электронная
270
печатная A5
507
18+
Недосягаемые

Бесплатный фрагмент - Недосягаемые

Объем:
396 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4496-1587-9
электронная
от 270
печатная A5
от 507

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Посвящается моим любимым родителям, которые вместе с первой встречи.

Часть 1

Глава 1

Он сидел за рабочим столом у окна в своей маленькой комнатке. Часы показывали пять утра. Дождь, как сумасшедший, сбежавший из клиники, дико хохотал и барабанил пальцами по подоконнику. Кир одной рукой набирал текст на компьютере, другой подносил ко рту банку с энергетиком, понимая, что еще час такой работы, и его голова разорвется от недосыпа, а сердце лопнет, не выдержав своего бешеного ритма, вызванного многомесячным марафоном по научным исследованиям, переводам, чтению литературы, выступлениям на конференциях… Друзья говорили ему: «Забей болт на все, кому это нужно…» Но он успешно защищал курсовики, издавал газету «Подслушано у переводчика», выступал в студенческом языковом клубе и готовился стать переводчиком с английского языка. В вагонах метро, прислонившись к дверям, он писал стихи о том, как осень сутулит плечи, а в сердце приходит весна, о том, как одним дождливым петербургским вечером юный романтик мечтал у окна… Его самиздатовская книга «Исцеление бессонницей» вызвала фурор в университете и была отмечена призом «Литературное дарование факультета». Когда прекрасная Эвтерпа, муза лирической поэзии, покидала его, он переводил стихи Уайльда, Байрона, Фроста и других английских поэтов под музыку Бетховена, Вивальди, Листа или современного композитора Яна Тьерсена. Один из его переводов был включен в сборник английской поэзии.

На следующий день после вечернего спецкурса, сжимая в руке черный тканевый портфельчик с ноутбуком, он вышел из университета и тут же угодил в непроходимую лужу, которая стала символом осеннего Петербурга. В его сердце бушевал чистый глубоководный океан слов, которым он с легкостью, касанием пальцев к клавиатуре, управлял, словно капитан сложнейших текстов: сегодня он сдал на проверку курсовик и получил похвалу от научного руководителя, назвавшего его перспективным парнем. Так что каким бы уставшим он ни был, нужно изобразить решительность и всем своим видом показать свою перспективность. Он расправил плечи, расстегнул воротник куртки, чтобы оттуда дерзко выглядывал его новый шарф горчичного цвета, с которым поблекшая петербургская осень никак не хотела быть в одной гамме, надел на сухие губы легкую улыбку, пригладил взъерошенные темно-русые волосы и, гордо подняв голову, бесстрашно глядя в черные глаза сурового вечера, продолжил свой путь до автобусной остановки.

Нужный автобус все никак не подходил. Компашка замерзших студентов, обнявшись, пела «Выхода нет» Сплина, как будто так, заглушая звонкими голосами городскую осеннюю безысходность, перекрикивая однообразие учебных будней, можно было хоть на мгновение, пока звучит припев, приблизить рассвет молодости. Кир стиснул зубы, с трудом сдерживая свой порыв подойти к незнакомым ребятам и попросить их вместо фальшивых распевок послушать шум города. Но прямо на словах «Девочка с глазами из самого синего льда…» на остановке промелькнула знакомая длинная золотая коса, и он ринулся за ней, заскочив в автобус, даже не посмотрев на его номер. Она стояла, одной рукой держась за поручень, другой прижимая к груди книжку, которую никак не могла раскрыть из-за натиска толпы. Кир съежился от сияния, исходившего от ее волос, и в его голове стали один за другим мелькать поэтические образы: жаркие лучи волос, синева бездонных глаз, снежный бархат щек, пьяные вишенки губ… Она посмотрела по сторонам и случайно встретилась взглядом с Киром, оказавшимся в толпе хохочущих студентов. Спрятав пылающие щеки в шарфе, он направился к ней, расталкивая пассажиров. Она, наконец, раскрыла книгу и сделала вид, что погрузилась в чтение, но косила глаза на того, кто приближался к ней.

— Вот это люди… — выпалил он запыхавшимся голосом. — Не думал, что ты на автобусе ездишь.

— А на чем же мне ездить? На «феррари»? — рассмеялась она, оторвавшись от книги.

— В карете, конечно же, — с улыбкой произнес он.

Между ними повисла пауза, словно кто-то возвел прозрачную стену, отделявшую Кира от златовласки. Он поднял руку на уровень ее лица ладонью вперед, будто прикасаясь к невидимой преграде между ними. Не выдержав напряженного, затяжного молчания, она громко вздохнула, но этот звук слился с гулом автобусной толпы и не разрушил стену, разъединявшую их. Он разглядывал ее сияющую тысячами кристаллов несуществующего петербургского солнца косу, ее гладкий белоснежный лоб, сделанный не иначе как из мейсенского фарфора, на котором заметным контрастом выделялись нарисованные каким-то искусным художником дуги бровей. Он провел пальцем по невидимому стеклу на уровне ее век, словно пытаясь понять, теплая ли вода в озерах ее глаз. Такая лазурная спокойная вода бывает только в озерах, спрятанных между гор. И вот сейчас он сам погружался в молочно нежную, кристально чистую воду горного озера далекой, неизведанной страны. В ее глазах синими лентами сплетались мифы и легенды всех народов мира. Она была «небесной» гофмановской героиней, хранившей весь солнечный свет, по которому тосковал вечно понурый город. Она была нерассказанной историей под названием «Мэри из страны незаходящего солнца»…

— Кир, мне пора выходить… — растерянно проговорила она, отводя взгляд.

— Что? Уже метро? — Он очнулся от своих фантазий.

— Метро на следующей. Завтра у нас нет пар, так что можно расслабиться… И я хотела немного посидеть в кафе, почитать книгу… — На этих словах она потускнела, словно какая-то навязчивая мысль поглотила все сияние, исходившее от нее.

— Надо же… — пробормотал Кир, опустив глаза. — Кстати… только сейчас вспомнил, что не ел ничего с самого утра. Самое время заправиться каким-нибудь бургером… Пойдем в твое кафе. Надеюсь, не сильно отвлеку тебя от чтения?

— Ну, если сам автор пойдет со мной в кафе, то я буду рада отвлечься от любых занятий. — Она широко улыбнулась и показала ему книгу.

На белом фоне был изображен карандашный набросок Петербурга: между раскинутыми крыльями Дворцового моста на кардиограмме города белая ночь написала черными чернилами результат поэтической терапии: «Исцеление бессонницей».

— Мэри… — только и мог произнести Кир, растерянно глядя на обложку, словно не он писал все эти стихи, доверяя бумаге свои переживания.

— Опять ты меня так называешь… Меня дома, вообще-то, Марусей зовут, — беззлобно усмехнулась она.

Он первым вышел из автобуса, подал ей руку и крепко сжал ее ладонь, не желая отпускать. Мэри, не поднимая глаз, сделала шаг вперед, как будто сейчас начнется их первый танец. Так бы и стояли они, сплетаясь пальцами, словно растения, соединившиеся в парном танце под музыку ветра, если бы какая-то прохожая не бросила им раздраженным голосом: «Заняли тут полтротуара, не пройдешь, не проедешь…» Вздрогнув, она высвободила руку и направилась в кафе, которое находилось в соседнем доме. Он последовал за ней, сожалея, что какая-то фраза незнакомого человека спугнула момент их первого прикосновения друг к другу…

Он взял двойной эспрессо у барной стойки и вернулся к ней за столик. Она уже ела бисквитное пирожное, покрытое шоколадной глазурью, запивая его чаем из увесистой кружки, которую с трудом поднимала.

— Тяжелая? — Он посмотрел на нее с таким умилением, словно перед ним сидела годовалая малышка.

— Ничего, потренирую мышцы, — улыбнулась она ему в ответ. — Я люблю такие кружки… У них как будто нет дна… Можно долго сидеть и смотреть на эту темную, дикую воду…

Темная, дикая вода… И как ей удалось так легко и просто наполнить смыслом дешевый крепкий чай? Кир заглянул в ее кружку и улыбнулся, почему-то вспомнив девчачьи гадания на кофейной гуще. Но потом ему показалось, что в этой темной, дикой воде скрывается никому не известное будущее, возможно, такое же мрачное и горьковатое. Но, подняв глаза на светящуюся, как огонек в ночи, Мэри, он отбросил свои глупые мысли и облегченно вздохнул.

— А куда же сбежал твой бургер? — спросила она и посмотрела по сторонам.

— Он на меня обиделся, — подключился Кир к ее игре, — из-за того, что я обращал внимание не на него, а на одну златовласку…

— Сытый желудок важнее, — деловито заметила Мэри. — А теперь давай о серьезном.

Кир рассмеялся, глядя, как она неестественно хмурит брови, принимая серьезное выражение лица. Образ строгой училки ложился карикатурой на ее фарфоровое нежное личико неповзрослевшей принцессы.

— И вовсе не смешно, — вздохнула Мэри. — Ты меня недооцениваешь. Я, между прочим, иду на красный диплом. За все эти годы только одну «четверку» получила, да и то несправедливо, просто меня препод невзлюбил.

— Как это можно невзлюбить тебя? — удивился Кир.

— А я его поправляла все время на занятиях. Он должен быть профессионалом, а сам элементарные ошибки в английском допускал: то окончание -s выбрасывал, то сочетал несочетаемые слова, типа make me a favour вместо do me a favour. Я ему прямо на семинаре песенку Do Me A Favour включила, так он молча вышел из аудитории, хлопнув дверью.

— Молодой? — спросил Кир.

— Аспирант. Сынок одного профессора. Больше некуда было сына пристроить. И диссер, наверное, ему пишет.

— Мне кажется, ты ему просто понравилась… — усмехнувшись, проговорил Кир.

— А я, знаешь, почему об этом заговорила? — загадочно улыбнулась Мэри, доедая пирожное. — Я смотрю на тебя и думаю, каким преподом будешь ты.

— С чего ты взяла, что я буду преподом?.. — Он залился румянцем.

— 90% выпускников филфака работают преподавателями, — с видом знатока сказала Мэри.

— То же самое могу сказать и про востфак, — передразнил ее Кир.

— А я уеду в какой-нибудь Дубай и буду работать в экскурсионной фирме или в бюро переводов. Или вообще, открою там свой центр для эмигрантов, — мечтательно проговорила она.

— Тебя тянет к солнцу, потому что ты сама вся светишься… А я останусь в сизо-сером Петербурге и открою собственное бюро переводов. И буду отшивать всех соискателей, которые делают глупые ошибки.

— Ты будешь строгим, справедливым и самым классным боссом, — с нотками гордости в голосе сказала Мэри.

Она сделала глоток чая и скривилась: — Передай мне, пожалуйста, сахар. Эта темная вода слишком горькая…

Кир взял крошечную сахарницу и протянул ее Мэри. Поскольку сахарница явно предназначалась для чаепития кукол, их руки снова соприкоснулись. Вместо того чтобы положить сахар в чай, Мэри заглянула во флаер, лежавший на столе, и сделала вид, что заинтересовалась какой-то акцией в кафе. Кир гипнотизировал взглядом ее губы, мечтая не о бургерах и десертах, а о вкусе лета на языке. Это желание было настолько сильным, что у него пересохло в горле, и он попросил ее дать ему глоток ее дикой, темной воды, не зная, как сделать так, чтобы она к нему наклонилась. Но Мэри протянула ему чашку, не отрываясь от спинки дивана. Тогда он сам подался всем телом вперед и вытянул шею, как гадкий утенок, который не умел летать. И она, как будто не понимая, чего он хочет, инстинктивно наклонилась к нему. Когда между их лицами осталось всего несколько сантиметров, он поборол свою нерешительность и прикоснулся к ее губам. Она не отстранилась, а положила руки на его плечи, словно брала его под свое крыло. Он стал совсем беспомощным в объятиях принцессы с золотыми волосами. Но с каждой волной их поцелуев он расправлял плечи, прижимал ее к себе все крепче и крепче, чувствуя, как солнце просыпается в его теле и начинается его новый лучший день, который принесет ему веру в себя. Но вдруг она резко отстранилась от Кира и удивленно посмотрела на него, как будто проснулась в чужой комнате, а к ней наклонился незнакомец.

— Что это? — прошептала она, дотронувшись до его волос.

— Не знаю, — ответил он, опустив глаза.

Вода в ее чашке стала как будто темнее и мутнее. На его языке осталось сладкое послевкусие летнего дня, но солнце постепенно остывало, его лучи теряли свою яркость, потому что на смену фантазиям приходила реальность… Мэри положила голову ему на плечо и тяжко вздохнула. Он обнял ее одной рукой и уткнулся носом в ее висок, вдыхая аромат цветущего луга. Кир понимал, что она ждет от него каких-то красивых слов, но все фразы высохли на его языке, комплименты не произносились, он блуждал в глухом лесу своих мыслей о незнакомом и пугающем будущем…

Глава 2

Около полугода ему удавалось скрываться от нее. Когда в университетских коридорах мелькала знакомая золотая коса, Кир забегал в любую аудиторию, прятался за спинами однокурсников, отворачивался к окну, нырял под лестницу… Воспоминания о том вечере в кафе не давали ему покоя, приходили к нему во сне нескромными фантазиями, шелковыми лентами оплетали его тело, когда он сидел до утра за компьютером и пытался сосредоточиться на каком-нибудь тексте. Он исписал весь блокнот бессвязными образами, плачущими рифмами, а однажды вечером, когда завис в сложных переводах и не смог справиться с упражнением по английской грамматике, вырвал и уничтожил все страницы, покрытые поцелуями рифм. Он твердо решил, что еще не время, что он завоюет ее, когда его оружием станет головокружительный карьерный рост. А пока нужно переболеть этим наваждением, побороть непростительную слабость. Чтобы она не обижалась, он «залайкивал» все ее фотографии в социальных сетях и несколько раз, в начале весны, в ответ на ее сообщения с предложениями встретиться черкнул ей, что очень скучает, но не может «вырваться из цепких объятий учебы». Она внушала себе, что после летней сессии все изменится, и упорно грызла гранит науки.

В один из теплых июньских вечеров Мэри подскочила к нему сама, когда он выходил из университета, сдав последний экзамен и закрыв сессию. Она подскочила бесцеремонно и задержала его у двери. Ее глаза потемнели, как будто над озерами нависли тучи, изменившие цвет воды с лазурного на глубокий индиго. Кир от неожиданности едва не выронил мобильный из рук.

— Отстрелялся? — вызывающе проговорила она, взмахнув тонкими ветками рук.

— Мэри… — только и мог произнести он.

— Мария, — строго поправила его она. — Что так рассматриваешь? Забыл, как я выгляжу?

— Что-то не так? — проговорил он, разглядывая ее торчащие ключицы.

Даже свободная блузка не могла скрыть ее болезненной худобы. На ее осунувшемся лице играла насмешливая улыбка. Но это была все та же Мэри: нежная, светлая, сияющая…

— У меня все так. Сессия на «отлично», — гордо заявила она. — Девушек нужно провожать, а не пугать подозрительными взглядами.

— Хорошо, пойдем, — вздохнул он и пропустил ее вперед.

Они решили дойти пешком до Невского. Она как ни в чем не бывало болтала с ним о том о сем, словно они расстались только вчера, а сегодня встретились вновь, и не было этой затяжной мокрой осени, которая длилась полгода. Кир ловил прекрасное мгновение, наслаждаясь теплым вечером, радуясь тому, что очередная страничка его зачетной книжки заполнена «пятерками»… Он любовался очаровательной златовлаской, которая казалась такой счастливой и беззаботной. Но, наблюдая за ней, он замечал, как ее шаги, робкие у университета, мягкие на набережной, задорные на мосту, становились все шире и решительнее при приближении к метро. Как будто она подходила к моменту, когда собиралась спросить у него то, что ее волновало. В ее глазах погасли задорные искорки, а в ее голосе зазвучали какие-то заунывные нотки, словно она не болтала с ним об учебе, а читала наизусть «Сжала руки под темной вуалью…». Кир рассказал ей пару остросюжетных историй об экзаменах, о том, как один парень ухитрился вытянуть шпору из ботинка, а девчонка, которую он не замечал, сдала его преподу. Он надеялся отвлечь Мэри от ее размышлений, но она теряла нить разговора, отвечала ему невпопад и шагала все быстрее и быстрее… У входа в метро они остановились.

— Кир, я… — начала она, но он перебил ее:

— Представляешь, он выучил только один вопрос из пятидесяти. И попался ему именно этот вопрос. Думаешь, это случайность? — Он чуть было не рассмеялся, но, бросив взгляд на притихшую Мэри, которая ковыряла носком туфли асфальт, осекся и взял ее за руку.

— Поздравляю с окончанием сессии и началом каникул, — печально проговорила она, не глядя на него.

Он хотел в шутку процитировать Ахматову: «Отчего ты сегодня бледна?» — и послушать, что она ему ответит. Но не решился.

— И я тебя поздравляю, — рассеянно пробормотал он, неловко наклонился к ней и чмокнул ее в щеку, едва коснувшись губами ее кожи.

— Мне подарили два билета на импрессионистов, — сказала она после продолжительной паузы. — Ты говорил, что тебе нравится Моне…

— Сходим! Я тебе напишу, — выпалил он, быстро поцеловал ее прямо в губы и, махнув ей рукой, побежал к автобусной остановке.

Мэри долго стояла на том же самом месте, пытаясь поверить в неожиданный успех ее идеи пригласить Кира на выставку. Его последние сказанные слова эхом звучали в ее голове, а губы все еще горели от его молниеносного, дерзкого поцелуя. Бессонная ночь, финальный экзамен, заветное «отлично» — все растворилось в ее радости от встречи с Киром. Казалось, этот июньский вечер, ложась белыми сумерками на плечи города, шептал ей многообещающе: «Сходим! Я тебе напишу».

В июле в Петербурге похолодало настолько, будто пришла осень, то пассивная, засыпающая на ходу, то порывистая, бесшабашная и отчаянная. Она лунатиком бродила по потускневшим проспектам и дождем размывала все надежды жителей на золотистый загар, солнечные объятия и отдых на пляже у залива. Для Мэри такая «осень» стала символом невыполненного обещания: Кир так и не написал ей и не ответил на ее письмо, когда она робко напомнила ему о том, что период выставки подходит к концу. Потом он уехал отдыхать в Швецию и постил в социальных сетях меланхоличные пейзажи скандинавской страны и свои селфи, от которых веяло беззаботностью и бахвальством. Она вглядывалась в его улыбающееся лицо на селфи и пыталась в его фотовзгляде найти ответ на вопрос, который беспокоил ее не только в реальности, но и во сне. Ей снилась чашка, наполненная темной, дикой водой. Он сидел напротив, ухмыляясь, а она мыла этой грязной водой руки, рисовала тонкой струйкой на белой скатерти бессмысленные узоры и писала темной водой, превратившейся в чернила, только один вопрос: «Да или нет?» Она просыпалась в тот момент, когда он открывал рот, чтобы дать ей ответ.

К концу лета у него было четыре достижения — тысяча фолловеров в «Инстаграме», тысяча друзей во «ВКонтакте», полторы тысячи — в «Фейсбуке» и свежесозданный аккаунт в «Твиттере», где он под занавес августа сделал только одну запись: «Farewell to this unforgettable summer. Hope to see you again soon» («Прощай, это незабываемое лето. Надеюсь, мы скоро встретимся». — Пер. с англ.). Мэри расценила эти фразы как метафоричное обращение к девушке. У нее был только один повод для гордости: она поработала переводчиком на временной выставке живописи арабских художников. Какие бы переживания ни переполняли ее, она делала бодрые и уверенные шаги в последний учебный год.

Часть 2

Глава 1

Он шел, намеренно ступая в грязные лужи, как когда-то давно, в один из ноябрьских дней на предпоследнем курсе. Только тогда городом правила осень, а Кира, вопреки непогоде, переполняло предвкушение собственного успеха. Теперь по улицам разгуливало подобие зимы, он же пытался смириться с самым неприятным провалом этого месяца. Сегодня для Кира был черный понедельник: прошло ровно полгода, как он окончил университет, и ровно полгода, как он жил со статусом «безработный». И сегодня в одном известном издательстве его не взяли на должность старшего редактора в отдел иностранной литературы, предложив пройти для начала неоплачиваемую стажировку. Но как мог он, перспективный парень с красным дипломом, работать мальчиком на побегушках за спасибо? Обвинив сотрудников издательства в непрофессионализме, он выбежал оттуда, хлопнув дверью. Вот получит он какую-нибудь крутую должность на BBC, тогда все издательства пожалеют, что не взяли его. Подбадривая себя, он вошел в один из своих любимых баров на Рубинштейна.

В баре крутили настолько нудный R’n’B, что Кир попросил подошедшую официантку сменить пластинку, но усталая девица с сальными волосами, стянутыми в пучок, сухо сказала ему, что это не караоке-бар, где гости заказывают песни. Кир яростно воткнул нож в черный бургер и разрезал его пополам. Глядя на темное, мутное пиво, он вспоминал тот далекий вечер, когда Мэри пила темную, дикую воду, а он выдумывал предлоги, чтобы поцеловать златовласку. Сейчас он едва не рассмеялся над тем юным романтиком, который вместе с Мэри поэтизировал обычный черный чай. Они встретились случайно еще несколько раз на выпускном курсе. Сначала пересеклись во дворике филфака: она направлялась в библиотеку, он шел на последнюю в тот день пару. Они помахали друг другу, и он, подскочив к ней, бросил, что очень спешит, но обязательно позвонит в пятницу. А в конце недели, устав от круглосуточной учебы, никого не хотел видеть… Одним декабрьским вечером он заметил ее на той же самой автобусной остановке и предложил ей прогуляться пешком до метро. Когда они оказались у моста, внезапно, словно по приказу города, пошел мокрый снег. Взявшись за руки, они побежали к Невскому, промокшие, счастливые, свободные… Он целовал ее, как раньше, словно не было долгих месяцев расставания. Она молча прижималась к его груди, ни о чем не спрашивая. Третья встреча не состоялась: он торопился на спецкурс и не смог посидеть с ней в университетском кафе, хотя больше всего на свете в тот настоящий зимний вечер, укутанный снегом, хотел защитить ее своими объятиями от предстоящих переживаний по поводу госэкзаменов. Она отправилась в кафе одна, уставшая, подавленная. На сияющие озера ее глаз опустилась ночь, и даже ее волосы в один миг утратили праздничный блеск.

Потом он столкнулся с ней на вручении дипломов, в университетском актовом зале. Она проскочила мимо него в черной мантии, а красная лента на ее длинной балетной шее развевалась на бегу, как флаг. Он преградил ей путь и бесцеремонно заглянул под ее мантию, чтобы увидеть, какое платье было на ней в тот торжественный день. Коралловая ткань прилегала к ее бедрам, подчеркивая невероятно тонкую талию, которую он хотел обхватить руками, но не решился, боясь, что Мэри оттолкнет его. Но, поздравляя его с окончанием университета, она наклонилась к нему так низко, что он, околдованный ее ароматом, поцеловал ее порывисто прямо в губы. Мэри вспыхнула, запахнула мантию и убежала от него в свою новую взрослую жизнь. Ходили слухи, что ее пригласили на стажировку в Дубай, но в конечном итоге, судя по ее фотографиям и записям в соцсетях, она осталась в Петербурге. Больше их пути не пересекались.

Кир жевал сухой черный бургер и разглядывал ее новую фотографию в «Инстаграме». Она лучезарно улыбалась, поднимая бокал вина и приглашая своих фолловеров отметить праздник без повода. На всех фотографиях она казалась такой счастливой, что невозможно было поверить в то, что у нее нет парня. Кир даже не сомневался, что за кадром чавкал стейк с кровью какой-нибудь черноглазый мужик с арабскими корнями и загрязнял своим пошлым взглядом лазурные озера ее глаз. Кир вышел из «Инстаграма», скомкал бумажную салфетку, кинул ее на пол и разозлился сам на себя, что его задела какая-то фотка. Он поднял пивной бокал и сделал большой глоток пенной горечи, запивая свой, как он выражался, «перманентный депресняк». Мобильный жалобно пискнул, и он тут же схватил его, как будто от одного сообщения его настроение могло подскочить, как баскетбольный мяч, летящий точно в цель. Ему написал в WhatsApp Йохан, парень из Стокгольма, который занимался организацией образовательных лагерей и мероприятий для молодежи. Кира с Йоханом познакомил их общий приятель Ден. Тогда Йохан только поделился своей идеей создать лагерь творческих профессий для креативной молодежи где-нибудь в Мальмё, на берегу Эресунна. Весной, когда Кир усиленно готовился к госэкзаменам и писал диплом, первый лагерь состоялся. Это был трехдневный слет студентов из Швеции и Дании в одном из творческих кластеров Мальмё. Молодые специалисты преподавали ребятам художественный перевод, писательское мастерство, журналистику, создание собственного бизнеса и другие дисциплины. Ден, единственный парень из России, которому удалось попасть на ивент, с восторгом рассказывал всем о шведском лагере Free Minds: о классных тренерах, интересных экскурсиях, о пикниках с ночевками на берегу Эресунна, о крутых тусовках в клубах… В общем, все завидовали Дену, который разгуливал по городу в толстовке с надписью Free Minds.

— Привет из снежного Стокгольма, — писал Йохан. — Я тоже недавно закончил универ. Подумываю об MBA. Но сейчас плотно занимаюсь Free Minds. Что у тебя новенького?

— Да вот, в бюро переводов работаю, старшим специалистом, — соврал Кир. — Скучно. Ни зимы, ни лета в Питере нет. Надо за границу валить. Но для начала, думаю, в Москву поеду поработать. У меня там друг — создатель языковой школы. Готов взять меня исполнительным директором.

— Крутое начало, — ответил Йохан. — Мы тут перед Рождеством новый ивент устраиваем. Теперь выходим за пределы Швеции и едем в Германию, в Берлин. К нам присоединяются Германия, Эстония, Латвия, Финляндия и Россия. Поедешь? Ден уже подтвердил участие.

— А Ден опять будет единственным и неповторимым из России? — поинтересовался Кир.

— Нет, будут ребята и несколько тренеров из разных городов России. Тебя, думаю, заинтересует секция перевода.

— А не слишком ли высок мой уровень для участия в качестве слушателя? — осведомился Кир. — Тренером возьмешь?

— Пока нет, к сожалению. Мы взяли в качестве эксперимента двух русских тренеров по мотивационной живописи и по пластическому тренингу в рамках общего мотивационного тренинга для всех участников. Посмотрим, как они проявят себя. А остальные — пока наши местные специалисты. Сначала нужно стать участником ивента, а там уже будет видно.

— Я подумаю, пока не готов ответить, — написал Кир.

— Официальная регистрация до десятого декабря на нашем сайте. Нужна анкета, мотивационное письмо. Но ты можешь просто черкнуть мне. Дружба превыше всего.

Кир вяло дожевал бургер и выглянул в окно. На город опустились сумерки, накрыв дома черной, насквозь мокрой простыней. Декабрьский дождь, словно какой-то тиран, хлестал плеткой по тротуарам. Кир взял салфетку и написал: «На город опустились сумерки…» И, почесав затылок, попытался придумать какую-нибудь рифму к слову «сумерки». Но не смог написать ничего, кроме неуместного слова «мазурка». Он решил, что как-нибудь поставит эксперимент: напьется в рюмочной и попытается прямо там сочинить что-нибудь стоящее. Ведь говорил же Хемингуэй: «Пиши пьяным, редактируй трезвым».

Глава 2

В Мариинском-2 давали балет «Щелкунчик». В конце первого акта публика взорвалась аплодисментами, потревожив девушку, которая дремала в седьмом ряду партера. Это была Мэри, все та же златовласка, одетая в длинное черное прямое платье с кружевной накидкой. Она хотела одеться скромнее, но мама напутственно сказала ей: «Ты должна быть самой прекрасной русской принцессой для своего повелителя». Мэри едва не возразила ей, что никакой он не повелитель, а просто друг, но решила не спорить с мамой, которая насмотрелась восточных сериалов вроде «Великолепного века». «Не забудь, — твердила мама, провожая ее, — сказать ему „о повелитель моего сердца“ и вообще называй его красиво, это нравится восточным мужчинам». Мэри только вздохнула и выбежала во двор, где ее ждал «повелитель» на беленькой BMW.

— Мне кажется, ты сегодня уставшая, жемчужинка, — прошептал Амин, заказывая в буфете два бокала шампанского, бутерброд с красной рыбой и ягодную корзинку. — Ты уверена, что выдержишь спектакль?

— Тяжелый рабочий день, плохая погода… А так все просто великолепно… — Она натянуто улыбнулась, взяла бокал с пирожным и последовала за Амином к столику.

— Может, тебя пофотографировать? — предложил он. — Нужно запечатлеть такую красавицу. Украсишь свой «Инстаграм». Ты же любишь фоткаться?

Он лепетал какую-то чепуху на русском с легким арабским акцентом, а Мэри глядела, как пузырьки шампанского беспомощно лопаются в ее бокале. Они познакомились в Эрмитаже, куда Мэри пришла провести экскурсию для группы арабских бизнесменов, которые приехали по деловым вопросам в Петербург. Она работала экскурсоводом в турфирме: водила арабских туристов по городу, посещала с ними музеи, картинные галереи, показывала им исторические места и значимые городские объекты. Он, невысокий молодой мужчина тридцати с небольшим лет, одетый в строгий черный костюм, не знал, как выделиться из группы коллег, чтобы обратить на себя внимание девушки, которая с серьезным видом рассказывала об экспонатах Рыцарского зала. Он спросил у нее, какая точная дата написания картины Моне «Впечатление. Восходящее солнце», учитывая то, что на полотне стоит 1872 год, а художник был в Гавре, гавань которого изображена на картине, только в 1873 году. Мэри замялась, но потом с легкостью отмахнулась от любопытного араба, сказав, что для точного ответа нужно съездить в Париж, где хранится картина, и провести экспертизу работы. Экскурсанты посмотрели на нее с уважением и выразили желание познакомиться с работами импрессионистов. А предприимчивый араб не собирался на этом останавливаться: в тот же вечер Амин повел ее в ресторан под предлогом, что он просто обязан поведать ей тайну картины Моне.

Поначалу он очаровывал ее своими познаниями в искусстве, галантностью, необычными комплиментами, но уже во время третьей встречи, которая произошла в музее Фаберже, она поняла, что все темы для разговоров исчерпаны и ей просто хочется раствориться в бокале вина, когда он в сотый раз за вечер называет ее жемчужинкой, русской принцессой, петербургским сокровищем. Все эти комплименты засахаренными фруктами застревали у нее в горле и вызывали изжогу. Амин придерживался стереотипа, что девушки любят ушами, и старался засыпать ее комплиментами. Когда он пел ей, что она была послана ему судьбой, что теперь никто и никогда не сможет их разлучить, и беспрестанно повторял, что это «очень замечательно», она старалась перевести разговор на другую тему. В такие минуты Мэри чувствовала себя героиней мыльной оперы и хотела поскорее завершить съемки очередной серии.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 270
печатная A5
от 507