; её горделивая осанка, надменный маслянистый блеск глаз, красивая тёмная родинка с волоском возле верхней губы — всё это будто бы говорило: «и разве стоило тревожить нас из-за такого пустяка?..»

Но Тати это почти не волновало. Ей удалось ухватить цепким взглядом новый облик Кузьмы, как ей показалось, ещё более пленительный, чем тот, что она помнила — он был в серебристых шароварах, в белой, тонко вышитой серебром, рубахе, накидка на этот раз оказалась бледно-дымчатая и чуть менее плотная, чем в первый раз… Тати алчно пыталась угадать под нею очертания губ, а Кузьма — она готова была поклясться, что ей не почудилось — тоже взглянул на неё, и чёрные хризантемы его глаз будто бы чуть сильнее раскрылись, словно он хотел сообщить что-то едва уловимым движением ресниц.

«Он бросил платок намеренно!» — подумала Тати, торжествуя.

Со сдержанным достоинством она раскланялась с Зариной, а затем отправилась к себе на первый этаж. Спускаясь по широкой лестнице, застеленной тёмно-бордовым ковром, она резко остановилась, тут только осознав, что само её появление в королевском вестибюле могло вызвать подозрение — ведь для зрителей партера имеются свои фойе, свой буфет и свои туалетные комнаты. Возможно, именно поэтому Зарина встретила её тактичный, казалось бы, жест столь неприветливо…

…Это всё уже не имело значения. Тати была теперь почти уверена, что юный Кузьма заметил её внимание, и даже осмелилась предположить, что оно было ему в какой-то степени приятно.

«На некоторое время надо затаиться, — говорила она себе, — сейчас нельзя маячить у них на глазах…» — Но на свете нет ничего более нетерпеливого, чем страсть, Тати хотелось каждую минуту видеть юношу, ходить за ним, выглядывать за мягким колыханием накидки акварельность его кожи — ещё никогда за свои тридцать лет майор Казарова не была настолько одержима существом противоположного пола — и она не могла объяснить себе, отчего так случилось на этот раз — виной тому накидка, создавшая интригу, романтический флёр или просто пришло её ­время — бес в ребро, как говорят в народе — влюбиться безрассудно, отдаться совершенно безумному наваждению, в бурливом потоке которого теряешь собственную душу?.. И только мудрый древний инстинкт хищника удерживал Тати, подсказывая ей, что непрерывно гнать жертву нельзя — лишь изнуришь силы и окончательно отпугнёшь её — она прекратила преследование.

Что касается самого Кузьмы, то поведение неизвестной молодой блондинки очень сильно его интриговало. Он привык к тому, что высокое положение в обществе превращает его в глазах подавляющего большинства женщин в объект абсолютно и безусловно недосягаемый и потому совершенно неинтересный. На него попросту боялись смотреть. Отводили глаза, если он начинал смотреть первый. Конечно, у Кузьмы есть Селия, но ведь это не должно означать, что другие девушки не имеют права придержать ему дверь, пригласить на танец или подать упавшую перчатку? Ведь это приятно, чувствовать себя привлекательным, желанным…

Тати Казарова оказалась первой, кто осмелился открыто продемонстрировать свой интерес к Кузьме, и это взволновало его. Юноша много думал о том, как дать понять этой симпатичной незнакомке, что её внимание вызывает у него интерес. Окружающая роскошь почему-то наводила на него только тоску, Кузьма скучал, в его жизни так мало было разнообразия, ярких событий и вообще чувств, что он решился бросить платок… В театре. На глазах у всех.

Какая же досада охватила юношу, когда Тати протянула поднятый платок не ему, а его матери! Он испугался, что она не поняла его тонкого намека… Он попытался выразительно взглянуть на молодую женщину… Он боялся выдать себя Селии и матери, он трепетал от волнения, это было рискованно, это было любопытно, это было романтично… Как же он радовался этой маленькой игрушке, которую невзначай подарила ему жизнь! И каким же несчастным он почувствовал себя от того, что после этого случая белокурая поклонница вдруг исчезла… Как сквозь землю провалилась.

Больше всего на свете Кузьме хотелось приключений. Он часто сидел в парке на изогнутой ветке дерева и мечтал. О неожиданных, возможно, опасных поворотах судьбы, о рискованных авантюрах, о дальних странствиях, и, конечно, о чувствах, столь сильных, что им невозможно противостоять… Ничего из этого пока не было ему доступно, разве только непреодолимая нелюбовь, почти ненависть, к его будущей «матери-ошо», Селии шай Сунлугур, к которой на виду у всех Кузьме надлежало демонстрировать почтение, которая контролировала и оплачивала все его занятия и развлечения, выбирала по своему усмотрению для него музыку, фильмы, книги, и с которой он имел возможность говорить каждый день не более двадцати минут, потому что она постоянно бывала занята важными делами…

Белокурая незнакомка показалась Кузьме отважной, безрассудной и готовой на подвиг — ему отчаянно захотелось продолжить эту игру, внести сладкое, острое, жгучее — какое-нибудь! — разнообразие в свою абсурдно дорогую, но пресную при этом жизнь. Он десятки раз репетировал перед огромным зеркалом в своей комнате, примеряя на себя различные роли: то он пытался изображать юного, но искушенного уже обольстителя, то скромного и целомудренного юношу, мучимого жестокой невестой, он продумывал свои будущие диалоги с загадочной златокудрой девушкой, пытаясь решить, какой образ вызовет у неё более сильные желания, и на какой струне её души лучше сыграть — на стремлении защитить несчастного или на страсти к вожделенному и порочному? Все надуманные образы выглядели, как водится, гротескными, штампованными, ибо от первой до последней фразы они заимствованы были из книг и мыльных сериалов — не хватало Кузьме чистых источников информации, не перекрытых тотальным контролем и не отравленных стереотипами круга, в котором он вращался, — юноша мог наблюдать за теми, кто окружал его, за матерью, властной, жесткой и временами беспринципной, за Селией, скрытной, холодной, строгой, за охранницами, которые всегда молчали… Словно весточки издалека долетали до юноши сведения о жизни за пределами замка и парка с фонтанами, статуями, чайными беседками, полем для гольфа, конной фермой и знаменитой мраморной лестницей к океану. Все познания о кипучей, гремучей, временами обжигающей среде, что существовала за высоким забором, окружающим парк, Кузьма получал из чужих рук, из рук, которые перебирали для него сведения, точно ягоды в компот, отсеивая «лишнее» — жизнь тщательно фильтровалась перед тем, как быть ему поданной… И потому он ничего ещё не знал. Совсем ничего. Ни о жизни, ни о себе самом…

Кузьме было всего пятнадцать, он обладал исключительным воображением, и ему представлялось, будто судьба предоставила ему в лице незнакомки, дерзнувшей продемонстрировать свою симпатию, возможность пожить так, как жили герои прочитанных им романов, — познать риск, азарт, преступление и первую настоящую, страстную, роковую любовь…

6

Возобновила Тати свою охоту примерно месяц спустя, на прогулке — Кузьма со своей неизменной стражей неспешно прохаживался по Парящему бульвару. Следом, едва поспевая за чинным прогулочным шагом хозяина, семеня, бежала противная тонконогая собачонка какой-то бешено дорогой эксклюзивной породы. На шее у неё назойливо позванивал золотой колокольчик.

«Это не домашний питомец, а показатель статуса», — вспомнила Тати изречение кого-то из своих светских друзей, относившееся, конечно, к другим людям и к другой подобной собачонке, но очевидно применимое и в данном случае. Сама она терпеть не могла этих крысообразных лысых уродливых существ, но если людям нравится и они могут себе позволить — почему нет? Тати не имела привычки осуждать чужую блажь.

Аристократы свернули с главной аллеи и шли теперь по живописной боковой дорожке, Селия — чуть поодаль — она разговаривала по мобильному телефону. Тати находилась на довольно приличном расстоянии, ищущий взгляд её торопливо вбирал волны, бегущие от ветерка по лёгкой пепельно-розовой накидке Кузьмы. Гуляющие, уходя дальше по дорожке, постепенно удалялись от аллеи. Временами их фигуры скрывались за стрижеными щетками цветущего тропического кустарника; боковая дорожка и аллея образовывали острый угол, — но Тати повезло: кривоногая собачонка, удручённая, видимо, скукой своего семенящего блуждания между ногами идущих, внезапно решила на кого-нибудь напасть и с визгливым лаем кинулась к Тати через треугольник стриженого газона.

— Назад, Принц! Нельзя! — воскликнул Кузьма.

Его накидка взметнулась на ветру, словно язычок нежного, прохладного пламени. Мальчишка грациозно побежал по газону следом за своим питомцем.

Спустя мгновение Тати увидела его глаза — так близко от себя, что у неё перехватило дыхание — они распахнулись вдруг — две зияющие чернотой бездны, две мягко выстланные пропасти. Поманили… Но тотчас же всё исчезло, унеслось, как мгновенный узор табачного дыма — он обернулся назад, туда, где стояли мать и Селия (они теперь вместе склонились над карманным компьютером) — и по тому, как он оглянулся на них, по этому его чуткому движению лесной лани, Тати вдруг с совершенной ясностью поняла, что один лишь страх останавливает юношу, а собственные его желания обращены к ней…

— Принц, нельзя, — снова повторил он, продолжив глядеть Тати прямо в глаза, точно фраза эта могла оказывать гипнотический эффект, или он пытался вложить в неё, как в шифр или в пароль, совершенно другой, сокровенный, смысл.

Внезапным дуновением накидку прижало к лицу Кузьмы, и под нею чётко обозначились контуры его губ. С замиранием сердца Тати подметила, что они именно такие, как она ожидала — округлые, выпуклые, мягкие.

Он склонился и ловко подобрал собачку. Тати залюбовалась тем, как изящно при этом смуглые тонкие руки его, протянувшись, выскользнули из вышитых рукавов.

— Обычно около полудня мы с Принцем гуляем здесь вдвоём, — быстро сказал Кузьма, обращаясь как будто вовсе и не к Тати. Он не смотрел на женщину, почёсывал за ухом собачонку. Та умильно вертела головой, колокольчик на ошейнике у неё тихонько позванивал, на его поверхности играл солнечный луч. Собачонка повизгивала, тянулась острой мордой к изумительно изящным ласкающим пальчикам, каждый из которых Тати мечтала прислонить к губам и не отпускать долго-долго… Не отпускать, позволяя чуть прохладному ощущению поцелуя медленно таять подобно тоненькой льдинке на дне стакана из-под фраппе…

Тати уже успела немного изучить хармандонский и поняла всё, сказанное юношей. Впрочем, это не имело значения; две души могут говорить друг с другом взглядами, устремленными навстречу: женщина и мужчина, говорящие на языке любви, поймут друг друга всегда, откуда бы они ни были родом, и на каких бы языках от рождения ни говорили…

— Кузьма, иди сюда, — донёсся с другой стороны газона спокойно-властный призыв Селии, и юноша, вскинув в последний раз на Тати глаза, как ей хотелось думать, печальные, повернулся и резво побежал прочь — развевалась его накидка, ложась на ветер, как единственное нежное ангельское крыло.

«Он заметил меня!» — пела, резонируя во всем теле Тати, словно отзвук дребезжащей струны в деке, ликующая мысль, — «Заметил, и испытал встречный интерес!» Прежде, после случая с платком, она уже начала догадываться об этом — осторожно, правда, стараясь не тонуть в пьянящих иллюзиях — нынче догадки подтвердились…

«Он будет моим, рано или поздно…»

Тати, продолжая путь по аллее, всё ещё могла видеть гуляющую элиту краем глаза. Кузьма покорно следовал за Селией; загадочная брюнетка не брала его за руку, не обнимала, никак не заявляла свои права, но в её осанке, походке, явственно чувствовалось нечто правое, веское, властное, –– и другая мысль, появившись вдруг, подплыв внезапно, как морская змея, безнадёжно отравила блаженные надежды Тати…

«Он принадлежит другой. И она не чета мне. Мне глупо даже думать о сравнении с нею! Я маленькая нищая девочка, поглядевшая в замочную скважину на праздник в богатом доме! Я контрактница в армии. Расходный материал. Я делаю войну, которую заказывают такие, как она. Я пыль под её ногами!».

Черная макушка Селии в последний раз гордо проплыла над зелеными волнами кустарника и исчезла.

«Око не способно унести с собою и малюсенькой крупинки чужого золота, но оно способно вожделеть к нему» — возникла в памяти Тати фраза из какой-то книги, — «… потому не кажи своего, не буди зависти, ибо родившаяся завистливая мысль неизбежно станет однажды действием…»

Наверное, памятуя об этом, мудрые хармандонцы прячут прекрасные лица юношей под воздушными накидками. Отсутствие соблазна — лучший способ его преодолеть.

Тати шла по аллее, упруго ступая, как будто стараясь ударить землю. Уходя всё дальше, она чувствовала внутри тяжёлое глухое биение тщетной необоримой ревности.

Глава 2

1

Спустя семь лет после того, как Онки, навешав Саймону Сайгону оплеух на нордовской лужайке, получила свой первый любовный ожог, у неё совершенно неожиданно образовалась семья. Она ничего такого не планировала, всё получилось как-то само собою, жизнь предложила это ей подобно тому, как предлагают всевозможные дополнительные услуги — пирожки, пиво, мороженое — в поездах и в самолетах, по ходу движения.

«Поставил чёрт капкан. У меня ещё столько неразобранных обращений! А я вынуждена штанами полировать тут стул, сотрясать воздух банальностями и к концу дня у меня от этой служебной улыбки заболит лицо».

Онки в качестве почётной гостьи была приглашена в районный дом Культуры на церемонию вручения медалей «за особые успехи в учении» выпускникам и выпускницам школ.

Родители с камерами. Радужная пена букетов. Слезы. Напутствия и обещания. Всё как обычно.

«Лучше бы я спала. Или работала».

Когда торжественная часть мероприятия подошла к концу, собравшихся пригласили участие в фуршете. Онки не слишком хотелось оставаться, выпивать она не любила, в еде старалась быть как можно более умеренной, стесняясь появившейся лёгкой полноты, праздные разговоры нагоняли на Онки тоску — но депутатские обязательства порой вынуждали её присутствовать на подобных мероприятиях. Она стояла обычно в продолжение всего вечера возле своего стола, вытянувшись стрункой, перебирая пальцами ножку единственного, первого и последнего, бокала шампанского, взятого в руки исключительно из вежливости, на улыбки и приветствия отвечала сдержанно и немногословно.

Но на фуршете для выпускников произошло нечто особенное. Объявили «белый танец», из динамиков заструилась медленная нежно-тоскующая мелодия, и к Онки, смущаясь, подошёл юноша, совсем молоденький, высокий блондин, белокожий, с милыми яблочно-румяными щеками — она вспомнила, как около часа назад вручала ему медаль, серебряную, не золотую…

За депутатским столиком сидели другие девушки, и Онки немало удивилась выбору паренька. Она привыкла думать о себе как об обладательнице внешности самой что ни на есть невзрачной, никогда не надевала платьев, даже на приёмы, и сейчас на ней был серый деловой костюм-тройка.

— Вы потанцуете со мной? — спросил вчерашний школьник, и яблоки его нежных щек сразу вдруг созрели, зарозовели пленительно и горячо.

— Ну конечно, — ответила Онки, не слишком уверенно покидая своё место, она совсем не умела танцевать и это вселяло в неё некоторое стеснение, но пресловутый долг слуги народа… Именно он, как она сама себе объяснила, диктовал ей необходимость принять приглашение.

Неловко переступая ногами и деревянно держась друг за друга, Онки и юный выпускник пытались хотя бы изобразить танцующую пару — он, как выяснилось, тоже никогда в жизни не танцевал с девушкой — общее несчастье естественным образом сблизило их.

— Давайте держаться где-нибудь с краешку, — чётко и по деловому объявила Онки, — мы с вами топчемся как заводные солдатики, дабы не смешить людей и, упаси Всеблагая, им не мешать, лучше отойти в сторонку…

Они ещё какое-то время попереминались с ноги на ногу возле столиков, у самой границы танцплощадки — музыка стала стихать — Онки почувствовала облегчение, но вместе с тем и лёгкую досаду, после танца следовало отпустить юношу, и он бы ушёл, возможно, тоже огорчившись, ведь танец, очевидно, был всего лишь предлогом… Её удивляло и восхищало, что этот яблощёкий парнишка, с виду такой робкий, набрался смелости к ней подойти. Когда она в начале торжественной церемонии, ослеплённая светом цветных прожекторов, всходила на сцену под громкие аплодисменты зала, и конферансье объявила, что она депутат — это слышали и видели все.

— Давайте присядем, — сказала Онки, осторожно ведя его за руку между столиками; от напряжения мышц, вызванного скованностью, она вдруг почувствовала себя уставшей.

Отодвинув ему стул, Онки усадила своего спутника за VIP-столик, накрытый для почётных гостей — он располагался на некотором возвышении над танцплощадкой и был хорошо обозрим практически из любой её точки — юного выпускника это, судя по наливным яблокам щёк, одновременно и радовало, и смущало.

Онки понятия не имела, о чём говорить с ним. Всемудрая знает сколько времени она не ухаживала за молодыми людьми, день её был расписан по минутам, на любовные похождения просто не хватало времени… Интрижки на один раз Онки не признавала совершенно, а поддержание постоянных отношений, как известно, требует некоторых усилий, и потому «мужской вопрос» в её жизни был решен кардинально. «Нет и не надо».

А юноша между тем сидел напротив, трогательно теребя накрахмаленную салфетку под тарелкой. Живой юноша. И нужно было как-то с ним взаимодействовать.

Следовало, наверное, наскоро состряпать какой-нибудь комплимент — Онки взглянула на него — самый обыкновенный, в сущности, восемнадцатилетний парнишка, белокурый, очкастый, несколько розовых прыщиков на лбу, первая щетина на подбородке, нежная ещё, словно кожица киви — что тут можно придумать? Сказать, что он покорил её своей красотой? Глупо. Слишком откровенная лесть выглядит как неуважение к человеку. Нет, не внешностью своей он привлекал Онки. Она не могла объяснить — чем. А неосознанное, естественно, невозможно было выразить словами. Не получалось комплимента. И она ощущала мучительную неловкость от своего косноязычия, от пустоты в голове, от неспособности вести характерную для флирта легкую беседу, от сонливости, которая всегда приходила после выпитого бокала шампанского — сказывались хроническое недосыпание и затаившаяся до поры усталость от любимой, ни на секунду не покидающей мыслей, работы.

— У меня медаль не золотая, а серебряная, — говорил Гарри, пытаясь хоть как-то наладить общение, Онки была за это невыразимо ему благодарна, — я очень переживаю из-за этого, я не идеален…

— Не нужно пытаться быть идеальным, это невозможно, а казаться идеальным со стороны — бессмысленно, — сказала Онки, радуясь тому, что хоть словечко удалось выудить из оцепеневшего сознания, — нужно просто честно делать своё дело, прикладывая максимум усилий.

Она понимала, что придётся проводить юношу, так не пойдёт, приличные леди подобного себе не позволяют — сначала ухаживала весь вечер, а потом запросто откланялась, как будто ничего не было — в своём внимании к этому молодому человеку Онки уже перешла определённую черту, их за столиком видели люди, в том числе и его родители, которые уже уехали, так что оставить теперь парнишку и уйти — означало опозорить его… Онки чувствовала невероятную усталость, ей был симпатичен этот Гарри, его яблочные щёки, смущённая улыбка, но провожать… Ехать неизвестно куда, расшаркиваться с незнакомыми людьми, которые, не дай Всеблагая, начнут засыпать вопросами или приглашать на чай, а потом возвращаться назад… И завтра опять рано вставать, и столько работы, кажется, даже больше чем обычно, квартальная отчётность… Но Онки Сакайо по привычке пересилила себя, как всегда пересиливала в угоду различным непростым обстоятельствам, одной Всемудрой, наверное, известно, сколько раз ей уже приходилось это делать, когда, например, уже слипались веки, а нужно было просмотреть ещё десяток другой документов… Сейчас, очевидно, тоже возникла нужда в своеобразном «последнем рывке».

И неимоверно усталому телу Онки снова пришлось мобилизовать все резервы, чтобы подчиниться её могучей воле.

Возле подъезда она дружески пожала юноше руку.

— Прощайте, благодарю за приятный вечер.

Гарри как будто опечалился. Может, стоило его поцеловать? В затуманенном усталостью воображении Онки пронеслась, словно стайка разноцветных бабочек, чувственная сцена поцелуя… Вообще она бы не отказалась, конечно… Но в данную минуту… Это вышло бы чересчур поспешно, скомкано, пресно. Ей больше всё-таки хотелось спать.

— Прощайте, — сказала Онки и пошла к машине. — Уже двенадцатый час. Надо подумать и о шоферессе — она ведь тоже устала, такой длинный день…

2

На следующее утро Онки проснулась совсем свежей и даже пожалела, что вчера так сонно мямлила в обществе очаровательного серебряного медалиста Гарри, как будто по обязанности его проводила и даже не попыталась поцеловать — проверить, так сказать, прочность симпатии…

Но поезд уже ушёл, впрочем, и на погрустить по этому поводу времени оставалось совсем мало, разве только те несколько минут, что были отведены на завтрак, состоящий из сока и тоста, да на чистку зубов — Онки как всегда ждала работа. Очень много работы.

Как же она удивилась, когда несколько дней спустя он пришёл сам!

— Я по объявлению, — заговорил он, склонив голову в безуспешной попытке спрятать поспевший яблочный урожай, — если оно ещё актуально… Насчёт вакансии секретаря в вашей общественной приемной… я бы хотел работать у вас.

Онки совсем забыла, что не так давно действительно давала объявление. Ей в последнее время всё чаще требовалась помощь при работе с бумагами. Конечно, с большей охотой она взяла бы девчонку, но, по большому счету… чем мальчик хуже, если он ответственный и аккуратный…

— Поступил куда-нибудь? — спросила Онки строго. — Обязательное требование к кандидату, чтобы он являлся студентом высшего учебного заведения. График работы не очень плотный, в основном вторая половина дня, на сессию буду отпускать совсем.

— Пока не знаю… Результаты вступительных испытаний объявят на следующей неделе… — ответил Гарри извиняющимся тоном и, глядя на него, любуясь его уложенной воском челкой, идеально отпаренным воротничком и нарядным галстуком, который он накануне почти час выбирал для собеседования с нею, Онки поняла, что на работу его она уже мысленно приняла, и не имеет никакого смысла больше оправдываться перед самой собою; она заранее предвидела развитие этого, в общем-то, банального, но трогательного житейского сюжета, она предвидела, но ничего почему-то не пыталась изменить.

3

Работал Гарри добросовестно, старался и учиться. Всегда, когда ему что-либо удавалось, он находил способ как будто бы невзначай сообщить об этом Онки — забывал среди рабочих бумаг зачётку с одними «отл» или наградной диплом со студенческих соревнований — как стремился он ей понравиться! — и она догадывалась об этом. И догадка была сколь приятна, столь и мучительна — она сознавала, что не сможет дать ему того, что он ищет в ней — но так ей становилось порой жаль его особенной, нежной жалостью, которую часто принимают за ответную любовь, такой трепет вызывал весь его юный невинный облик — большие глаза, тонкая светлая кожа, хрупкие пальчики — как он замирал, когда она проходила мимо его стола! — пылкое чувство юноши нашло, в конце концов, отклик в душе Онки — она сделала ему предложение. Но семейная жизнь сразу как-то не заладилась; в день регистрации брака Онки позвонили — безотлагательные дела непременно требовали её присутствия, и она, обстоятельно и мягко объяснив молодому мужу необходимость покинуть его, уехала прямо с торжественной церемонии, едва успев поставить свои подписи, где следовало.

Гарри, конечно, ни в чём её не упрекнул; лишь по грустному блеску в его светлых доверчивых глазах заметно было, как в действительности он опечален и оскорблён — как может она вместо того, чтобы пригубить долгожданный сладостный кубок супружества, куда-то лететь, мчаться, решать проблемы совершенно чужих людей, которые, вероятно, даже не узнают в итоге, кому обязаны своим спасением?..

— Успеется, — сказала Онки, ободряюще чмокнула его в щёку и тут же села в подкативший служебный автомобиль, — дозаключим наш брак в другой раз, номер в отеле забронирован на целую неделю.

И первую ночь после свадьбы Гарри провёл, сиротливо свернувшись калачиком в уголке грандиозной кровати для новобрачных; Онки приехала уже почти к утру, не раздеваясь, заснула непробудным сном очень усталого человека на другом краю этой же кровати, оказавшейся настолько огромной, что на ней, не тревожа друг друга могли так скромненько притулиться ещё двое или трое.

Мужем и женою окончательно стали они только после позднего завтрака, поданного в номер — проснувшись, Гарри уже не обижался, он простил Онки, а она, подкрепившись яичницей с гренками и выпив стакан ледяного сока, почувствовала себя вполне бодрой для того, чтобы наконец-то пожить, а не поработать…

Онкино личное долго лежало, погребенное под спудом повседневных забот; теперь оно, немного приободрившись и отряхнувшись от пыли, преподнесло ей сразу много сюрпризов, как приятных и предсказуемых — ох уж эта понятная всем физическая радость от долгих объятий, ласковых прикосновений! — так и совсем неожиданных, почти страшных… Онки Сакайо не привыкла подолгу размышлять о чувствах; она считала себя сухим, прагматичным человеком, она не занималась самокопанием и тщательным анализом собственных переживаний — считала это напрасной тратой времени. Но теперь, когда обстоятельства вдруг выбросили её на такую жизненную мель, что задумываться о чувствах стало насущной необходимостью, Онки обнаружила, что почти ничего о себе в этом смысле не знает и, похоже, прежде она сознательно избегала отношений просто из страха снова оказаться в состоянии неуверенности, неопределенности, волнения. Онки не подозревала за собой душевной ранимости, хрупкости, и была неприятно поражена. Прошлое, которое она несколько лет назад просто небрежно запрятала в дальний угол души, как запихивают на антресоль сломавшуюся внезапно вещь, которую почему-то жалко выбросить — это прошлое вдруг самым возмутительным образом объявилось, совершенно не пощадив выстроенных вокруг многолетних нагромождений разных разностей… Целуя Гарри, у которого она, вне всякого сомнения, была первой, Онки до обидного некстати вспомнила Саймона, на один миг всего, но от этой мимолетной мысли, очень короткой, абстрактной, но почему-то оказавшейся способной покачнуть весь её новый благополучный мир, ей стало нестерпимо гадко.

— Что с тобой? — тихо спросил нежный чувствительный муж, прикоснувшись к её щеке прохладными пальчиками.

— Ничего. Прости. — Онки отвернулась, чтобы скрыть смятение, — забыла про мобильный, одну секунду. Замучают ведь звонками.

Она встала и, придерживая на груди одеяло, прошла к столу и выключила телефон.

Постояв несколько мгновений у окна, Онки окончательно пришла в себя. Мир, который только что неощутимо ни для кого, кроме неё, вздрогнул, зашатался, задребезжал, подобно серванту с хрусталем при незначительном землетрясении, снова был незыблем и привычен. Машины неслись по проспекту. По тротуару спешили люди. На дне стакана замер мутной желтоватой лужицей недопитый апельсиновый сок. Онки машинально опрокинула стакан в рот, последняя маленькая кислая капля коснулась языка… Удостоверившись, что экран телефона, до сей поры неразрывно связывавшего её со всеми страждущими, жаждущими и просто недовольными, погас, Онки вернулась в постель.

— К чертям работу…

Сознание, что сейчас не только можно, но даже нужно расслабиться и не думать ни о ком, кроме самой себя и того, кто рядом, поначалу вселяло в Онки невнятное ощущение неполноты, недостатка чего-то. И если бы не молодой муж, который всеми силами помогал ей освоиться в этом новом состоянии отдохновения, то она не выдержала бы, наверное, и сбежала на службу. Хитрый Гарри запасся фильмами, музыкой и даже комиксами, чтобы отвлечь любимую, заполнив её ненасытный мозг информацией; он слишком долго мечтал об этих минутах наедине, и теперь не мог позволить себе потерять ни одной… Онки привыкала постепенно, она неумело пыталась заставить себя переключиться на новый семейный домашний обобщенный с другим человеком ритм жизни.

«Почему надо звонить официанту, чтобы он принес завтрак, когда можно сходить вниз и взять? Бездействие — это ведь единственное, что может раздражать человека!»

«Ну, ладно, пока он тащит сюда этот долбаный поднос, можно почитать новости о курсах валют…»

«Послушай, надо куда-нибудь сходить, сидеть на одном месте — это просто невозможно!»

«Хорошо, если ты так хочешь, мы можем весь день провести вдвоём, только давай чем-нибудь займемся…»

Несколько дней телефон Онки, выключенный, валялся в ящике стола; Гарри весь прямо лучился счастьем оттого, что она принадлежит только ему одному. Они покидали номер лишь затем, чтобы прогуляться по набережной или сходить в ресторан, но так не могло продолжаться до бесконечности — Онкиного бунта против собственной природы не хватило надолго — она заскучала.

Пришлось пойти на компромисс, разделив себя между двумя одинаково важными жизненными фондами, требующими постоянных эмоциональных и материальных вложений — между работой и мужем.

Семейная жизнь четы Сакайо теперь строилась следующим образом: неделями Онки работала не поднимая головы, приходила домой очень поздно и засыпала быстрым тяжёлым сном — ей было совершенно не до Гарри — он, случалось, просыпался среди ночи, сидел над нею и смотрел, как она спит, ворочаясь и вздрагивая, бормоча вполголоса какие-то фамилии… Горестно вздыхая, он укрывал её получше одеялом.

Иногда на день-два она бросала всё и проводила их вдвоём с мужем — то были малюсенькие островки счастья в бескрайнем море её работы — и Гарри испытывал попеременно то приливы всеобъемлющего стихийного ликования, когда, вернувшись вечером, она выключала свой телефон — обычно, так всё начиналось — то приступы пронзительной тоски, когда утром, в полудреме шаря рукой в постели, он не обнаруживал её — это означало всегда, что она уехала, и невесть когда возвратится снова… Онки настояла на том, чтобы после свадьбы Гарри уволился и занимался только домом и учёбой, она оставляла молодому мужу достаточно денег и контролировала его успехи в институте. Парнишка не мог пожаловаться на отсутствие заботы и покровительства со стороны своей супруги: как и свою работу, однажды взятые на себя обязательства жены, кормилицы и защитницы, она стремилась исполнять максимально хорошо, вот только относилась она к этому, пожалуй, несколько холоднее, чем следовало, скорее, как к новой должностной обязанности, а не к чему-то другому, призванному быть принятым гораздо ближе к её сердцу.

— Я хочу ребенка, — сказал жене в один из счастливых дней вдвоём Гарри, — я очень по тебе скучаю, когда остаюсь один, а так хоть маленькая частичка тебя всё время будет со мною рядом…

— Я не возражаю, — ответила Онки, отхлебнув сока и поставив стакан на тумбочку возле кровати, — но ты же понимаешь, что времени заниматься ребенком у меня нет и не предвидится, и без него хватает забот.

— Ты можешь об этом не волноваться, — сказал Гарри, приподнимаясь на постели и заглядывая ей в лицо, — я полностью возьму его на себя…

Онки рассмеялась:

— А рожать? Ты это тоже сам сделаешь?

— Мы можем воспользоваться услугами репродуктивного центра… — смутился он.

— О, боже! — Онки поморщилась. Почему-то ей сразу представилась дородная фигура Афины Тьюри, её довольное мясистое лицо, алчные красные губы. Мысль, что её ребенок будет выращен на одной из человекозаводческих ферм этой чудовищной женщины, внушала ей отвращение.

— Да, многие относятся к этому с недоверием, — с подкупающей убеждённостью говорил Гарри, — но за этим будущее! Дети, выведенные с помощью технологии «искусственный эндометрий» ничем не отличаются от обычных детей, многие из них уже стали взрослыми и…

— Я знаю, — быстро сказала Онки, сумрачно сдвинув брови. Она никому не говорила о своём происхождении, даже самому близкому человеку, мужу, стеснялась — всё-таки вынашивание детей коровами ещё не преодолело достаточного количества моральных барьеров в сознании общества, чтобы считаться обыденным.

— А как насчёт государственной суррогатной программы? — спросил он, взглянув на неё с сомнением и надеждой, — у тебя ведь раньше не было детей? Ты не использовала квоту на материнство?

— Нет, — Онки помотала головой, — моя квота цела и невредима. Хочешь — будет тебе ребёнок.

4

Эмбрионы получились славные, здоровые. Родились сразу двое — мальчик и девочка. Сотрудница государственного репродуктивного центра, которая делала Онки пункцию, воодушевлённо расхваливала её яйцеклетки: какие они красивые, крупные, и как будто даже не совсем обычные — она, дескать, прежде никогда не видела таких! — после процедуры словоохотливая докторша предложила Онки взглянуть на извлеченные ооциты в микроскоп.

— Никогда не интересовалась биологией, — снисходительно отказалась та. Она испытывала непонятное тревожное чувство от сознания, что может увидеть нечто, непосредственно относящееся к тайне возникновения жизни, и просто не хотела смотреть…

В первые два года после появления двойняшек Гарри совершенно не жаловался на нехватку внимания жены — Онки была довольна — его силы без остатка тратились на уход за детьми, вся струящаяся из него нежность заливала их непрерывным потоком — чувство вины за неучастие в семейном быте, которое иногда досаждало Онки своими внезапными наплывами, на период младенчества отпрысков совершенно оставило её в покое.

5

Личностных качеств, свойств характера, которые поднимают человека высоко, можно назвать много — это и трудолюбие, и упорство, и открытость всему новому, и четкое видение цели; но есть среди них одно, самое, пожалуй, важное, определяющее — а именно — реакция на неудачу. Глядя на человека, которому удалось оказаться на вершине, просто знайте — он никогда не опускал рук, никогда не застревал надолго в состоянии бессмысленного и неконструктивного сожаления о несбывшемся, никогда не ставил на себе крестов и клейм: «я не смогу», " у меня не получится» «для этого надо быть гораздо умнее, сильнее, ловчее, чем я» — смотрите на него внимательнее, любуйтесь этим человеком, и знайте — он никогда не жалел себя и не придумывал оправданий своему малодушию или своему страху, он просто брал и делал.

Карьерная удача исключительно баловала до поры Онки Сакайо: ее усердие было замечено даже в депутатской столовой. Определенно надо родиться под счастливой звездой, чтобы из судомойки одним прыжком переместиться в сотрудницы офиса партии, и Онки, кажется, родилась под такой звездой, пусть и не вполне обычным способом. Во время испытательного срока она была постоянной помощницей сразу двух муниципальных депутатов. Партия закрыла глаза на прошлые ее студенческие проказы, Онки достойно вознаграждали за тот титанический труд, что она добровольно взваливала себе на плечи, ей выписывали благодарности и выплачивали премии; в конечном счете она получила партийный билет и вскоре сама стала депутатом.

Казалось бы? Что ещё человеку нужно? Депутатское кресло для большинства людей, избравших своей стезей общественную работу — предел мечтаний. Достигнув его, очень многие останавливаются, они успокаиваются и начинают просто беречь то, что у них есть, не задумываясь о большем. У каждого человека есть такой личный «потолок», предельная власть, которую он способен удержать в своих руках. Некоторые люди, осторожные от природы, интуитивно угадывающие в себе слабости, скромные, вообще не хотят власти, они открещиваются от неё, даже если им её предлагают, иные же, напротив, рвутся к ней, идут по головам, не понимая, чего хотят, и в итоге неминуемо срываются вниз; с Онки всё было иначе, она не осознавала власть в полной мере как личное могущество, она воспринимала её исключительно как средство. Как инструмент, чтобы делать Дело. В какой-то момент Онки просто поняла, что инструментов у неё мало, примерно так, как понимает это геолог с лопатой, наткнувшись на камень — нужна кирка. Онки Сакайо требовалось больше власти.

Она жила с постоянным ощущением неудовлетворенности; ей казалось, что она может сделать гораздо больше, чем делает сейчас, и для этого ей нужны новые возможности: полномочия, ресурсы, связи; не личность Онки, а само Дело в её руках требовало более высокого положения для неё — решение баллотироваться на пост губернатора Атлантсбурга не было таким решением, какие вызревают в сознании человека годами и кормятся его амбициями — однажды утром, только открыв глаза, Онки подумала об этом, и в следующую секунду уже знала — да, она начнёт собирать подписи. Сомнений почти не было. У неё непременно получится. Должно получиться. Есть ведь высшая справедливость, которая благоволит достойным. Всемудрой на небесах видно, небось, сколько прекрасных планов, как улучшить жизнь горожан, созрело в светлой голове Онки Сакайо! И Всемогущая теперь просто обязана помочь ей стать губернатором.

Она озвучила свои смелые планы Гарри.

Тот выслушал её, как обычно, с почтительным вниманием, и потом только позволил себе сделать ремарку:

— Для предвыборной компании нужны деньги. Очень большие деньги…

— Ну и что? Ты так это говоришь, как будто приговор выносишь. Как будто это совсем невозможно для нас — достать денег; меня все знают, я отлично работаю, последние годы я лично решала самые разные проблемы самых разных людей, я думаю, многие из них захотят поддержать меня на выборах; как, ты думаешь, это делается? Только люди, твои избиратели, те, о ком ты заботился, те, кого ты защищал, в благодарность возносят тебя выше и выше на своих руках… Знаешь, как рок-звезды… Они прыгают в толпу со сцены, и толпа несёт их… Здесь то же самое. Почему известные блоггеры, писатели, музыканты рано или поздно становятся политиками? Потому что им удается собрать вокруг себя людей, готовых им поверить. Политика — это ведь просто межчеловеческие отношения, сильно глобализованные, обобщенные, систематизированные, и в основе этих отношений всегда лежит диалог человека с человеком. На всех уровнях. Поэтому главное в политике — это люди.

— Ну, есть ведь ещё разные теневые фигуры, которым выгоден или невыгоден тот или другой кандидат.

— Пожалуй, — Онки задумалась, — но неужели ты считаешь, что это заставит меня остановиться? Знаешь, давно, в мои школьные годы, был такой момент: я боялась проиграть и потому вообще не пошла на олимпиаду. И тогда один человек сказал мне, что это уже проигрыш. Я запомнила его слова навсегда. Он был прав. В любой игре есть шанс выиграть, иногда он совсем мал, и большая вероятность поражения давит на тебя, заставляя подчиниться, примириться, сдаться. Но ты точно не победишь никогда, если не будешь играть. Банальная мысль, вроде, но её надо не только принять умом, но и прочувствовать, чтобы действительно осознать бессмысленность страха. Многие люди так никогда ничего и не добиваются просто потому, что бояться сделать первый шаг, или, однажды испытав горечь поражения, боятся повторения травмирующего опыта.

— Но… Тебе ведь придется работать ещё больше, когда ты станешь губернатором…

— Разумеется. Ты так говоришь, как будто не хочешь, чтобы я им стала. Неужели, если я займу высокий пост, ты не начнешь гордиться своим положением рядом со мной? Разве это не лестно — быть мужем губернатора? Думается мне, многие парни об этом мечтают…

— Мне совершенно не важно, быть мужем простого муниципального депутата, мужем губернатора, или мужем Президента… Мне важно быть твоим мужем. Понимаешь, Онки?

Гарри произнёс это с тихой грустью, он уже знал, что она не поймет, о чём он говорит, просто не захочет понять; он уже успел убедиться, что его любимая женщина не рождена для простого человеческого счастья, она рождена, как сказала поэтесса «для бунтарства и дорог», и уже ничего нельзя с этим сделать; попытавшись удержать, её можно только потерять навсегда, и Гарри изо всех сил старался любить Онки такой, какая она есть, видеть достоинства сквозь недостатки и заглушать в себе чувство собственника. Ему вспомнились строчки великой и загадочной Стейси Мур, которая выбросилась из окна на пике своей славы.

Любой герой — по своему свеча

во мраке, вождь своих полков и гвардий;

и если нужен меч, но нет меча,

он первый с палкой встанет в авангарде,

и если даже силы не равны,

и крах сулят итоги всех гаданий,

ведут вперед герои, без вины,

ведь сдавшимся не будет оправданий;

и страхом смерти их не одолеть,

они ведь знают: сила их не в теле,

над коим властны пряники и плеть, —

другие будут продолжать их в Деле;

и лаской их нельзя сложить у ног,

от скуки счастья нет для них лекарства —

ещё никто их удержать не смог,

рожденных для дорог и для бунтарства.

Гарри, сдвинув штору, понаблюдал — он делал так каждое утро — за тем, как жена садилась в служебный автомобиль; дети ещё спали, дом после ухода Онки опустел и затих; автомобиль тронулся и очень скоро скрылся из вида. Гарри в такие моменты становилось особенно горько и одиноко — и серьезным ничем не заняться, не почитать, близнецы могут проснуться в любую секунду, придется тут же всё бросить. Сидеть сложа руки тоже совсем не хочется… Проживая эти совершенно пустые и потому бесконечно долгие минуты перед пробуждением детей, бесцельно шатаясь по комнатам, Гарри почти физически ощущал, как уходит время его молодости, его жизни. Напрасно уходит, пусть каждое утро всего по полчаса, но невозвратно. Иногда в голову Гарри приходила грешная мысль о том, что зря он связал себя семьей, мог бы сейчас оставаться свободным и иметь возможность, как Онки, куда угодно пойти, делать что угодно, не спрашивая никого… Эх, почему он не родился девчонкой? Существом самостоятельным и сильным, созданным дерзать, а не быть молчаливой тенью дерзающего…

Измучив себя подобными рассуждениями, Гарри порой расстраивался и плакал.

Просыпались близнецы, тянули к папе свои пухлые розовые ручки, улыбались ясно, мятые золотые завитки расправлялись у них на головках, сияя в утреннем свете подобно солнечным лучам, тупые толстые молочные зубки показывались в ротиках, раскрытых в смехе; они были похожи на ангелов, эти дети, они смотрели на Гарри круглыми голубыми Онкиными глазами, в которых читалась безграничная и безусловная любовь…

Он тут же горячо раскаивался в давешних тяжелых мыслях, встречал их ласковыми утренними поцелуями; общение с детьми преображало его, он как будто сразу становился другим, презирающим того себя, который лишь несколько минут назад смел сожалеть о рождении своих славных малышей потому только, что ответственность за них теперь ограничивает его свободу…

Эта последовательность настроений выстраивалась каждое утро без изменений, день за днем, год за годом… Тоска, с которой Гарри провожал скрывающийся в потоке автомобиль Онки, никуда не исчезала; подобно тому, как змея скрывается под камнем от зноя, днями она пряталась и появлялась всякий раз, когда повседневные заботы оставляли сознание молодого мужчины.

Он часто задумывался: а чувствовал бы он себя более счастливым, если бы его супруга была другой, более заинтересованной в семейной жизни, если бы она имела другую профессию, скажем, адвоката, преподавателя, менеджера — профессию, позволяющую больше времени проводить дома, со своими родными? Гарри не мог сам про себя понять — завидует он Онки и её любви к выбранному ею Делу, или обижается на неё за отсутствие внимания? В чём причина этой опустошающей грусти: в отсутствии у него Дела, которое он делал бы так же преданно и радостно, как Онки, или в том, что он хотел бы каждый день видеть рядом с собой другую женщину — женщину, для которой он и его дети являлись бы главным или даже единственным предметом заботы и опеки?

— Иногда мне кажется, что их ты любишь больше…

— Ерунда, — отвечала Онки не слишком внятно, поскольку пережевывала ужин, — ты слишком ревнивый, Гарри. Их я люблю потому, что такая у меня служба. Я депутат, и любить народ, весь народ и каждого человека в отдельности, с его проблемами и чаяниями — мой долг. А любить тебя — мой выбор. Это две разные любви, ты пойми, пожалуйста…

— Но… ведь если бы у тебя была другая профессия, ты бы больше времени посвящала нам?

— Любое дело надо делать так хорошо, как только можешь. Особенно если твоё дело касается других людей. Ты всегда обязан делать своё дело с любовью к ним. Если ты врач, то ты должен быть готов вскрыть себе вену, если пациенту потребуется срочное переливание крови, а если ты делаешь болты для самолетов, то ты должен напрячь всю свою волю, сконцентрировать все силы, чтобы только болт твой не оказался тем роковым болтом, который расшатается в полете и приведет к катастрофе… Понимаешь, Гарри?

6

За время своей работы муниципальным депутатом Онки Сакайо повидала великое множество людских судеб, таких разных, непростых, трагичных и загадочных; собственными руками ей приходилось распутывать клубки противоречий, разрешать конфликты интересов, находить выходы из самых абсурдных патовых ситуаций — а поскольку работала она качественно, в каждом вопросе стремилась дойти до самой сути и выслушать все противоборствующие стороны — то, приняв на себя обязанности депутата, она, образно говоря, взвалила на свои плечи всё бремя страстей человеческих в пределах вверенного ей муниципального образования.

Онки действительно любили. Не зарастающей народной тропой шли к ней старички и старушки со своими жалобами на недобросовестных управляющих жилищных кооперативов, вынимающих последние копейки из тощих их кошельков; выстраивались в очередь у входа в Онкину приёмную молодые отцы с младенцами на руках, инвалиды, неизлечимо больные, столкнувшиеся с проблемами при получении законных льгот… Сирые и убогие всех мастей знали: если с ними обошлись несправедливо, дали им от ворот поворот во всех других инстанциях, дорога им одна — к Онки Сакайо. Эта пухленькая девушка в очках всегда выслушает, всегда поддержит парой добрых слов, всегда посоветует и поможет — сделает телефонный звонок, напишет бумагу — и вопрос будет в большинстве случаев решен.

Единственным, что вызывало у Онки желание немедленно выставить просителя вон, было предложение взятки. Взяточников она ненавидела люто, выгоняла из кабинета на повышенных тонах, а как-то раз даже не выдержала и запустила в одну особо борзую предпринимательницу папкой для бумаг. Высокий коэффициент агрессивности дал о себе знать, не иначе. Никаких подарков дороже шоколадки или открытки от своих подопечных Онки не принимала. Иногда, правда, добрые дедушки и бабушки в качестве благодарности за оказанную помощь приносили «девочке-депутату» домашнее варенье, мёд с собственной пасеки, кабачки и тыквы, выращенные на дачах, грибы, собранные в лесу… От этих чистосердечных трогательных подношений Онки не отказывалась, чтобы никого не обидеть. Она складывала их на заднее сидение автомобиля и, приезжая домой, просила Гарри разобраться с «дарами волхвов» и по возможности употребить их в пищу. Тот неустанно пек блины и оладьи, чтобы поливать их полученным из рук благодарных вареньем, тушил на огромных сковородках преподнесенные кабачки и грибы, терпеливо колол близнецам кем-то собранные дикие орехи…

В приёмной Онки пересекались тысячи дорог. И потому она не сомневалась — за неё пойдут голосовать. Народная молва — была. Не было — денег. Предвыборная кампания — рекламные буклеты, волонтеры, собирающие подписи, баннеры на автотрассах — дело, всем известно, весьма затратное. День за днем работая для людей, Онки не стремилась к обогащению: Гарри с детьми ни в чём не нуждаются — и слава Всеблагой. Конечно, её семья не бедствовала. Но и не жила так, как жили другие депутатские семьи. Онки не признавала роскоши — все вещи, которые покупались в дом, должны были быть действительно необходимыми, удобными и не слишком дорогими. Никаких вам эксклюзивных обоев, кресел с ручками из красного дерева и декоративных фонтанчиков — «блажь всё это». Ни драгоценностей, ни шуб своему супругу Онки Сакайо тоже, разумеется, не покупала. «Мы слуги народа, а не цари, и потому должны жить так же, как живет народ». Гарри было, конечно, немного обидно, но он молчал. Один раз он уже пробовал поспорить с Онки на эту тему, и сделался скандал — он просил её заказать детям дизайнерскую одежду для бала в детском саду:

— Мы можем сделать этот день незабываемым. Мы можем подарить им праздник. Почему бы не купить Алике потрясающе красивое авторское платье, а Дэну — приличный костюмчик? Мы ведь можем это себе позволить…

— Я не хочу, чтобы мои дети выделялись среди других детей. Они ходят в муниципальный детский сад, и вместе с ними туда ходят дети моих избирателей. Мои дети ничем не лучше их детей. Купи им такие же, как у остальных, дешевые костюмы в обычном детском магазине.

— Да ты просто жмотка! Вот ты кто! — вспылил обычно очень кроткий и спокойный Гарри, — все эти твои разговоры о справедливости — так, для красного словца, а если правду — то тебе жалко денег! На своих детей! На меня! Ты готова костьми лечь для чужих людей, а те, кто рядом, для тебя — ничто… Ты не любишь нас! Не любишь! Ты покупаешь мне две рубашки в год! Мы не ездим отдыхать и не ужинаем в ресторанах! Когда, вспомни, ты в последний раз дарила мне цветы???

Онки стояла спокойно, выслушивая истерический монолог мужа. Его слова возмутили её до глубины души в первую очередь потому, что она вспомнила другого мужчину, Саймона, который точно так же, в юности, когда она его безумно любила, упрекал её в отсутствии интереса к материальному и в нежелании зарабатывать деньги на уютный быт. Гарри нечаянно наступил на самую больную её мозоль. И она не сдержалась — щедро размахнулась и залепила ему звонкую пощёчину. Как когда-то Саймону Сайгону. С такой же силой, и с таким же болезненным отвращением, смешанным с любовью и жалостью… Бить мужчин нельзя. Это плохо… Но когда они шлюханы и продажные твари…

— Хочешь новых рубашек? — отчеканила она зло, взяв горящую от пощечины руку в другую, — Иди в кокоты. Райская жизнь начнется… Будешь угождать в постели и получать за это бирюльки. Чем лучше потрудишься ночью — тем больше денег днем. Шик. Вот только я не признаю отношения такого рода. Либо тебе дороги мои идеи — либо прощай.

— Но… я же твой законный супруг… — тихо всхлипнул Гарри.

— Законные супруги и есть самые дорогие вещи.

Потом, конечно, Онки извинялась. Она заказала курьерскую доставку огромной корзины тюльпанов, подарила Гарри сказочную ночь, обнимала его, прижимала его голову к своей груди, целовала в макушку, клялась, что больше никогда не поднимет на него руку.

— Знаешь что… — прошептал он, примирительно, но всё еще с легким осадком от обиды в голосе, — если ты хочешь быть хорошим политиком, тебе надо изжить твою несомненную склонность к насилию.

Онки не стала возражать ему. Сейчас Гарри был прав.

Это случилось уже во второй раз. В первый раз она на заре их супружества отхлестала Гарри по щекам за то, что он не ночевал дома. Получилось вот как: молодой муж вышел вечером без ключей выносить мусор, а Онки вернулась с работы, ничего не видя перед собою от усталости. Она заперла дверь изнутри и уснула так крепко, что не услышала звонка. Бедняжка Гарри всю ночь просидел на лестнице, а утром Онки встретила его, кипя от возмущения.

Когда, наконец, всё прояснилось, её накрыло такое беспощадное чувство вины, что она, едва не плача, еще сильнее изругала мужа за то, что он не давил до последнего на дверной звонок, не вызвал службу вскрытия дверей и не разбудил соседей. «Было очень поздно, я не хотел никого утруждать,» — признался тогда Гарри.

Все деньги пошли на предвыборную кампанию — Гарри вынужден был варить детям крупы из запасов муниципального приюта для неимущих. Они были невероятно низкого качества, грязные, в них попадались палки, камушки и даже мирно почившие мелкие жучки и муравьи. Молодому отцу приходилось вставать на два часа раньше обычного, чтобы успеть до завтрака перебрать крупу для каши. От услуг прачечной тоже пришлось отказаться — Гарри стирал сам, на балконе, в тазике, с помощью мыла и порошка, полученных в фонде детского садика, развешивал белье на веревки и потом каждую вещь проглаживал утюгом — такая стирка отнимала уйму времени и даже привлекала зевак, люди останавливались и снимали Гарри на видео, так давным-давно ведь уже никто не стирал — бедняга мучился, пока кто-то из соседей не пожалел его и не подарил депутатскому дому старенькую автоматическую машинку барабанного типа.

Онки чувствовала, как тяжело даётся Гарри обеспечение ей надежного тыла, она была очень ему благодарна и стала гораздо чаще, чем прежде, радовать мужа проявлением чувств. Во время губернаторской кампании Онки впервые всерьез задумалась о своей любви к нему; она искала и обнаружила эту любовь в своем сердце, поняв, что именно такой человек рядом ей и был нужен: безропотный, готовый идти на жертвы, и, главное, не имеющий собственных амбиций. Гарри терпел лишения, как умел, приспосабливался к возникающим трудностям и особо не возмущался — только за одно это его, с Онкиной точки зрения, стоило осыпать цветами и целовать так сладко, как только могла вообразить Всеблагая, создавая губы…

Восхищаясь бытовыми подвигами Гарри, новоявленная кандидатка в губернаторы не щадила и себя: она отказалась от машины и в обеденное время, вызывая удивление у посетителей и страх у работников — «О, Всемогущая, неужто проверка!» — наведывалась в организованную ею самой столовую для бездомных. Она ела там всё то же самое, что накладывали бомжам, в прямом смысле «делила хлеб с народом», но зато — лицо Онки и краткие тезисы её предвыборной программы теперь гордо красовались на огромных рекламных щитах в центре Атлантсбурга.

«Зачем ей всё это нужно?» — нередко удивлялся про себя Гарри, — «Не лучше ли жить спокойной нормальной жизнью, быть счастливыми, ездить к морю каждое лето, пусть не в пятизвездочный отель, но вместе, с отключенными телефонами, чтобы только море, солнце и любовь? Как можно вообще хотеть власти? Это же такое чудовищное бремя». Он осмелился поделиться своими мыслями с Онки.

— Бремя? — повторила она, — пожалуй. Но раз власть бремя, значит должен найтись кто-то, кто согласен его нести. И кто сможет его вынести.

— Но почему ты думаешь, что ты — тот человек, который должен нести бремя?

— Потому что я этого хочу.

Иногда Гарри казалось, что его жена — сумасшедшая. Он боялся этой мысли и всегда поправлял себя: каждый человек в чём-то не похож на остальных, и любую странность, особенность, уникальность, особенно если смотреть недоброжелательно, можно назвать безумием.

Несколько лет день за днем Гарри узнавал Онки Сакайо и понял про неё самую главную вещь: она фанатик, настоящий фанатик — её абстрактные великие идеи и цели, непомерно высокие для простых смертных, для неё гораздо важнее, чем самые родные и близкие люди. Да, подобные Онки рождаются, чтобы светить целому народу, но вот в собственной семье они зачастую чадят хуже самой жалкой свечки — такие герои, показывающие величайшее благородство в Деле, в быту порой проявляют себя величайшими негодяями…

Глава 3

1

Чем дольше Тати оставалась в Хармандоне, тем сильнее начинала привязываться к этой противоречивой экзотической по-своему прекрасной стране. Императорское богатство владелиц нефтяных скважин контрастировало здесь с нищетой и неустроенностью — прогуливаясь на автомобиле в окрестностях Хорманшера, Тати часто видела на улицах полуголых, чумазых, одетых в лохмотья детей, страдающих недоеданием — их болезненная худоба, непропорционально огромные головы, ручки и ножки, похожие на веревочки с узелками, недостаточный рост обращали на себя внимание. Тати часто тормозила машину, чтобы дать этим несчастным чего-нибудь — прихваченные с собой из отеля сандвичи, воду или молоко — сначала она отдавала им лишь предназначенное для перекуса в течение дня, а потом стала покупать продукты специально перед тем, как выехать за город. В отличие от северных горных районов Хармандона, где жители занимались сельским хозяйством и могли прокормиться за счёт земли, на юге приходилось тяжело; в то время как зеленые благодатные склоны гор давали по нескольку урожаев в год, пустыня только отбирала у людей последнее, насылая на их пересохшие сады жаркие пыльные ветра.

Тати Казарова никогда прежде не задумывалась о красоте природы. Она воспринимала её как нечто само собой разумеющееся, как фон. Она не удивлялась мелким кристальным росинкам на траве в усадьбе, где проводила с Аланом долгие сладостные ночи, не рассматривала завороженно крупных виноградных улиток, что заполоняли сад после каждой теплой грозы — Тати шла по ним, словно по мелким камушкам, бывало, не замечая тихого хруста их хитиновых домиков — она с детства привыкла восхищаться исключительно рукотворными чудесами: роскошными вещами, причудливой архитектурой, изысканными интерьерами, дорогими машинами, ювелирными изделиями — всем тем, что люди покупают за деньги… И Тати нельзя было в этом винить — большинство молодых девушек её круга никогда даже не видели улиток, разве только в модных аквариумах у своих друзей и подруг, гораздо больше их интересовали товары и услуги — а родители всячески способствовали развитию у детей таких приоритетов. Видимо, многие из них считали, что пристрастие к материальному послужит детям хорошей мотивацией к труду, защитой от лени и вольнодумства. «Тот, кому нравится тратить деньги, будет с большим рвением искать способы их заработать, чем бескорыстный созерцатель, погруженный в абстрактные размышления». Мать Тати любила повторять ей, что люди, не озабоченные бытом: философы, поэты, художники, фанатичные ученые — если, конечно, им не повезет создать мировой шедевр или сделать великое открытие, рискуют умереть в нищете и болезнях. Бедность была самым страшным кошмаром матери Тати, она рисовала её девочке самыми черными красками, как чудовище, но в действительности эта женщина ничего о бедности не знала и не могла знать. Для неё нищета существовала в виде невозможности ездить на автомобилях, необходимости обращаться в социальные службы, выстаивать очереди, лечиться в бесплатных больницах, есть дешевые продукты и работать на складах и на стройках. Мать Тати и представить себе не могла настоящей бедности, когда у людей нет ни денег, ни еды, ни возможности трудиться, и даже бутылка обыкновенная пресной воды, даже мутной и отдающей железом, представляет для них большую ценность. В Атлантсбурге просто не было нищих. Существовали благотворительные фонды, пособия по безработице, приюты для бездомных, льготные программы в сфере здравоохранения и образования…

В южных районах Хармандона многие дети не умели читать. Они не знали ни букв, ни чисел и никогда в своей жизни не видели книг и канцелярских принадлежностей.

Тати понимала, что она одна не накормит всех голодных в пустыне, и здесь необходимы политические меры, перестановки на самом высшем уровне, принятие новых законов, демократизация страны, национализация природных ресурсов… Впервые ей пришла в голову мысль, что служит в армии она не только для того, чтобы продвинуться и выбить для себя статус в обществе, она прониклась убеждениями властей Новой Атлантиды — королевству Хармандон действительно требуется жесткая политическая рука, способная приструнить сильных и защитить беспомощных…

На хармандонском солнце волосы Тати стали почти совсем белыми; кожа постепенно приобрела ровный миндальный оттенок. Она носила широкополую шляпу, свободную блузу с длинным рукавом и мягкие кожаные мокасины; просторные брюки подвязывала широким поясом. Тати могла, совсем как настоящая хармандонка, зайти в какую-нибудь местную харчевню, сесть там, скрестив ноги, пить через трубочку знаменитый острый и пряный чай со льдом, не морщась подобно неискушенным иностранцам, и смотреть на юношей, в звонких браслетах и монистах танцующих традиционные танцы с бубнами. Иногда, если ей случалось услышать здешние традиционные песнопения, протяжные, заливистые, таинственно-печальные, Тати вторила певцам высоко, сильно, с настроением. Они улыбались в ответ, и во многих чайных ей наливали чай бесплатно, просто за то, что она, чужеземка, так хорошо поет — её свойству везде приходиться ко двору можно было позавидовать.

Путешествия на автомобиле по пустыне сблизили Тати с природой. Как ни странно, её научила любоваться красотой живого именно езда по узкому разбитому шоссе, когда на несколько верст окрест простирается сухая желтая безжизненная земля, на которой и сухое кривое деревце — редкость. Тати время от времени останавливалась и выходила из машины, чтобы посмотреть вокруг. Она подставляла лицо горячему сухому ветру и внимала пустыне. Её волосы, ставшие жёсткими, как солома, пахли песком и солью. Когда она, заглушив мотор, начинала прислушиваться, особенно ночью, тишина обретала оттенки. Оказалось, что у пустыни, на первый взгляд мертвой, есть свой голос, своя песня, и Тати научилась слышать — ветер стелился по песку, тер друг о друга малюсенькие песчинки — бесконечное количество малюсеньких песчинок перекатывал ветер — пустыня тихо шебетала, шелестела, шуршала…

Но самым невероятным впечатлением стали южные звезды. Тати готова была поклясться, что такого неба как здесь, нет больше нигде. Стоя ночью посреди пустыни с запрокинутой головой, она познала нечто такое, чего не смогла выразить ни сразу, ни после, ни словами, ни даже мыслью — зрелище, представшее её глазам — величественное молчание песков и небрежно рассыпанная мука Вселенной — заполнило её собой, заставило замереть, перестать ощущать тело. Это было озарение, мгновенная вспышка осознания своего истинного места в мире, которое точно такое же, как и всякое другое место; понимание, что на самом деле нет в мире ни сильных, ни богатых, ни дураков, ни счастливчиков, и она, Тати, совершенно случайно именно Тати, и она могла бы быть и тем нищим мальчиком, которому она давеча давала молоко и хлеб, и нет никакой разницы, быть ей самой собой или тем мальчиком, потому что он точно так же может запрокинуть голову… и увидеть свое вечное отражение в звездах…

2

Тати Казарова размеренным шагом приближалась к тому месту, где в прошлый раз Кузьма выгуливал свою колченогую собачонку; дойдя, остановилась в неровном пятне тени тиса, постояла, оглядывая залитые солнцем дорожки, и снова пошла в обратном направлении. В этот час на Парящем бульваре было не слишком много народу, неподалёку чинно прогуливалась небольшая группа молодых пап в традиционных накидках, они деловито толкали перед собою дорогие детские коляски и оживленно щебетали о чем-то на хармандонском, по-видимому, обсуждали аллергические прыщики, первые зубы и прочие трудности младенчества.

Неподалеку дымилась урна. Густые, круглые, мягкие как локоны красавца, клубы серого чада под ветром стелились по земле. До Тати долетал едкий химический запах — вероятно, кто-то бросил в урну окурок и тот, подкормившись бумажными обертками из-под сандвичей, салфетками, деревянными палочками от сладкой ваты, окреп и принялся плавить пластиковые стаканчики из-под фраппе…

«Почему никто не остановит это безобразие? — возмутилась про себя Тати, — Это же одно из самых престижных мест в городе… Неужели тут нет пожарной охраны?»

Дым из урны продолжал валить, и из-за её края робко выглянул, словно любопытный ребенок из манежа, первый рыжий язычок пламени. Майор Казарова решила лично положить этому конец — она направилась к ближайшему киоску с минеральной водой, и, купив по неслыханной цене стакан содовой, махом опрокинула его в урну. В глубине урны зашипело, так, как будто поток газировки потревожил обитавшую в ней змею, чад вначале стал гуще, но уже через минуту начал редеть.

Тати вздохнула с облегчением. Молодые отцы развернулись в конце аллеи и теперь шли обратно, продолжая свою занимательную беседу.

Тати не ставила себе цели выучить хармандонский язык, он входил в её сознание постепенно и естественно, запоминались отдельные слова и целые фразы, очень спокойно, без усилий. Пока у Тати был роман с Аланом, она шутки ради иногда просила его называть по-хармандонски разные предметы — её цепкая память волей-неволей складывала слова в копилку, кое-чему она научилась у Дарины, некоторые обороты пришли в её лексикон сами собой — Тати прислушивалась к людям в кафе, в барах, в деревнях окрестностей Хорманшера, на улицах.

Она обнаружила, что начинает любить хармандонский язык, его ритмический рисунок с чередованием плавных перекатов и резких скачков, его сложность, заключенную в простоте. Например, хармандонский глагол в единственном и множественном числе, в прошедшем и в будущем времени, в мужском и женском роде отличался только интонацией, с которой следовало его произносить. В таком внимательном отношении к проговариванию каждого отдельного слова заключалось особенное очарование хармандонского языка, в этом крылась разгадка его удивительной мелодичности; от того, нараспев или отрывисто произносились гласные в словах, тоже зависел их смысл. Многие хармандонские песни даже не требовали музыки — ударения путешествовали по словам, плавали, покачиваясь, словно лебеди на воде, гласные звуки парили где-то в вышине, трепеща, словно расправленные крылья…

Именно с подпевания в барах началось для Тати погружение в хармандонский язык, постепенно она стала нуждаться в том, чтобы каждый день узнавать что-то новое, ей доставляло удовольствие участвовать в создании этой всеобщей прекрасной музыки речи — и она говорила, где только могла, на ресепшен отеля, в магазинах, на пляже — говорила пока неуклюже, с акцентом, но собеседники всегда встречали её инициативу радостно, их умиляли звуки родного языка в устах очаровательной иностранки…

До свободного владения ей было, конечно, ещё далеко, но с бытовыми диалогами она вполне справлялась. Молодые отцы с колясками прошли мимо неё во второй раз: они теперь удалялись по аллее в другую сторону. Тати успела насладиться тем, что вычленила из их беседы несколько знакомых словечек. Тема младенцев за время первого прогона колясок по маршруту иссякла и сменилась более животрепещущей темой акций, которые активно продавали и покупали жёны этих очаровательных заботливых папаш. Их разноцветные головные накидки с длинными полотнищами, спадающими на спины, морщил легкий ветерок, долетавший с океана. Все гуляющие отцы были в широких шароварах и в просторных рубахах с рукавами. У одного из них накидка почти касалась земли, она была расшита мельчайшим сверкающим бисером — точно обрызгана мелкой росой… Переднее полотнище было короче — накидка запахивалась на груди и застегивалась на плече несколькими мелкими пуговками. Вставка из нежнейшего кружева закрывала нижнюю половину лица, голову материя обматывала наподобие косынки.

Тати спрашивала у Дарины, почему только знатные юноши в Хармандоне носят накидки, является ли ношение их признаком принадлежности к высшему сословью или чем-то в таком роде…

«Да бедняки просто не иметь средств купить ткань! Можно, конечно, и мешок из-под соломы надеть. (Дарина показала на себе, сделала несколько движений руками вокруг головы) Но это ж только кожу с лица драть! (Рассмеялась.) Кроме того, скажи, в такой шикарный накидка разве удобно делать какой-нибудь тяжелый черный работа?»

Тати прохаживалась взад-вперед по аллее. Торговец мороженым обмахивался веером. Наряд на нём был попроще, чем на отцах с колясками, из хлопка, а не из шелка, без вышивок, пайеток и бисера.

Над урной неподалеку суетилась плохо одетая девочка лет шести: сначала она извлекла оттуда пластиковый стаканчик и допила его содержимое, затем что-то бросила в урну и убежала. Несколько минут спустя Тати заметила, что урна дымится.

«Что за бесовщина…» — подумала она, — направляясь к мороженщику за объяснениями.

— Извините, — произнесла она медленно, смакуя хармандонское слово, — вы разве не видите, что это ребенок злонамеренно поджигает мусор? Почему его не прогоняют? Здесь хоть кто-нибудь следит за порядком?

— Это Лиль. — Сказал мороженщик, сияя взглядом в окошечке белой хлопковой накидки.

Тати в этот момент подумала, что все хармандонские юноши в своем национальном одеянии кажутся такими лакомыми потому лишь, что у них у всех большие темные глаза в воланах пышных ресниц. А больше ничего и не видно.

— Лиль так зарабатывает деньги, — продолжал мороженщик, — И заодно помогает нам. Мы торгуем водой и льдом. Богатые покупают больше воды, чтобы тушить урны, за каждый купленный стакан Лиль получает пять хармандонских тайр.

Тати досадливо поморщилась, ей стало обидно, что она попалась на примитивную удочку местных торгашей. «Впрочем, это же Хармандон. Край бессовестных спекулянтов и базарных воришек. Что тут удивляться?..»

Тати не успела додумать свою ставшую уже привычной мысль о «диких нравах этой страны» — в конце аллеи появился Кузьма — «вдвоём с Принцем» означало, разумеется, всего лишь отсутствие брюнеток: трое телохранительниц с сосредоточенно-непроницаемыми лицами по-прежнему сопровождали его. Они были в простой одежде и шли чуть поодаль, иногда разделяясь, чтобы своим присутствием не нарушать спокойствия вверенного им юного господина и не слишком бросаться в глаза посторонним. Намётанный глаз Тати сразу выделил их среди отдыхающей публики — если от внимания обывателя и могли ускользнуть точные соразмеренные движения этих женщин и их внутренняя пружинная собранность, обусловленная готовностью действовать в любую секунду, то военному человеку всё это было очевидно.

«Ничего себе, — подумала Тати почти презрительно, — сразу трое, у Леди Президента едва ли больше охраны… И как к нему подойти-то?»

Но Кузьма подошёл сам.

— Добрый день, — тёмное пламя его больших глаз разгоралось, точно в камине, в отделанной тончайшим кружевом прорези нежно-кремовой головной накидки.

Тати обмерла: он держался так уверенно и независимо, что она даже растерялась в первый момент — кто же в этой игре на самом деле охотник, а кто — дичь? Она ведь не могла знать, что Кузьма, пока ехал к ней в лимузине спиральными дорогами и воздушными мостами Хорманшера, наизусть твердил все слова, которые собирался ей сказать…

— Мне кажется, вы давно уже хотели что-то мне сказать, вы так выразительно на меня смотрели, — продолжил он. Одна из охранниц-верзил сделала шаг, намереваясь подойти ближе, но Кузьма кинул на неё короткий взгляд, словно на сторожевую собаку — сиди, дескать, пока всё нормально. Она послушно остановилась и даже как будто поглядела в другую сторону — но Тати знала: она всё видит.

Телохранительницы, рассосредоточившись по бульвару, заняли выгодные позиции для наблюдения. Легкий ветерок чуть приподнял полу белого пиджака той, что намеревалась приблизиться, и Тати успела заметить закрепленные у неё на поясе тонкие метательные ножи.

«Ох ты ж, черт… В цивилизованных странах запрещено ношение холодного оружия… Впрочем, это же Хармандон… Какой с них спрос?..»

Кузьма тем временем разглядывал Тати. Возбужденный пульс его уже унялся. Юноша нервничал только до тех пор, пока не начал говорить, теперь он окончательно выбрал роль и настроился следовать сценарию своего воображаемого романа. А майора Казарову, напротив, сковала неожиданная робость, она не знала с чего начать, все страсти, что бурлили в ней долгое время, сейчас должны были уместиться в одной фразе, причём как можно более короткой и конкретной. Оглянувшись на охрану, она сделала осторожный шаг вперёд, и тут же ощутила на себе тяжёлый прицельный взгляд метательницы ножей.

«Она ведь не промахнётся…» — подумала Тати отстранённо. Ей тотчас представился собственный труп с торчащей из глазницы изящной, инкрустированной бриллиантами рукоятью клинка, но это видение вызвало отчего-то не страх, а какое-то болезненное веселье. Жизнь подсказывает нам, когда мы движемся в неправильном направлении. На неверно выбранном пути мы часто спотыкаемся, сталкиваемся с неожиданными трудностями, словно что-то до последнего хранит нас от роковых ошибок, и полковник Казарова ощущала сейчас, глядя на Кузьму, неизъяснимую тревогу — будто он был красной кнопкой, а она дополдинно знала, что прикосновение к такой кнопке неизбежно приводит в действие некий чудовищный механизм. Прежде Тати всегда прислушивалась к внутреннему голосу, который долгие годы вёл её сквозь тернии судьбы от успеха к успеху, но теперь ей показалось, что прислушаться к интуиции на этот раз и отступить будет непростительной трусостью…

— Что же вы молчите? — спросил Кузьма несколько нетерпеливо, — ЭТИ не должны вас смущать — он грациозно-небрежным жестом тонкой руки в облаке невесомого рукава показал в сторону охраны (жест был самым бессовестным образом скопирован из какого-то фильма о временах рабовладения), — Можете считать их просто столбами вдоль дороги. Говорите, я жду…

Тати, подзадоренная его замечанием, окончательно подавила в себе желание пойти на попятную и, на миг прислушавшись к тому, как грузно ухнуло, словно споткнувшись, сердце, произнесла:

— Кузьма шай Асурджанбэй, с самой первой встречи я думаю о вас постоянно.

Признание не удивило юношу. Только любовь может вести женщин запутанными и опасными дорогами. Те, кто влюблен недостаточно, скоро сдаются. В книгах всё бывало примерно так: возвратившись из дальнего странствия, полного рискованных приключений, она вставала на одно колено, прикладывала левую руку к сердцу, а правую протягивала вперёд…

— Я мечтаю увидеть ваше лицо. Я почти каждый день вижу его во сне… — продолжала Тати.

Кузьма едва не захлопал в ладоши, одурманенный мимолетным ощущением власти над реальностью. У каждого бывают такие «моменты силы», когда нечаянно сбываются желания: даже если желание совсем пустяковое, например, человек заметил в витрине вещь, которую давно хотел, но не видел в продаже. Момент всё равно кажется великим — возникает неодолимое искушение приписать себе, своей воле, своим мыслям возможность трансформировать окружающую действительность.

Юноша был окрылен своей затеей. Даже страх перед наказанием, которое, несомненно, наложит на него Селия, узнав, что он разговаривал на бульваре с незнакомкой, не обеднял его радости от первого в жизни самостоятельного поступка.

Охранница с ножами на поясе предприняла попытку вразумить молодого господина.

— Вам не следует стоять на самом солнцепеке, — тихо сказала она, приблизившись.

— Я сам решаю, где мне стоять, — ответил Кузьма с вызовом.

Он снова повернулся к Тати, и тёмное пламя его взора, вырвавшееся из узкого жерла прорези в накидке обожгло её. Приближалась сиеста, белое солнце плавило небо, оно становилось очень светлым, бледно-бледно голубым, выгорало, точно старый ситец. Волоокий бульвар стоял в дымке. У Тати вспотели ладони и спина.

— Я представляю себе ваше лицо… — ничего другого просто не приходило ей в голову, то ли от жары, то ли от волнения, и она повторяла на разные лады одну и ту же фразу.

— Мне не позволено говорить с вами, но я хочу, чтобы вы приходили сюда. Я тоже буду приходить… Но сейчас мне пора. — Сказал Кузьма, он чувствовал на себе напряженный взгляд начальницы домашней охраны. Про короткую встречу всегда можно что-нибудь солгать: незнакомка оставила на скамейке зонтик, книгу, портмоне, например, и он хотел вернуть — долгий же разговор с чужой женщиной ничем не может быть оправдан…

Осознав намерение Кузьмы уходить, Тати вышла из своего оцепенения. О, Всемогущая… Если он, юноша её мечты, счел нужным подарить ей всего две минуты, то они не должны пропасть даром — теперь у неё остались последние мгновения, чтобы убедить его… Первое знакомство — это всё равно что создание рекламного ролика: талантливый менеджер влюбит в товар за двадцать секунд, а гениальный — меньше чем за пять…

И Тати прорвало:

— Я буду боготворить тебя! — воскликнула она полушёпотом. Её порыв влился в эти слова, заполнил их, но их было слишком мало, чтобы вместить его целиком, он кипел у неё под кожей — Тати ощущала жар своих щёк, ладоней, живота… Ей казалось, что внутри у неё сокрыт источник, который печет сильнее, чем полуденное солнце. Она попыталась поймать кисть руки Кузьмы, чтобы, покрыв её поцелуями, хоть немного остудиться, отдать часть своего жара… Но юноша не позволил.

— Этого нельзя, — сказал он твёрдо, но в интонации его тем не менее сквозило неуловимое обещание, способное окрылить болезненное воображение влюблённой.

Тати сама помогала Кузьме играть роковую роль в своей судьбе. Она идеально вписывалась в выдуманный им сюжет: лихорадочно блестящие глаза, румянец возбуждения на щеках — юноша ликовал. Ему казалось, что сейчас он живет жизнью героя авантюрного романа, он вошел в раж и стал на ходу придумывать продолжение…

Тати с покорной, почтительной готовностью отстранилась, руки, протянутые вперёд, убрала резко, словно получив удар плетью по пальцам. Метательница ножей, как про себя именовала её Тати, стояла на некотором расстоянии, неподвижная и с виду безучастная. Её можно было бы принять за мраморную парковую статую, если бы ветер не трогал длинных пол белого пиджака, но на лице этой девушки — Тати успела заметить — на мгновение задержалось странное, сосредоточенное выражение, и Тати стало страшно, точно молодая охранница уже целилась в неё — она явственно увидела внутренним взором лезвие летящего ножа, тонкое, как шпилька, сверкающее на солнце, как молния, способное вонзиться в плоть по самую рукоять — той, высокой и красивой, стоит только достать его из-за пояса и…

— До свидания, — сказал Кузьма, обернувшись в последний раз. Накидка его сзади спускалась до пояса, воздушные, словно пузырьки морского прибоя, кружева окаймляли полотно.

«В таких накидках действительно не работают» — промелькнула мысль. Ноздрей коснулся запах паленого пластика — Лиль, должно быть, подожгла очередную урну.

Людей на бульваре почти не осталось — сиеста. Купив стакан содовой, Тати спряталась в тени зонтика. Молоденький продавец наслаждался отсутствием покупателей — он сидел на раскладном стульчике, и на коленях у него лежала книга.

— Скажите, а вам позволено разговаривать с женщинами? — спросила его Тати.

Юноша оторвался от чтения и взглянул на неё удивленно.

— Я ведь говорил с вами…

— И вашу жену не возмущает то, что каждый день сотни женщин покупают у вас воду?

— Ну… Даже если ей это и не по душе, она отдает себе отчет в том, что у нас не будет денег… Она не станет запрещать мне зарабатывать.

— Где она работает?

— Она прораб на стройке. Вон там… — юноша всколыхнул томный горячий воздух широким рукавом, указывая куда-то вдаль, к океану, где в трепещущем мареве ввинчивались в небо каменные буры небоскребов. Едва различимыми голубоватыми линиями прорисовывались на горизонте силуэты подъемных кранов.

Тати допила воду и, на всякий случай поискав глазами Лиль, бросила стаканчик в урну.

— Твоя жена молодец, — сказала она мороженщику на прощание, — самое ценное, что есть у людей, это возможность говорить друг с другом. Без этого мы — скот.

Юноша, скорее всего, не понял её, но кивнул вежливо, так, как полагается кивать покупателям. Книгу у него на коленях ветер распустил веером; склонившись, он поспешно принялся отыскивать потерянную страницу, пола его накидки взметнулась, подхваченная воздушным потоком, словно белое чаячье крыло.

Вечером того дня в уютном баре на окраине Хорманшера, где подавали ледяной имбирный чай и нежнейшую фруктовую пастилу кубиками, Тати слушала певцов, сидя среди мягких подушек, разложенных прямо на полу. Люди приходили и уходили — тихо позванивал небольшой колокольчик над дверью.

В помещении, освещенном неяркими светильниками в бумажных абажурах, каждый посетитель чувствовал себя не клиентом, а гостем. За такое необычное свойство Тати и полюбила хармандонские харчевни. Сервис здесь был ненавязчивым, а атмосфера — домашней.

Нерезкая тень проскользнула по пестрому ковру — кто-то вошел и опустился на подушку рядом с Тати. Сначала она не обратила на это особого внимания. Незнакомые люди в таких заведениях часто занимали соседние места — у хармандонцев так принято, они очень общительный народ, и могут запросто заговорить в баре как старые знакомые, даже если видят друг друга в первый и последний раз. Часто в харчевнях к молодым женщинам подсаживаются хармандонские «гаяши» — юноши вольного поведения. Они поют, танцуют для посетительниц, приносят им фрукты, вина на специальных торжественных серебряных подносах и, если женщины хотят, проводят с ними ночи. Они тоже надевают на себя шаровары, рубахи с широкими рукавами, пояса и длинные головные накидки — отличить их от благочестивых юношей можно лишь по тому, что они свободно разговаривают с женщинами на любые темы, от изящных искусств до политики и бизнеса, появляются в местах, куда порядочным мужчинам путь заказан, и надевают на себя необычные, привлекающие внимание аксессуары. Многие из них, например, носят крупные яркие бусы, цепи, браслеты, обшивают свои рукава и платки по краям деревянными колечками, монетками или крохотными колокольчиками, которые постукивают или позванивают при каждом движении.

Тати жестом подозвала официанта и попросила принести ещё имбирного чая. Когда он ушел, бесшумно ступая по коврам в традиционной мягкой кожаной обуви и волнуя воздух полетом своих широких рукавов, присевшая рядом незнакомка заговорила:

— Добрый вечер.

У Тати не возникло сомнений в том, что приветствие адресовано ей. Без особой охоты развернувшись к собеседнице, вторгшейся в её уединение, она вздрогнула от неприятного предчувствия, сразу узнав в статной молодой женщине с короткими зализанными волосами охранницу, что была с Кузьмой на бульваре.

— Что вам угодно? — спросила Тати вежливо, но всё же не преминув продемонстрировать нежелание продолжать общение.

— Вы должны меня выслушать. Ради вашего блага. — Молодая женщина остановила проходившего мимо официанта в головной накидке, ниспадающие полы которой были декорированы тонкими серебряными колечками. Игнорируя его зазывные взгляды, она спросила стакан воды.

— Вот как? — Тати уловила повелительную интонацию в голосе девушки, и это ещё более усилило её неприятие по отношению к ней, — и почему же я должна вас слушать?

— От того, что я скажу, зависит ваша жизнь.

— Интересно… — протянула Тати с нескрываемой насмешкой. — И с каких это пор людскими жизнями распоряжается кто-то кроме Всеблагой? Чьи полномочия Она решила так расширить?

— Не ерничайте.

Тати заметила в глазах нежданной соседки по ковру зловещий холодный блеск. Она изо всех сил попыталась это скрыть, но на мгновение ей стало страшно. Очень красивое, строгое, смуглое лицо охранницы поневоле внушало уважение. Сейчас она была не в пиджаке, а в футболке и в джинсах — её тело, воспитанное тренировками и самоограничением, было сильным и стройным.

Оба официанта вернулись одновременно. Они синхронно присели на колени перед гостьями, поставили перед ними подносы и склонились в знак почтения. По обычаю, следовало положить на серебряную зеркальную поверхность монеты — плату за заказ и сверх неё, по желанию, похвалу красоте и усердию юношей.

Тати шепотом извинилась за отсутствие монет и попросила терминал безналичного расчета.

— Речь, как вы догадались, пойдет о Кузьме, — невозмутимо продолжила её собеседница, когда официанты, легко поднявшись с колен, упорхнули, — вы не должны больше с ним встречаться.

— Почему же?

— Он помолвлен. Этого вполне достаточно.

— Так ведь я только сказала ему несколько слов…

— Вы иностранка, но это не может служить оправданием. Пока вы здесь, вы обязаны подчиняться нашим законам. Если харамандонский юноша принадлежит женщине, то другая женщина должна спросить разрешение у неё, прежде чем заговорить с ним. Это древний обычай, и нарушать его — проявлять неуважение к традициям нашей страны.

— Ну… предположим… я нарушила. Так что, за это меня теперь следует убить?

— Не нужно утрировать. Я пришла говорить с вами совершенно серьезно. Рядом с Кузьмой вам угрожает опасность.

— Вот как? Вы решили облагодетельствовать меня предупреждением, а точнее запугать?

Охранница посмотрела на Тати теперь иначе, без гнева, скорее, с сожалением.

— Я думаю, вам все же стоит выслушать меня. Дело не в помолвке Кузьмы, не в госпоже Селии шай, это только то, что лежит на поверхности. Вы даже представить себе не можете, пропасть какой глубины под тем шатким мостиком, на который вы ступили…

— Стращать меня бесполезно, не тратьте понапрасну слов, — на Тати навалилось усталое раздражение: ей показалось, что её собеседница сейчас пустится в дебри рассуждений о нравственности и о том, как дикие обычаи королевства Хармандон предписывают её блюсти.

Молодая охранница медленно подняла бокал с водой и поднесла к губам. Сделав глоток, он повернулась к Тати:

— Я лишь излагаю факты. Слушайте. Кузьма один из немногих оставшихся в живых родственников императорской семьи. Его отец был двоюродным братом кронпринцессы Оливии.

Тати насторожилась. По ковру проплыли пышные шаровары официанта — он принес терминал и снова грациозно опустился на колени перед женщинами. Собеседница ждала, пока он уйдет. Она медленно пила воду, после каждого глотка ставя свой стакан на серебряный поднос. В его блестящей поверхности, точно в воде, отражались её пальцы, легко охватывающие кольцом прозрачные стенки стакана.

— Какое отношение это имеет к нашему разговору? — спросила Тати.

— Вы слушайте и не перебивайте. Как я уже сказала, отец Кузьмы имел прямое отношение к королевской семье. В прошедшем времени «имел» потому, что его уже нет в живых. Шестнадцать лет назад его застрелила жена, Зарина шай Асурджанбэй.

— Всеблагая… Помилуй… — вырвалось у Тати, неожиданно обретшей интерес к разговору, — И она не сидит в тюрьме?

— В нашей стране, если муж изменил женщине, и у них уже есть общие дети, она имеет право его убить.

— Так как же шестнадцать лет назад… Ведь Кузьмы ещё не было на свете… — Тати нервно вращала пальцами стакан с имбирным чаем. Раздражение от того, что произошло вторжение в мирное течение её вечера, сменилось возбужденным вниманием туриста в Хармандоне, стремящегося и узнать побольше об этой странной стране, и при случае натравить на неё уполномоченных по правам человека, и порадоваться сравнительному благополучию людей у себя на родине.

— Зарина была на двенадцатой неделе беременности.

— И она не понесла никакого наказания? — спросила Тати, в очередной раз закипая гневом против творящихся вокруг беззаконий, — Неужели нет никакой управы на таких…? — она сдержалась, чтобы не выругаться. Дикость какая! В этой стране можно спокойно держать дома пистолет. Или носить на поясе метательные ножи. Причем безо всяких лицензий, врачебных комиссий и экспертиз у психиатра. А если кто-то тебя обидел, оскорбил, попрал честь твоего мужчины, или тебе показалось, что честь твоего мужчины попрана, то ты просто берешь и кидаешь ножик в цель. Если цель не убежала — это проблемы цели… И если ты слишком метко кидаешь ножи — тоже… Тати знала уже достаточно о хармандонских обычаях, но о праве на убийство неверного мужа слышала впервые. «О, Всемудрая… Неужели на нашей планете такое ещё существует?» Ей казалось, что подобные законы могли иметь место разве что в каких-нибудь примитивных племенах, которых цивилизация не коснулась вовсе.

— По нашим законам жена должна заплатить государству штраф в несколько сотен тысяч харамандонских тиар за убитого мужа, или, если она не имеет средств, отбить повинность на общественных работах. Но никакого серьезного наказания ей не положено. А если она беременна, то её прощают совершенно. Считается, что измена — самое страшное преступление, которое может совершить мужчина по отношению к женщине, которая проливала свою кровь, рождая его детей. Такой мужчина оскверняет наших древних богов и потому заслуживает смерти… Зарина отделалась официальными извинениями, принесенными матери убитого.

— Всемогущая, защити, — беззвучно пробормотала Тати, во рту у неё пересохло от нервного напряжения, и она залпом допила оставшийся имбирный чай.

— Это всё неважно, — продолжала телохранительница. — главное, что вам следует знать, вы ввязались в опасную игру, ставки в ней слишком высоки для вас.

— Не вам решать, — отрезала Тати, — я уже попросила вас обойтись без угроз.

В голове у неё шумело, сердце неприятно трепыхалось, но она посчитала делом чести не показать своего смятения.

— Сказанное мною не угроза, а предупреждение. Я здесь не для того, чтобы вас запугать. Я хочу спасти вас. Продолжать делать то, что делаете вы — неминуемая смерть.

Тати скривилась и демонстративно загляделась в другую сторону.

Прелестный юноша плясал в кругу молодых женщин, неторопливо попивающих коктейли: он размахивал просторными полупрозрачными рукавами рубахи над головой — точно крона красивого гибкого дерева колыхалась при сильном ветре; он стучал в бубен и пел удивительно высоким нежным тенором. Насколько могла судить Тати с её знанием хармандонского, пел он о любви… И лицо его не было скрыто, артистам делались некоторые послабления.

Собеседница Тати неслышно поднялась с ковра и встала у неё за спиной.

— Не притворяйтесь, что не слышите меня. Не я вас убью. Найдутся десятки, сотни, тысячи тех, кто захочет убить вас. Хорошо, что пока лишь узкому кругу людей известно о родстве Кузьмы и принцессы Оливии: в стране безвластие, вокруг царит полный хаос, иностранные войска, вы это знаете не хуже меня, хозяйничают во многих провинциях… Миру нужна нефть, которая на данный момент осталась только здесь. А Кузьма… Я не буду мучить вас, расписывая тонкости политической системы этой страны, и скажу коротко. По нашим законам, владеющая им женщина формально имеет право на хармандонский престол. Теперь вы понимаете, во что ввязываетесь? Это большая политика. Это колоссальные деньги. Это запутанная партия в масштабах всей планеты. Не делайте вид, что меня тут нет. Всё что я вам говорю — чистая правда.

3

Нежный поцелуй зари в сомкнутые веки разбудил Тати. Она дремала каких-нибудь полчаса, не больше, в плетеном кресле на балконе, и теперь розоватая полоска света, протянувшись по черно-белым квадратикам напольной плитки, коснулась её лица.

Всю ночь она думала о Кузьме, о женщинах, в чьих руках сосредоточена большая часть мировых запасов нефти, о собственном неосторожном и странном поведении в последние месяцы — голос девушки, носящей на поясе метательные ножи, звучал в голове у Тати почти без всяких усилий с её стороны — точно записался на магнитофонную ленту.

«Не я вас убью. Найдутся десятки, сотни, тысячи тех, кто захочет убить вас.»

Тати не было страшно. Её рассудок будоражили, не давая уснуть, какие-то другие, неведомые ей доселе, странные, сладко-муторные грезы и ощущения. Набив трубку превосходным хармандонским табаком, она закурила.

«Может, действительно бросить всё это к лешему и улететь в Новую Атлантиду, пока не поздно?» Мысль уютно обволакивала сознание Тати, густой ватный дым трубки плыл над столиком.

«Нет. Бросить всё — значит вернуться к тому, что было. К изначальной точке. Никогда нельзя отказываться от возможности идти вперед, даже если это рискованно. Жизнь дана для того, чтобы подниматься. Выше и выше».

Тати ощущала почти приятную, медлительную тошноту, когда думала о том, что у неё есть мизерный, тысячные доли процента, шанс оказаться среди небожительниц — владелиц нефтяных платформ и скважин, стеклянных небоскребов, торговых центров, возведенных в пустыне, и таких шикарных юношей, как Кузьма… Ведь в мире возможно всё, что не запрещено физическими законами. Так?

Но если у Тати ничего не получится, её убьют. Не задумываясь. В Хармандоне всё так просто, что кровь порой стынет в жилах от этой простоты… Недавно Тати стала свидетельницей поножовщины в баре. Она почти забыла про этот случай, но сейчас вспомнила.

Молодой человек, танцовщик, понравился сразу двум женщинам. Привычная ситуация, такое часто случается. Особенно, когда публика навеселе. Все чувства обостряются, люди сами себе кажутся непререкаемо правыми, а свои сиюминутные эмоции возводят в ранг высших порывов души… В такие моменты и приходит роковая любовь, за которую не грех и жизнь положить.

Парнишка тот, довольно симпатичный, без ткани на лице, в традиционной расписной рубашке, с волосами по пояс, заплетенными в тонкие косички с ленточками и бисером, сновал между столиками. Он приносил женщинам орехи, фрукты и напитки, подсаживался к ним, разговаривал или пел, премило аккомпанируя себе постукиваниями ладони в небольшой бубен. Он не был ни в чём виноват, он просто исполнял то, что требовалось от него, как от украшения заведения — улыбался всем гостьям одинаково приветливо и многообещающе…

Тати сидела достаточно далеко от эпицентра конфликта, она не поняла, что произошло, видела только, как одна молодая женщина вскочила вдруг, прыгнула, как кошка, опрокинув на поднос графин с тростниковой водкой, выхватила из-за пояса недлинный широкий кинжал. Вторая женщина поднялась тоже, немного медленнее и более сосредоточенно извлекла свой нож. Кругом заголосили, кто-то вскрикнул истошно, одна высокая дама предприняла попытку разнять дерущихся, многие покинули свои места, столпились, загородив Тати обзор.

Закончилось всё скоро. Тати с пересыхающим горлом наблюдала, как поверженную противницу в залитой кровью блузе подруги несут к выходу. Победительница, перетянув себе кушаком плечо с зияющей ножевой, цветущей подобно розе, посадила рядом с собой отвоеванного юношу и приобняла его целой рукой.

Тати поднялась и подошла к резной решетке балкона. Утренняя дымка нежнейшим тюлем укрывала голубую гладь океана. Элитные бизнес центры слепили бриллиантами стекол. Денег уже не осталось — на проживание в отеле ушла большая часть накопленного состояния. Нужно было приобрести фальшивые документы и оформить кредит. Нежные губки Кузьмы, которые Тати скоро уже поцелует, бережно приподняв полупрозрачную воздушную ткань, стоят и этой, и других жертв…

Глава 4

1

Партия «Патриархальный Союз» ликовала. На последних выборах впервые за все время существования она набрала достаточное количество голосов для того, чтобы представить в Народный Совет одного депутата. Новость тут же разлетелась по всем информационным каналам, а в народе, что вполне предсказуемо, учитывая главную особенность партии, бесконтрольно расплодились всевозможные мэмы, шутки на эту тему, и двадцативосьмилетний Анри-Арчи Росколь сразу же стал своего рода знаменитостью. Вышеупомянутая особенность, делающая партию «Патриархальный Союз» мишенью для соленых острот с самого дня её основания, заключалась в том, что принимали туда исключительно юношей, согласных дать обет целомудрия в знак протеста против угнетенного положения мужчин в обществе.

Социальные сети пестрели коллажами с фотографиями Анри-Арчи и не слишком приличными подписями к ним, но, надо сказать, сам новоизбранный депутат повел себя очень правильно, не удостаивая вниманием зубоскалов, он держался с достоинством, независимо и деловито, признавая, однако, что его роль в законотворчестве будет весьма скромной, скорее даже формальной, и ему, единственному мужчине своего времени, сумевшему пробиться во власть, придётся нелегко.

Так и случилось. Не позаботиться о личной охране после обретения такой скандальной известности, было, конечно, довольно легкомысленно, но вполне простительно новичку; Анри-Арчи и в голову не приходило, что кто-либо станет замышлять против него недоброе. В самом деле: в сети можно писать любую ахинею, провода от этого не искрят, но чтобы пойти на реальное преступление — для этого нужны веские причины. Молодой депутат зла никому не делал, и посему считал, что и врагам взяться неоткуда.

Возвращаясь с заседания Совета, он отпустил такси в двух кварталах от дома, чтобы заглянуть в продуктовый магазин, а выйдя оттуда полчаса спустя с двумя бумажными пакетами, набитыми едой, решил сократить путь, свернув в тёмный переулок.

Здесь-то его и поджидала неприятность.

Внезапно отделившись от стен домов, как зомби в фильмах ужасов, его мигом окружили шестеро рослых девиц в облегающих кожаных костюмах. «Ночные осы». Анри-Арчи напрягся, от испуга сильно стиснув пакеты с покупками. На асфальт упала, и, разбившись, обрызгала все вокруг белым коробка кефира.

— Охо-хо! — прокомментировала одна из девиц, — какое хорошее предзнаменование!

Остальные поддержали её несколькими сочными смешками.

Анри почувствовал холодок в позвоночнике и нерешительно попятился. Все знали, чем занимаются по ночам эти красивые оторвы. Молодые мужчины, едва заслышав в нескольких кварталах нарастающее рычание моторов их мотоциклов, прятались где придётся, в кустах, в подворотнях и даже в мусорных баках.

— Вздумаешь сопротивляться, нам придётся сделать тебе больно, а будешь умницей — так тебе даже понравится, — процедила сквозь хищную улыбку «оса», стоящая ближе всего к Анри.

Он застыл, изо всех сил вцепившись в свои пакеты, словно утопающий в неказистый плавучий обломок, будто бы это как-то могло ему помочь; следом за кефиром беспомощно вывалился багет, сухо прошуршав оберткой. Компания девиц снова дружно загоготала. Та, что просила Анри «быть умницей» сделала шаг вперёд. Парень зажмурился, ему представлялось, что её прикосновение будет похоже на выстрел или удар тока, он ждал, не открывая глаз… Сейчас…

Но неожиданно под аркой, ведущей на улицу, послышались шаги.

— Шабаш, девочки. Сюда кто-то идёт.

Разомкнув веки, Анри увидел, что одна из «ос» светит под арку мощным карманным фонариком.

Резкий жёлтый луч уперся в стоящего человека. В женщину. Единственным, что успел заметить Анри-Арчи, была металлическая маска, ярко сверкнувшая в скользнувшем пятне света.

— Вы думаете, она способна нам помешать? — ехидно осведомилась «оса» с фонарём, повернувшись к подругам.

— Ты что, долбанутая, Низа? Ты глаза-то разуй! Это же капитан Шустова, героиня хармандонской войны. Ей орден недавно вручили «за заслуги перед отечеством»! Новости надо хоть иногда просматривать.

«Ночная оса» снова направила луч под арку. Стоящая там женщина не двигалась с места.

— Она нас всех шестерых рядком положит… Не сладим мы с ней, — пробормотала одна из девушек, сгрудившихся за спиной Низы.

— Вы можете попробовать, — совершенно спокойно и даже чуть насмешливо отозвался голос из-под арки.

В ответ на это Низа, она, по-видимому, была тут главной, молча приблизилась к женщине в маске и горячо пожала ей руку.

— Очень рада знакомству, капитан… — пробормотала она смущённо, — Немезида Стайн…

— Взаимно, — ответила Рита сдержанно, — ты учишься где-нибудь?

— В школе, — выдохнула, склонив голову, Низа.

— Тогда учись хорошо и постарайся не попадать в столбцы криминальной хроники.

По очереди к женщине в маске подошли все юные «осы» и пожали ей руку. Потом они сели на свои мотоциклы, завели моторы, и друг за дружкой с рокотом исчезли в темноте.

— А какая у нас молодёжь, оказывается, почтительная, — задумчиво произнесла избавительница Анри в сторону, а затем, повернувшись, с добродушным смешком обратилась уже к нему:

— Ну, чего застыли? Зубов и домкратом не расцепить, небось… Со страху-то… Расслабьтесь. Я точно вас не трону.

— Спа… сибо, — пробормотал он чуть слышно.

— Совершенно не за что. Вы позволите вас проводить?

— Да тут… Вроде… Совсем недалеко…

— В качестве платы за спасение, прошу вас. Для меня честь пройти целый квартал в обществе знаменитости.

— Смеетесь? — обиженно спросил Анри, впервые осмелившись взглянуть на Риту.

— Нисколько. Идемте. Моя слава ничто в сравнении с вашей, таких как я, пушечного мяса, просто довольно ловкого и везучего, полным-полно было во все времена, а вы, господин Росколь, первопроходец. Это надо ценить.

Анри шёл, не решаясь поднять головы. Он чувствовал исходящее от идущей рядом женщины какое-то особенное излучение, тёплое, притягивающее и вместе с тем заставляющее насторожиться. Как запах сыра в мышеловке. Он начал догадываться о том, что вызывает в Рите интерес определённого свойства, и ещё не решил, как в его положении следует к этому отнестись.

— А эта маска у вас, — голос Анри звучал несколько нерешительно, — она имеет конкретное назначение, или только является частью вашего образа, имиджа?

Рита мягко рассмеялась.

— Можно сказать и то, и другое. Многие задают мне этот вопрос, но ещё никто не формулировал его так, как вы. Довольно забавно представлять себя в роли этакого суперчеловека в маске, который бродит по ночным улицам, спасая простых горожан от разносортных злодеев… Получается прям по комиксам.

— Пожалуй, — он ответил на несколько её последовательных улыбок, неуловимо меняющих оттенки, как стынущие угли, одной своей, задумчивой, приглушённой. Ему импортировала Ритина манера общения, он охотно говорил бы с нею и еще, но идти было в самом деле недалеко, и они уже стояли возле его дома.

— Вот я вас и проводила, — сказала она, остановившись под фонарём.

Золотистый свет обтекал металлические переплетения резной маски, закрывающей одну половину лица Риты, тонкими сверкающими ручейками. Анри-Арчи благодарно взглянул на неё.

— Я в неоплатном долгу перед вами, капитан Шустова.

— Вы можете вернуть мне существенную часть, если согласитесь как-нибудь прогуляться или заглянуть в кафе, — ее глаз хитро поблескивал в обрамлении изящной маски.

Анри-Арчи вдруг почувствовал себя пойманным, но нельзя сказать, чтобы это было неприятное ощущение.

— Может быть, — пробормотал он, потупившись.

— Я заеду, — с обескураживающе самоуверенный улыбкой заявила Рита и, не дожидаясь ответа, шагнула в темноту.

Анри открыл калитку перед подъездом, медленно проведя электронной картой. Рассеянно поздоровался с вахтером, сидящим на скамеечке под кустами жасмина. Прежде с ним так обращалась только одна девушка, Лора. Но то была давняя и очень грустная история…

Попав в квартиру, он поставил разогреваться готовую пищу в контейнере и уселся в кресло. Ленивая задумчивость, похожая на туман, заволокла его сознание. Только настойчивое попискивание кухонной универсальной установки заставило его вспомнить об ужине. Нажав кнопку, он извлек контейнер из выдвижного термо-отсека.

Краски воспоминаний плавно перетекали одна в другую, словно струйки густых медленно смешивающихся жидкостей. Река времени, катясь мимо, мельком показала Анри словно малюсенький камушек на дне, почти позабытое лицо Лоры. Бывают же такие совпадения! Они познакомились после того, как Лора отбила тогда ещё совсем молодого, недавно вступившего в партию Анри у «ночных ос». Она смотрела прямо в глаза, чётко знала, чего хочет, и всегда говорила, что думает, порой заставляя его краснеть. И Лоре он почти готов был ответить» да», и ответил бы, если… Стоящий перед ним ужин почти остыл. Анри нехотя взялся за вилку.

2

Гарри Сакайо был замечательным мужем и отцом. Все, кто приходил в гости к Онки, так или иначе отмечали чистоту и порядок, со вкусом и выдумкой накрытый стол, различные милые детали, призванные сделать дом уютнее — шторы с диковинными бабочками, которых Гарри научился делать из проволоки и ткани, бумажные цветы в вазах тоже ручной работы, салфеточки, вязанные крючком… В последнее время Гарри увлекся изготовлением различных украшений из бисера — он сам сплел длинные тяжелые перламутровые кисти на люстру, сделал несколько чехлов для бытовых предметов с орнаментами, и ему даже удалось продать несколько изделий. Гарри планировал дальше совершенствоваться в ремесле с тем, чтобы иметь небольшой приработок. Он был на удивление трудолюбивым и старательным молодым человеком — сидя дома он постоянно находил себе занятия, и, хотя Онки осеняла его своим вниманием крайне редко, мысль о том, чтобы изменить ей, даже не приходила ему в голову — такие мысли у семейного мужчины заводятся только от безделья. Если Гарри доводилось замечать интерес к себе со стороны женщин в магазинах, в транспорте, в общественных местах, он стремился поскорее исчезнуть и не искушать судьбу. Он выходил не на своей остановке, если ему подмигивала в автобусе какая-нибудь раскрепощенная дама. Он делал вид, что спешит, когда ему улыбались на улице. Один раз он бросил, не дойдя до кассы, целую корзину продуктов просто потому, что его засмущала леди, стоявшая за ним в очереди.

— Я прихожу к тебе, и дома у тебя светло. Просто какое-то чудо твой Гарри. Мне кажется, что ты недостаточно его ценишь… — попеняла подруге за чашечкой чая Рита Шустова, — когда бы у меня жил такой волшебный мальчик дома, я бы ежедневно осыпала его поцелуями с головы до ног…

— Права ты, Ритка, права, — отмахнулась Онки устало, — я бы и сама рада уделять ему больше времени, да от работы не продохнуть. Сейчас вообще предвыборная кампания…

— Как идут дела?

Онки скривилась. Она не любила говорить о своей деятельности с людьми, далекими от политики. Ей не нравилось детально разъяснять несведущим вещи, без понимания которых невозможно было разобраться в том, чем она занималась. А говорить без обратной связи, просто в ответ на праздные вопросы любопытствующих, Онки считала напрасной тратой времени и сил на произнесение слов. При её загруженности даже это порой имело значение.

До выборов оставалось чуть больше недели. Онки заметно волновалась. Душевное неустройство её прорывалось раздражением по пустякам, более частыми и странными придирками к Гарри — чего только бедняга не делал, чтобы Онки дома могла расслабиться! — обычно он бегал за ней по квартире, приносил сок, кофе и газеты в постель, но сейчас старался реже попадаться ей на глаза, дабы не схлопотать отповедь. Благо это было несложно — она редко появлялась дома.

В один из дней, едва переступив порог, Онки окинула мужа с ног до головы странным, почти сердитым взглядом, и спросила:

— Почему ты не истребляешь волосы на теле, Гарри?

— Ты хочешь, чтобы я это делал? — потупившись, спросил молодой мужчина, — Ты никогда не говорила раньше…

— Нет. Я не хочу. Так делают только шлюханы позорные, — припечатала она зло, сбросила со стуком туфли, прошла на кухню и, выпив стакан воды, ушла спать на диван.

Гарри с минуту стоял в прихожей, держа в руке Онкин пиджак, небрежно ею сброшенный, и пытался понять, что же это такое было. «И зачем спрашивала? Иногда бывает мне совсем не понять её. До того устает, что сама не своя становится.»

Он вздохнул, хорошенько расправил пиджак жены, повесил на плечики и почистил щеткой — приготовил к завтрашнему её выходу.

Откуда ему было знать, что в тот день впервые за долгие годы, на одной из центральных улиц Атлантсбурга Онки случайно встретила Саймона Сайгона. Он вышел из дорогой машины вместе с какой-то дамой в элегантном платье и в темных очках, она открыла ему дверцу и взяла его под руку. Онки, бодро шагая со своими мыслями, едва не столкнулась с ними. Пара пересекала тротуар, направляясь к ресторану.

Машина осталась ждать. Шофересса опустила стекло и закурила.

Саймон Сайгон не смотрел в сторону Онки. Он не заметил её. А вот она, резко остановившись и перегородив дорогу спешащим прохожим, разглядела его прекрасно: открытую кашемировую маечку, узкие бледно-голубые джинсы с эффектными прорезями, стильные деревянные браслеты и ровный, очевидно, полученный в солярии загар на изящных длинных руках, безупречно уложенные, несомненно, в салоне красоты, модно подкрашенные волосы, умеренный, но заметный макияж… и… нигде ни одного волоска. Оголенные участки кожи гладкие как силикон… лазерная эпиляция по всему телу…

Саймон был идеален, у Онки беспомощно и тоскливо заныло сердце; больше всего на свете она хотела в те минуты убедиться, что обозналась, и красавец, которому незнакомая дама учтиво придержала тяжелую дверь дорогого ресторана, не тот, кого она когда-то любила…

Номера машины, стоящей у тротуара, были правительственные.

Пара вошла в ресторан, и Онки, шагая мимо, не удержалась — сделала попытку заглянуть внутрь через стекло двери — ничего не было видно — полумрак заведения точно темная вода хранил свои тайны.

3

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 460
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно: