18+
Небо нашей любви

Объем: 142 бумажных стр.

Формат: epub, fb2, pdfRead, mobi

Подробнее

часть вторая


ГЛАВА первая

ВОСКРЕШЕНИЕ

Валерка, всеми силами старался удержать в воздухе глохнущую машину, которая норовила свалиться в штопор. Фрицы лишили его парашюта, а значит, изначально знали, что победа будет за Францем, и он постарается сорвать весь куш. Используя эффект планирования, он затаив дыхание тянул к своему аэродрому, ориентируясь по знакомому ландшафту, набившего оскомину за последние полгода. Если бы не первые полеты на планере то, возможно, что Краснову было бы намного труднее столь длительное время находиться в воздух с «умершим» мотором. Переключив чистоту радиостанции, он запросил по радио командный пункт управления полетами. Ему нужно было разрешение на посадку. Он летел настолько тихо, что ни кто из служб ПВО аэродрома не сообразил, что на полосу заходит странного вида летательный объект. Краснов, щелкнув рычагом, вниз, выпустил шасси. Зеленые лампочки контроля, загорелись, на приборной панели, уведомив пилота о срабатывании системы. Краснов облегченно выдохнул. Он увидел, как три раза подряд, над аэродромом взлетели красные ракеты, подтверждающие, закрытие «полосы». Ни времени, ни возможности на маневр не оставалось, и Валерка, выйдя на глиссаду, слегка завалил самолет, на два десятка метров правее, чтобы на всякий случай лоб в лоб не столкнуться с взлетающей парой. На свой страх, он коснулся края «полосы». Самолет уверенно помчался по полю, подскакивая на ухабах, и цепляясь колесами за мелкий кустарник и высокую траву. Дрожь и грохот от прыгающих по неровностям шасси, передавалось всей конструкции планера. Вытянув рычаг тормоза, Краснов обнаружил, что у самолета отказали тормоза. С каждой секундой «МИГ» приближался к складу ГСМ, который находился ровно по курсу.

В тот миг никто из дежурных по полетам и служб аэродромного обслуживания не мог понять, откуда взялся этот крашеный в розовый цвет самолет, да к тому же с красными звездами, и алыми сердцами. Все были в полном шоке. Никто не мог даже представить в ту минуту, что это именно тот самолет, который полтора месяца назад пропал при выполнении боевого задания.

Подобных случаев история воздухоплавания и военной авиации СССР, еще не знала.

«МИГ» Краснова, по касательной проскочил «старт», и, не снижая скорости, помчался дальше до конца полосы. Для рулевого маневра уже не было простора, он на полном ходу врезался в кусты ивняка, которые окружали небольшую лужу, где беспечно плавали деревенские утки и гуси. Промчавшись сквозь срубленные плоскостями кусты, самолет провалился в жижу, и, задрав хвост, воткнулся «носом».

— «Встречай Родина героя», — сказал сам себе Краснов, стараясь, вылезти на кромку крыла.

Краснов увидел, как к самолету бегут люди. Американский «Виллис» командира полка, поднимая пыль, мчался в сторону пруда впереди всех, со скоростью самолета. Краснов, глубоко вздохнул, и устало присел на крыло, свесив ноги. После такой посадки можно было уже не спешить спускаться в вонючую жижу, кругом были свои.

Гвардии полковник Шинкарев, на ходу спрыгнул с машины, и бегом бросился к самолету, стараясь рассмотреть поближе русское чудо раскрашенное немецкими технарями. Вот тут, увидев Краснова, он радостно заорал:

— Жив! Жив! Чертяка! Где ты столько времени пропадал?

Не смотря на черную воду и грязь, полковник по колено вошел в лужу. — Иди сюда, сынок, я хочу обнять тебя! С возвращением!

Краснов, видя, что герой Советского Союза, в четыреста первого гвардейского истребительного полка, гвардии полковник Шинкарев идет к нему по грязной воде, спрыгнул с крыла самолета и доложил, как полагается по уставу:

— Товарищ гвардии полковник, лейтенант Краснов с боевого задания вернулся! В результате воздушного боя, уничтожено три вражеских «Мессершмита БФ—109». Ссамолет получил незначительные повреждение системы питания двигателя и тормозного механизма. Техническими силами люфтваффе, самолет был восстановлен, приведен в боевую готовность, и, передан мне для дальнейшего уничтожения вражеской силы. Доклад закончил, лейтенант Краснов!

— Здорово, «воробей»! А ведь мы уже тебя похоронили! — сказал он сквозь слезы, и словно отец, крепко обнял Валерку.

— Здорово, батя! — сказал растроганный Краснов.

Так и стоял и они в грязной воде, пока к самолету не подбежали однополчане. Многие летчики эскадрильи, не смотря на воду, грязь и крик распуганных уток и гусей, влезли в вонючую лужу и принялись обнимать Краснова. Тот был от радости вне себя. Вытащив его на поле, летчики, технари и охрана, окружили Валерку гурьбой, стараясь убедиться, что он это действительно он..

— Как, как тебе удалось вернуться? Мы ведь уже больше месяца назад выпили за упокой твоей души! Где ты был все это время? — спрашивал Ваня Заломин.

— Так получилось, — ответил Краснов, вытирая слезы счастья.– Значит, долго жить буду, раз вы меня уже упокоили. До победы доживу.

Всем было интересно, как мог Краснов вернуться на базу после стольких дней отсутствия, да еще и на своем самолете. Это было настоящее чудо, которое не было прописано ни одним формуляром по боевой подготовке РККА.

Пока сослуживцы радовались счастливому возвращению Краснова в полк, к ликующей толпе, подъехала черная «Эмка». Майор особого отдела, вышел из машины и осмотрел присутствующих. Все радостные возгласы по поводу счастливого спасения сталинского сокола стали утихать.

— Черт его принес! — сказал с пренебрежением гвардии полковник Шинкарев.– Сейчас будет тебя допрашивать -что да как!? Но ты сынок, не ссы, мы тебя в обиду не дадим.

Краснов обернулся и увидел, как в их сторону вальяжным шагом подходит майор госбезопасности со своим заместителем. Холодок пробежал по его спине. Было странно, но даже там, в немецком тылу, Валерка не ощущал столько страха, сколько он сейчас испытывал, глядя на сотрудников особого отдела.

— Майор госбезопасности Зеленский, — представился он. Отдав честь под козырек, майор продолжил:

— Я, так полагаю, что вся радость, которую я сейчас наблюдаю, вызвана возвращением с боевого задания некого летчика? — Судя по окраске, и бортовому номеру машины, она принадлежит лейтенанту Краснову?

— Товарищ майор, лейтенант Краснов, вернулся из боевого задания, — сказал гвардии полковник Шинкарев, заступаясь за своего подчиненного. — Полтора месяца он находился в руках врага, где показал стойкость духа и любовь к Родине.

— Вернулся?! Вот и прекрасно! Разберемся, товарищ гвардии полковник, на какое задание он летал целых полтора месяца, и почему его боевой самолет перекрашен в цирковую повозку цирка -шапито. А сейчас, лейтенант Краснов мной задерживается для дачи показаний, — сказал майор и, взяв Валерку за руку, вытолкнул из толпы сослуживцев, прикрывая свой отход заместителем.

Стало тихо. Никто не хотел перечить майору из контрразведки, зная, чем это может закончиться в случае саботажа его полномочий.

Краснов знал свою правоту и поэтому чтобы не нагнетать обстановку послушно сел в машину. «Эмка» сорвавшись с места, взяла курс в сторону особого отдела в подвальном помещении которого, располагалась гарнизонная гауптвахта. В этот момент Валерка почувствовал, как его, боевого летчика унизили фрицы, посадив в разрисованный самолет в стиле немецкого полкового борделя. Да лучше бы, его расстреляли, думал он, чем стать посмешищем для всего фронта. Летчики, пожарные, технари, солдаты охраны, так и остались стоять, в полном недоумении, провожая черный автомобиль.

— В штаб! — приказал водителю гвардии полковник Шинкарев.

«Виллис» тарахтя мотором, помчался следом за контрразведчиками, которые так беспардонно задержали героя летчика.

Странное, двоякое чувство охватило Валерку. Только вырвавшись из плена, он всего лишь каких-то двадцать минут был свободен, и вот — на тебе — снова плен. Теперь его пленили уже свои, что было намного страшнее, чем гостить в подвале в 51 эскадрильи «Молдерс».

— Итак, вернемся назад! Вы, гражданин лейтенант Валерий Краснов, вылетели в составе эскадрильи двадцать третьего августа 1942 года. По донесению командира звена старшего лейтенанта Заломина, ваш самолет был сбит в двадцати семи километрах от линии фронта?

— Да! Так точно! — коротко ответил Краснов. — Так это и было!

— Ваш самолет упал в болото? — ехидно спросил особист, расхаживая по кабинету с папиросой во рту.

— Так точно!

— Тогда– каким образом, ваш самолет был возвращен в строй, да еще в таком празднично– карнавальном виде? Как вы, Краснов, сумели вытащить его из болота, отремонтировать, заправить и вернуться на базу показывая всему фронту вашу любовь к фрицам? — спросил майор. Он присел на край стола перед Валеркой и стал пускать дым ему в лицо.

— Я об этом уже написал в рапорте и объяснительной записке, — ответил Краснов.

— Я знаю! — сказал НКВДешник, и вновь пустил дым в лицо Краснову. — Вот только мне хотелось бы послушать, гражданин лейтенант, еще раз. Уж больно занимательная история у вас получается. Хоть роман фантастический пиши о ваших необычайных приключениях.

— Меня сбили двадцать третьего августа. Я шел к своим, но меня поймали немцы и передали в 51 истребительный полк Люфтваффе, который базировался в деревне Горкино. В течение всего времени меня держали в подвале бывшего сельского совета, в плену. Немцам самим удалось вытянуть самолет и отремонтировать его, для турнира с немецким асом, у которого на тот день было сто побед. Вот так немцы его и покрасили, чтобы видеть, как лейтенант Нойман разнесет меня в пух и прах.

— Ага, взяли, вытянули, чтобы лейтенант Краснов смог улететь домой? Вы хоть сами себе верите? — спросил майор. — Гостинцев они вам часом на дорожку не дали? Может там у вас в рундучке шнапс, пиво и баварские колбаски имеются? Эх, я бы отведал сейчас с удовольствием!

Валерка молчал. Что он мог сказать в такой ситуации, когда майор не верил ни одному его слову. Может быть и верил, но делал вид, что правда и истина находится в его руках. Когда он даже не хотел понять, что немцы из него хотели сделать мальчика для битья. И как доказать этому холеному служаке, что возвращаясь домой на базу, он сжег два самолета противника. Сейчас показания –Йозефа Ноймана могли решить его судьбу. Но где он, разбился, или попал в русский плен? Эти вопросы не давали ему покоя, а Краснов не мог найти на них ответ.

— Я говорил вам, товарищ майор, что немцы делали на меня ставки. Кто победит в воздухе — я или немецкий ас!

— Ставки? Как на орловского жеребчика на скачках? Ты что– нибудь, мог выдумать правдоподобнее!? — спросил майор, вновь закуривая.

Он присел за стол и, взяв в руки объяснительную Краснова, вновь принялся перечитывать её. В этот момент в кабинет начальника особого отдела, вошел гвардии полковник Шинкарев. Майор встал из– за стола.

— Здравия желаю, товарищ гвардии подполковник! — сказал майор и протянул руку.

— Здравствуйте, товарищ майор! — ответил Шинкарев и с пренебрежением пожал руку особисту. — Есть хорошая новость. Вчера в полосе обороны 237 стрелкового полка упал немецкий истребитель «Мессершмит– 109» с бортовым номером 042. Немецкий летчик к счастью остался жив и был пленен, и теперь дает показания начальнику контрразведки четвертой армии. Как утверждает немецкий летчик, его действительно сбил лейтенант Краснов в честном бою, которые устроили летчики 51 –эскадрильи с целю показательного боя. Кроме этого в этом же учебно– показательном бою, лейтенанту Краснову удалось еще одержать одну победу над одним из контролирующих самолетов 51 эскадрильи «Молдерс».

— А может быть, товарищ полковник, они сговорились? Может немец– то и не был сбит, а сам сел, чтобы обеспечить легендой Краснова? — стал ехидно придумывать версии полковой особист.

— Ладно, товарищ майор, я так думаю, что особый отдел армии разберется! Краснов — летчик и должен летать –таких еще поискать надо. Его место в строю! — сказал полковник.

— А вы, знаете, что отец Краснова расстрелян по статье 58 пункт 1 УК РСФСР? — ехидно спросил особист.

— Я знаю, что у лейтенанта, комсомольца Краснова в воздухе двенадцать побед. Я знаю, что отец Краснова воевал на Халхин– Голе и бил японцев не хуже, чем его сын бьет немцев. Я знаю, что он один из лучших летчиков нашего полка противовоздушной обороны столицы! — твердо сказал полковник и, с силой хлопнув дверью, вышел из кабинета.

Было видно, что Зеленский рассердил его и теперь Шинкарев сделает все, чтобы особист оказался сам в полном дерьме.

— Да, гражданин Краснов, все вас считают героем! А я считаю вас предателем! Я не отрицаю, что вас пленили немцы. Я не отрицаю и тот факт, что вас доставили к немцам в полк. Я даже верю, что немцы вытащили ваш самолет и подготовили его для рыцарского, как вы говорите, турнира! Но тут дальше, я не верю! Я не верю, что вы не были завербованы немецкой разведкой. Я не верю, что вам не поручено какое– нибудь важное дело. Может вам поручено покушение на товарища Сталина?

— У вас, товарищ майор, такая работа не верить людям. А моя работа бить врага на земле и в воздухе. Бить за народ, за свою Родину! Потому, что я военный советский летчик! Я красный командир ВВС РККА и этим все сказано! А русский народ я предать не могу –я сам русский!

В этот миг, когда Краснов так гордо говорил о своем долге, майор сапогом ткнул его в грудь. Краснов повалился на пол, на спину. Майор замахнулся ногой, чтобы ударить Валерку в живот, но остановился, будто что– то предчувствуя. Он поднял его с пола и вновь усадил на стул. В этот миг в кабинет вошел начальник контрразведки третьей армии. Майор вытянулся по стойке смирно, нервно застегивая воротник гимнастерки.

— Здравия желаю, товарищ полковник! В данное время проводится допрос задержанного лейтенанта Краснова, вернувшегося из немецкого плена, после полуторамесячного отсутствия, — доложил майор.

Высокий, стройный полковник, лет сорока пяти, сел за стол майора и взял в руки докладную записку. Достав очки, он одел их и внимательно прочитал объяснительную и протокол допроса летчика. Отложив в сторону бумаги, он снял очки и приятным обволакивающим голосом, сказал:

— Допрос прекратить, товарищ майор! Показания лейтенанта, сходятся с показаниями взятого в плен немецкого аса, лейтенанта Франца– –Йозефа Ноймана. Он все точно рассказал — как, где и кем был сбит. Я так думаю, товарищ майор, немцу скрывать нечего? Неравноценный, знаете ли, обмен! Не станут немцы разменивать своего аса со ста одиннадцатью победами на русского летчика, у которого на сто побед меньше, не правда, ли майор!? — спросил полковник, глядя своими жгучими глазами поверх очков. Он, словно пробуравил взглядом особиста до самых внутренностей.

— Так точно, товарищ полковник! — сказал майор слегка дрожащими голосом. — Я полностью согласен с вашими доводами!

Полковник подошел к Краснову и поднял его со стула.

— Развяжи ему руки, майор! — приказал начальник особого отдела армии.

Майор, достав перочинный нож, разрезал веревки, которыми были связаны руки Краснова.

Валерка размял запястья и вытянулся перед полковником– особистом, по стойке смирно.

— Поздравляю тебя, сынок, с победой! Ты такую крупную «птицу» нам добыл! Не каждый летчик может похвастаться, что расправился с лучшим асом. всего Люфтваффе. А ведь лейтенанта за день до того, как вас сбили, фюрер лично наградил дубовыми листьями к рыцарскому кресту. Молодец! — сказал полковник, и обнял Краснова по– отцовски. — Гвардии полковник Шинкарев уже представил вас к награде — Героя Советского Союза!

Лицо майора изменилось. Тот стоял, ожидая, что Краснов скажет, что он его бил. В последний момент внутренний голос остановил его. От этого по спине особиста пробежала холодная струйка пота, а ноги стали слегка подрагивать.

— Так, майор — дело закрыть! Краснова отпустить! Пусть идет в свою эскадрилью и воюет. Нам нужны такие летчики– асы! А предателей и изменников Родины и так вполне хватает, вот ими– то и занимайтесь! Вам все понятно?

— Есть, товарищ полковник! — сказал майор, вытянувшись по струнке.

ГЛАВА ВТОРАЯ

КОМАНДИРОВКА В ТЫЛ

Возвращение Валерки в эскадрилью было обставлено с особой помпезностью.

В столовой собрались все. По случаю торжественного «воскрешения» Краснова, командир полка приказал выдать зам. по тылу по дополнительной порции наркомовских сто граммов. Даже поварихи и официантки по такому случаю превзошли самих себя. Они испекли большой торт со сгущенным молоком и американским шоколадом, поставляемыми союзниками в качестве летных пайков. А еще зажарили молодого кабанчика, которого застрелил из автомата один из солдат охраны, приняв его за немецкого диверсанта, ползущего в расположение аэродрома.

В тот момент, когда Краснов зашел в столовую, все встали и принялись хлопать, словно это был знаменитый артист Николай Крючков. От такого теплого приветствия, Краснов, смущаясь, словно девка, даже покраснел. Каждый из летчиков пожимал ему руки, и поздравлял с возвращением в полк.

Слово взял командир полка гвардии полковник Шинкарев:

— Товарищи летчики! Мы сегодня собрались по поводу возвращения в строй нашего аса и виртуоза воздушного боя, старшего лейтенанта Краснова. Не каждому из многих сбитых врагом летчиков довелось вернуться в строй. Краснов прошел этот путь, находясь в плену с честью и достоинством советского человека. Он не только вернулся в полк, но и в последнем бою уничтожил двух немецких асов. На счету одного из них более ста одиннадцати побед на западном и восточном фронтах. Многие из вас слышали о лейтенанте Франце –Йозеф Ноймане, кавалере рыцарского креста и дубовой ветви с мечами. Так вот, наш старший лейтенант Краснов поставил точку в его военной карьере. –Йозеф сбит и пленен!

Все дружно захлопали. Такое внимание к себе Краснов ощутил впервые. Было приятно вернуться в эскадрилью к своим друзьям и однополчанам.

В один из дней конца октября гвардии полковник Шинкарев вызвал к себе в штаб командира звена старшего лейтенанта Заломина и ознакомил с приказом.

— Есть предписание, товарищ старший лейтенант, откомандировать вас и старшего лейтенанта Краснова в город Иркутск.

— Извините за вопрос, товарищ полковник, что нам делать там, вдали от фронта? — спросил старший лейтенант Заломин, не понимая цели своей командировки.

— Приказом товарища Сталина и наркомата обороны, с каждого полка откомандировывается несколько человек в сводный полк под командование товарища Мазурука. С Президентом Соединенных Штатов Америки достигнуто соглашение о переброске самолетов «Митчелл», среднего бомбардировщика– торпедоносца А– 20 «Бостон», истребителей Р– 40 «Киттихаук», Р– 39 «Аэрокобра» и Р– 63 «Кингкобра» через Аляску, Анадырь до Красноярска. На базе Ивановской школы переподготовки пилотов создается пять перегонных полков. Самолеты будут перегоняться своим ходом. Условия очень жесткие, поэтому и решено откомандировать самых опытных летчиков! Так что, товарищ старший лейтенант, получайте предписание, снимайтесь со всех видов довольствия и вперед! Родина вас не забудет!

— Я не согласен, товарищ полковник! — сказал Заломин. — Мы должны быть здесь! Нам нужно бить врага, а не летать над тайгой в поисках кедровых шишек.

— Короче, старший лейтенант, — перейдя на повышенный тон, сказал Шинкарев. — Есть приказ, и он не обсуждается! Вы и старший лейтенант Краснов, направляетесь в Иваново. Немедленно! Завтра, чтобы убыли в Москву! Там формируется перегонное соединение! Ясно вам!?

— Так точно! Разрешите идти сниматься с довольствия? — спросил Заломин, голосом побитой собаки.

— Идите, идите старший лейтенант и не выносите мне мозг! Приказ подписан самим товарищем Сталиным.

Валерка вошел в дом в тот момент, когда Ваня Заломин уже собрал свои вещи в чемодан и вещевой солдатский мешок.

— Ты че, Ванька, на дембель собрался? — спросил Краснов с подколкой, видя, как старлей сложил свои вещи и сидит в полной прострации..

— Ты тоже собирайся — сказал Заломин. — Я тебя уже два часа жду. Где ты был?

— Я технарям помогал, фонарь что– то заклинил, осколком полозки загнуло. Завтра же вылет, а я боюсь, саданет Ганс, так хрен потом откроешь, чтобы прыгнуть с парашютом! Так и сгоришь вместе с самолетом, не увидев победного салюта над Москвой.

— Не саданет! Завтра ты уже сам будешь в Москве пить пиво с раками, — как– то понуро сказал комзвена и, глубоко вздохнув, сел на кровать.

— Что случилось, Иван? Ты что сегодня такой угрюмый!? Можешь объяснить?

— Тебя, Валера и меня, снимают с фронта. На вот, держи командировочное предписание. Завтра с утра мы выезжаем в Москву. Я тебя ждал, чтобы подписать «бегунок», да сняться с довольствия. Шинкарев приказал сегодня получить аттестаты, а завтра с утра в путь в Москву, а там, в Иваново на переподготовку.

— Слушай, я что– то не понял, что случилось? — спросил Краснов, присаживаясь рядом.

— Случилось не самое худшее. Просто Сталин с Рузвельтом подписали договор на поставку самолетов через Аляску, Анадырь до самого Красноярска. Создано пять сводных перегонных полков. Какой– то Мазурук будет теперь нами командовать.

— А мы– то причем? — спросил Краснов, закуривая.

— Мы как раз и есть те пилоты, которые будут перегонять самолеты по трассе Аляска– Сибирь.

— Нет, я не согласен. Я сейчас пойду к бате и откажусь. Лучше я буду бить немцев!

— Никуда ты не пойдешь! Это, Валера, приказ! Я было полез отстаивать свои права, так он мне такую песенку про мою маму спел, что я засомневался, не мой ли он папаша!? Так что, собирай манатки и пошли, пока начфин, начпрод, зам. по тылу на месте. Подпишем аттестаты и к Клавке за водкой. Отметим с пацанами наше убытие. Гулять будем всю ночь, до утра. Нам же завтра не на вылет…

Краснов сидел, понурив голову и подперев её руками. Папироса одиноко дымила во рту. Было такое ощущение, что он просто про нее забыл. Несколько минут он обдумывал, а потом неожиданно сказал:

— Я, Ваня, одного не могу понять. Неужели они не могли взять курсантов из летных школ? На хрена там нужны такие пилоты как мы?

— Трасса, Валера, сложная. Нужен опыт. Самолеты– то американские. Нас, я думаю, еще месяца два будут натаскивать в тылу!? — ответил Ваня и, толкнув друга в плечо, собрался на выход. — Ты идешь или будешь тут сидеть, словно филин на дубу?

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

СЛУЧАЙНАЯ ВСТРЕЧА

В последнее время все чаще и чаще Краснов приходил к Леди во сне. После такой ночи Ленка Лунева просыпалась вся в слезах, и уже с самого утра все валилось из рук. Уже восемь месяцев она одна воспитывала сына Димку и каждый день верила в то, что вот– вот откроется дверь, и на пороге появится её любимый Краснов. Но он не появлялся. Где он, что с ним, задавала она вопросы, стараясь хоть краем уха в сводках информбюро услышать его фамилию. Ей до сих пор не верилось, что прошло восемь месяцев, как она живет в Москве в квартире хирурга и начальника санитарного поезда Альберта Сергеевича Зверева. Его жена Екатерина Дмитриевна, довольно приятная седая женщина лет шестидесяти пяти, стала ей второй матерью. После того, как под Минском, еще в сорок первом году погиб их сын, она всю свою любовь и тепло отдала Димке и Леночке. Словно родная мать, она была всегда рядом, называя Димку не иначе, как внучок, а Леночку дочка.

Действительно, она была Ленке почти настоящей матерью, поскольку её отношение к Луневой поражало своей любовью и душевным трепетом. Екатерина Дмитриевна никогда не жалела продовольственного пайка своего мужа и до последней крошки делилась с Ленкой теми жалкими продуктами, которые получала по его аттестату.

В тот год в Москве было очень сложно. Враг, хоть и отбитый зимой на сотню километров от столицы, все же досаждал ночными бомбардировками. Почти каждую ночь приходилось прятаться в метро и пережидать этот кошмар до утра, который тоннами бомб и зажигалок сыпался на головы москвичей. Днем немцы летать над Москвой не решались. Плотный огонь зениток и истребительной авиации наносил врагу невосполнимый урон и только благодаря этому, столицу удалось отстоять.

Денежный аттестат матери был хоть и небольшой, но все же позволял жить чуть– чуть лучше, чем многим рядовым москвичам. Раз в месяц она ездила в финчасть военного госпиталя Москвы, где стояла на довольствии, чтобы получить те небольшие деньги, которые полагались ей по материнскому и своему аттестату.

В один из дней конца октября, спускаясь в метро по эскалатору, она увидела, как ей навстречу движется компания военных– летчиков. Они улыбались, что– то рассказывали друг другу, не обращая внимания на окружающих понурых людей с печатью скорби на лицах. Сердце Ленки как– то странно затрепетало в груди. Странное предчувствие пронзило её словно молния. В этот миг она мгновенно узнала молодого, стройного старшего лейтенанта! Она узнала бы его из сотен тысяч! Да! Это был он, Краснов!

Лена хотела крикнуть, позвать Валерку, но подкативший к горлу ком, словно веревочная петля, перекрыл ей дыхание. От собственного бессилия в её голове сознание помутилось, и люди превратились в общую серую и расплывчатую массу.

Хватаясь за бегущий поручень эскалатора и падая в обморок, Ленка присела на ступени. На какой– то миг темная пелена опустилась на глаза, и все звуки этого мира пропали, превратившись в постоянный звон. В тот миг чьи– то сильные мужские руки подхватили её и понесли вперед, держа её на весу. Лена неожиданно вернулась в сознание и очнулась. Летчики скрылись из виду, поднявшись из метрополитена на улицу.

Что делать? Бежать наверх и догнать его? Лена знала, что это просто невозможно. Упустив Краснова, хоть на мгновение она уже никогда не сможет найти его среди многочисленной толпы москвичей и гостей столицы. Он, слившись с массой людей, словно привидение растворится в этом гигантском муравейнике. А возможно, он вновь исчез из её жизни на долгие годы. Чувствуя, что она бессильна перед таким поворотом судьбы, Лунева заплакала. В тот миг ей было очень тяжело. Горечь, обида на свою беспомощность, голодным зверем глодали её душу и она не знала как ей поступить дальше.

Тихо всхлипывая, Лунева плакала, украдкой вытирая платочком набежавшие на глаза слезы. Словно в тумане она дошла до скамейки и присела, опершись на холодную мраморную стену. В горле стоял ком.

Мало ли тогда было плачущих людей? Кто– то потерял отца, сына кто– то все вообще всех родных и близких. Война не щадила никого.

Несомненно, это был Краснов. Его лицо, его улыбку она бы узнала из миллионов. Её сердце, словно было связано невидимыми нитями с сердцем Краснова. Из всего, что ей довелось пережить в этой встрече, это было не только разочарование, но огромная — огромная радость. Нет — это было настоящее бабское счастье! Валерка ведь был жив! Он был жив, и это еще больше вселяло в нее силы и надежду на счастливое будущее, и долгожданную встречу.

Получив причитающиеся деньги, она мчалась домой, словно на крыльях. Даже Екатерина Дмитриевна была в полном недоумении, когда Лунева появилась дома. Ленка, словно заново влюбилась. Её душа пела и она, словно бабочка, порхала по квартире доктора. Бутылка 777 портвейна возникла на столе, словно по повиновению волшебной палочки.

— Что с тобой, Леночка? — спросила Екатерина Дмитриевна.– Ты прямо вся светишься от счастья! По какому поводу гуляем? — спросила она, видя, как девчонка расцвела. — Ты часом не влюбилась? А может, Гитлера в плен взяли, да я еще не знаю об этом!?

— Екатерина Дмитриевна, мой Краснов жив, жив, жив!!! — так и перло её из груди. — Я его видела сегодня на Маяковке — в метро! Я ехала вниз, а он поднимался наверх.

— Он узнал тебя!? — спросила Дмитриевна, радуясь счастью своей приемной дочери.

— Нет, он ехал с несколькими летчиками. Они о чем– то между собой разговаривали. Но зато я знаю, что он жив! — сказала Леночка, почти подпрыгивая от радости.

— Я, как деньги получила, так сразу решила выпить с вами за его здоровье!

Она налила в замысловатые старинные граненые рюмочки вино и сказала:

— Екатерина Дмитриевна, давайте выпьем! Давайте выпьем! Сегодня такой радостный день! Я никогда не думала, что здесь, в Москве среди миллионов людей, можно вот так просто случайно встретить человека, а тем более моего любимого.

— Это, Леночка, твоя судьба! У вас с Валерой все будет хорошо, поверь мне. Так тебе сейчас и карты в руки, милая! Раз ты знаешь, что он летчик и еще жив, то его значит и найти легко. Я постараюсь через управление кадров ВВС РККА узнать, в какой части он служит. Напишешь ему письмо. Может быть, ему отпуск дадут, чтобы с тобой расписаться!? — лукаво сказала Дмитриевна. — Давай выпьем за вашу встречу!

— Давайте выпьем за встречу, — сказала Лунева и подняв бокал подошла к кроватке, где мирно спал сын Краснова. — Димочка, твой отец жив– жив…


В тот день Ленка была на седьмом небе от счастья. Легкое опьянение от вина, вперемешку с прекрасным настроением, вскружили ей голову, еще больше вселив в нее надежду. Под звуки патефона Ленка танцевала по комнате, обнимая Димку. Она радовалась, что господним проведением их пути вновь сошлись, и теперь оставалось только ждать. Возможно, пройдет не один год. Возможно, встреча будет такая же нежданная, как и сегодня, но она обязательно будет. Как и будет победа в этой страшной войне.

Вечером того же дня Лунева села за письмо. В её душе еще тлела надежда, что через Валеркину мать она узнает о том, где служит Краснов. Ей хотелось поведать Светлане, что она видела Валерку. Взрослого, красивого, а самое главное — жизнерадостного и возмужавшего. Ей так хотелось поделиться счастьем со всеми, кого она знала, что казалось, сердце Леди просто выпрыгнет из её груди.

Не знала, да и не могла Лена знать, что все связи с Красновым будут скрыты покровом государственной тайны. Не могла она представить, что все поиски приведут в никуда! Новое служебное задание Краснова было настолько засекречено, что даже мать до поры до времени не сможет узнает о том, где он служит. Письма уходили на фронт, а в Валеркиных ответах не было даже намека о его полетах по трассе Аляска– Сибирь.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ТРАССА АЛСИБ

Город Иваново — это славный город невест… Еще с давних времен он был одним из городов мануфактурного производства почти всей великой Российской империи. Тут– то и расположилась учебная база летного состава пяти сводных перегонных полков. Лучшим летчикам, снятым с фронтов, предстояло не только изучить новую материальную базу иностранных самолетов, но и выучить английский язык, чтобы хорошо понимать далеких союзников и их непонятную техническую документацию.

— Ну что, товарищи летчики, будем знакомы? — сказал начальник политотдела армии комиссар первого ранга Орлов.

— С этого дня мы работаем в закрытом режиме. Хочу с первых минут предупредить, то, что поручено нам Государственным Комитетом обороны СССР и товарищем Сталиным, есть на данном этапе наиважнейшая задача. Вам уже через месяц предстоит перегонять самолеты с американской базы Фербенкс, через Анадырь, Магадан, Якутию и дальше до Иркутска и Красноярска. С правительством США достигнуто соглашение о бесперебойных поставках военной техники. Трасса, скажу вам, очень– очень сложная и проходит через полюсы холода Оймякона и Верхоянска. Вам, товарищи командиры, придется работать над тайгой, горами на запредельных высотах и в кислородных масках. Фактически, сесть вне подготовленных аэродромов, некуда. Я хочу сказать, что успех дела по перегонке будет зависеть от вашей самоотверженности и вашего самопожертвования и командной работы.

После слов, сказанных Орловым, по залу полкового клуба прошел легкий шепот. Все понимали, что эта работа не менее опасная, чем на фронте. Каждый из летчиков представлял, в каких условиях придется им летать. Тысячи километров леса, туманы, дьявольский мороз и еще множество скрытых опасностей, которые обязательно дадут о себе знать. После осознания произошедшего, зал мгновенно стих, словно наступила минута молчания. Мало тогда кто– то мог представить, насколько трудными окажутся эти полеты. В первые месяцы зимы резина на шасси лопалась от шестидесятиградусных морозов. Самолеты «разувшись», падали на брюхо, калеча отличных военных пилотов и выхода этому на первых порах не было.

— Ты слышал, Иван? Вот тебе и второй фронт! Ни самолет посадить, ни с парашютом выпрыгнуть. Будешь болтаться на елке, пока рыси или сибирские тигры не сожрут, или еще, какие бурые медведи, которые шляются по лесу. — сказал Краснов, подзадоривая своего друга. — Навигации нет, связи нет, девушек нет, и чего у них там еще только нет!? Я бы лучше на фронте остался, там не так опасно, как барражировать над бескрайними просторами Якутии!

— А это, Валерик, как кому Бог, на руку положит! Я так думаю, разницы особой нет, что тебя «мессер» или «фокер» завалит, что ты шандарахнешься в тайге на башку медведя. У каждого ведь своя судьба! — сказал Заломин, без энтузиазма.

После собрания продолжение обсуждения темы перегона среди летчиков продолжилось.

Хоть и было новое задание Родины необходимым для фронта, все же каждый из военных летчиков лелеял надежду после командировки вернуться в свои части и эскадрильи. Только там, на фронте, в боевой обстановке крепчал дух воинского братства. Только там, в атмосфере постоянной опасности, хотелось беспощадно бить ненавистного врага, чтобы каждую свою небольшую победу вложить в общую копилку великой победы всей страны.

Мало еще кто из них представлял, что в эти дни происходит по намеченному маршруту следования самолетов. Тысячи людей, лошадей, сотни тракторов, где в тайге, где в тундре, создавали десятки основных и запасных аэродромов. День и ночь, люди в жутких условиях севера, ногами втаптывали в вечную мерзлоту густую глиняную массу, забивая ей деревянные решетки будущих взлетно– посадочных полос. Строили дома, гостиницы, ангары, котельные. Вся территория от Иркутска до Чукотки стала одной большой стройкой со своими порядками и правилами.

ГЛАВА ПЯТАЯ

ФИРСАН

Поселок Сеймчан сурового Магаданского края в те годы стал одним из основных перегонных аэродромов. Природная котловина, окруженная горным хребтом, словно была вымыта полноводной рекой Колымой на протяжении нескольких миллионов лет. Золотые прииски ежедневно десятками килограммов метала №1, пополняли фонд страны, а работающие на них зеки, иногда все же получали досрочное освобождение и отправлялись на фронт, чтобы отдать свою жизнь Родине, воюя в штрафных батальонах.

Вокруг поселка располагалось около двадцати лагерей, где отбывали «наказание» не

сколько десятков тысяч человек. Фактически, вся территория магаданского края была одним сплошным лагерем.

— Ну шо, марксисты троцкисты утописты отдыхаем!? — спросил Саша Фирсанов, войдя со своими «шестерками» в барак к политзаключенным,

— С кем сегодня в буру партейку другую сгонять!? Чай, рыжья в ваших закромах еще осталось еще не один килограмм!? Пора бы и на воровской «общак» отстегнуть для пополнения баланса! — сказал он, перетасовывая самодельный крапленый «пулемет», как на воровском жаргоне назывались самодельные карты.

Фирсанов, за два года своего отбывания наказания, стал довольно авторитетным жуликом. На полных правах он выступал на воровских «сходняках» и «правилках» и порой даже мог одним своим словом вынести справедливый вердикт, какому– нибудь провинившемуся урке. Молодые «блатари» держались Фирсанова за его духовитость, видя в нем будущего лидера воровского движения. Неоднократно бывало, что он бросался с заточкой и кулаками на тех, кто подминал воровские законы и устои, за что снискал себе славу бешеного.

Уставшие, почти смертельно голодные люди молчали. После того, как многих сняли с золотых приисков на строительство Сеймчанской взлетно– посадочной полосы, доходы от продажи «песка» упали. Работа, не прибыльная и не доходная, выматывала все силы. Если раньше небольшой самородок величиной с клопа или даже спичечную головку, можно было обменять на хлеб и чай, то сейчас подобный натуральный обмен канул в лету. Никому из политзаключенных не хотелось вступать с блатарями в дискуссии, зная, что споры могут закончиться поножовщиной. Голод и холод гнал людей на те поступки, которых они ранее в своей цивильной жизни чурались и стыдились.

Воров в зоне было немного, они нигде не работали, поэтому им приходилось побираться по мужицким баракам в поисках еще оставшегося «золотого песочка» и прочих вещей, на которые они «клали глаз». Администрация колонии хоть и лишала их полноценных пайков и отоварок в лагерном ларьке, но делала на блатарей ставку в устрашении всякой «контры» и пресечении всякого рода смутьянства. Жулики, поэтому и ставили себя выше остальных, считаясь настоящими каторжанами и страдальцами сталинского режима. Это нынешнее их положение шло из тех далеких времен, когда вся Сибирь и Дальний Восток гремели кандальными маршами еще старых царских этапов.

— Пошли, Ферзь, у этих вшивых доходяг уже взять нечего! Все вертухаям просрали за хавчик! Шпилевых среди «контриков» нормальных нет! Так, одна гнилота собралась, фитили! — сказал один из друзей Ферзя, положив блатному корешу руку на плечо.

— Вон глянь, как «враги народа», словно крысы, свои птюхи по шконкам точат! И путь их лежит в Магадан, в столицу колымского края! — запел Шмаль, растопырив веером свои пальцы.

— Да погоди Ты Шмаль, дай — ка мне глянуть, может земляки есть? Вчера этап новый пригнали, а я не покурсам… Эй, доходяги, среди вас Смоленские есть? — спросил он, желая найти знакомых по пересылке. — Что, бродяги, затихорились!? Смоленские есть!? — снова спросил Фирсанов, но ответа опять не услышал.

Холодный, промерзший барак скрадывал все звуки, и лишь жалкое потрескивание и шипение сырых дров в печи, напоминало о том, что здесь еще есть живые. В бараке было тихо. Даже бугры из авторитетных политзеков, из числа бывших генералов, не обращали на ворье никакого внимания. Всем было известно, что любая перепалка с блатными перерастет в сражение, виновниками которого опять останутся те, кто как раз и сидел по 58 статье УК РСФСР.

В большой бочке, стоявшей посреди барака, продолжали шипеть сырые дрова, которые, даже полностью сгорев, не могли наполнить огромное помещение живительным теплом.

Дневальный постоянно подкладывал в печь свежие палки, но от них было мало толку. Жуткий холод все равно пронизывал до костей. Цинга, тиф, дизентерия косили людей не меньше, чем на фронте. Еще летом похоронная лагерная команда из раскоинвоированных зеков из числа доходяг, отрывала до нескольких сотен могил в колымской вечной мерзлоте. Как правило, летних заготовок не хватало и трупы умерших за зиму и убитых в воровских разборках урок, складывали до наступления тепла в сарае, что стоял за лагерной баней. Даже там, в этом «морге», можно было видеть тех, кто от голода решился промышлять человечиной, оставляя на еще не остывшем теле свежие ножевые вырезы.

— Пошли, Ферзь, мне жутко видеть этот гадюшник! — сказал Шмаль, и вытянул Фирсанова из барака за рукав его фуфайки.

В тот момент при виде всего этого, что– то острое кольнуло в сердце Саши Фирсанова. Он вспомнил смоленский централ, «Американку» и отца своего заклятого врага Краснова. Почему это пришло на память, он не знал, но именно эти слова сейчас всплыли в его сознании яркой картинкой. Как сейчас, он видел изуродованное лицо майора, который сквозь опухшие, окровавленные губы говорил:

— Саша, любое дерьмо можно отмыть в бане, но никогда ты, не сможешь отмыть того дерьма, которое внутри тебя. Береги свою честь смолоду!

От этих слов кровь застыла в его жилах. Он знал и понимал, что если жулики узнают о его сомнениях в «правильной воровской жизни», они в тот же день поднимут его на ножи, а уже к утру следующего дня его труп обглодают «чуханы и лагерные чайки». Вряд ли он тогда сможет пережить эту зиму, и придется лежать его косточкам в вечной мерзлоте Колымы, словно рыжему мамонту, сдохнувшему миллионы лет назад.

Сводки информбюро доходили и до лагеря. В каждом бараке висел репродуктор и все из уст самого Левитана знали о положении на фронте. Сердце Саши Фирсанова, в отличие от его многих блатных корешей, сжималось от боли, когда он слышал про оккупированный Смоленск, про сожженные города и села Смоленщины. Блатная романтика, навеянная ему когда– то жуликом и бандитом Шерстяным, словно снег в погожий апрельский день постепенно, постепенно таяла, а вся воровская бравада в его душе превращалась в талую воду и покидала веру в эти каторжанские и воровские идеалы.

— Пошли, Шмаль! Босота здесь, голая и нищая! Одни фитили, да доходяги! — сказал он, сочувственно взглянув на «контру».

Он понимал, что– то здесь было не то. Люди, угасающие, словно свечи, верили в победу и старались из последних сил вложить в нее свою лепту. В тоже самое время, воры и всякие блатари, лишенные всего людского, жрали от пуза украденный мужицкий паек, запивая его вертухайским спиртом, который за золотой песок таскали в зону охранники. Так, в памяти Саши Фирсанова осталась жалкая картинка барака политзеков, которая каждый день все сильнее и сильнее терзала его душу, вызывая в ней потуги сомнения.

Кто прямо в одежде, завернувшись в тюремное одеяло, уже спал, кто перед сном доедал остатки хлеба, бережно сохраненного с пайка, запивая его на ночь голым кипятком. По серым и даже почти черным лицам с ввалившимися глазами было видно, что этим людям было сейчас не до карточных игр. Каждый из них, имея огромный срок, в отличие от воров тянул его из последних жизненных сил, не теряя надежду на возвращение домой. Хотя надежда эта была мизерная и эфемерная. На фронт забирали только бытовиков и даже воров, а политзеки– «контра», вкалывала дальше, постоянно ожидая от Сталина какого– то чуда, которое так никогда и не произойдет.


Лагерное отделение Управление Северо– Восточных исправительно– трудовых лагерей «Искра» МВД СССР находилось невдалеке от аэродрома. Подъем в зоне был ранним. В пять часов утра все были на ногах и после короткого завтрака в лагерной столовой, под конвоем пешком, направлялись на работу. Окруженная трехметровым дощатым забором и тремя рядами колючей проволоки, зона располагалась в конце посадочной полосы, так называемого «подскока». Каждый раз, взлетая или садясь на приготовленное зеками поле, летчики перегонного полка рисковали нечаянно зацепить забор или торчащую вышку с вертухаем. Как ни опасался командир полка подобного инцидента, он все же случился:

Это не был первый полет Краснова по трассе Анадырь — Сеймчан. В условиях полярной ночи, он всегда выходил спокойно на аэродром и садился без проблем. Но сегодня что– то было не так. Самолет с самого начала полета трясло и странные, лязгающие звуки двигателя за его спиной заставляли насторожено держаться весь путь, вплоть до самого «подскока».

Валерка сажал промерзшую на высоте восемь тысяч метров «Аэрокобру», в условиях полярной ночи. Ведущий А– 20«В» «Бостон» уже приземлился и освободил рулежку для посадки «Аэрокобр» и самолетов «Хиттихоук», идущих следом за ним «журавлиным клином».

Из– за разыгравшейся метели, Краснов фактически не видел посадочной полосы. Жалкое свечение фонарей и аэродромных огней разрывали внезапно опустившуюся на поселок поземку. Через мрак ночи и снежную круговерть, Краснов уже четко видел заснеженный «старт» и заходя по глиссаде привычно потянул ручку управления на себя. 1450 километров полета были позади, и ничего не предвещало неприятностей. Где– то уже голодным желудком Валерка предвкушал плотный ужин в офицерской столовой в компании друзей летчиков его перегонного полка, как вдруг…

Полоса была рядом… Он ощущал всем своим телом, как самолет послушно приближается к земле и касается занесенного снегом металлического аэродромного покрытия. В этот самый миг, промерзшие на большой высоте резиновые шасси из американской резины, рассыпались, словно стеклянные. Самолет «разулся», и громыхнул по металлическим полосам аэродрома магниевыми дисками, поднимая клубы ослепительно белого огня. Поломав выпущенные стойки, истребитель без тормозов и управления, прямо на «брюхе» понесся в сторону лагеря. Намотав на винт колючую проволоку запретной зоны, он протаранил дощатый забор и замер между занесенных снегом бараков осужденных.

Что было после, старший лейтенант Краснов не помнил. Очнулся он от яркого красного света, который бил прямо в лицо. Голова в тот момент разламывалась от нестерпимой боли. Странный силуэт человека во всем красном склонился над ним и что– то проговорил. Но Валерка не смог разобрать даже слова. Отвратительный, насаждающий звон стоял в ушах, а изображение в глазах рассыпалось, словно мозаика. Странное бульканье звуков исходило, словно из– под толщи воды. Тошнота подступила к его горлу и он, вцепившись в простыню обеими руками, вновь отключился, и полетел в черноту небытия, вращаясь, словно сброшенное деревом кленовое семя. Иногда, делая глубокий вдох, он приходил в сознание, но лишь, открыв глаза, видел вращающийся над собой крашеный потолок. За несколько секунд он, словно винт самолета, набирал обороты, и когда горящие лампочки сливались в сплошной яркий круг, Валерка вновь проваливался в какую– то мягкую и черную бездонную яму.

Очередной раз, придя в себя, он услышал, как кто– то рядом сказал:

— Ну, Ты мужик, и даешь! Неделю, блин, в полной отключке!

Краснов, не поворачивая головы, осмотрелся, двигая только своими глазами. Потолок вращаться перестал, а нестерпимый звон в ушах значительно стал тише. Сегодня было уже легче. Лишь повязка из бинтов туго стягивала голову, и от этого было как– то не по себе. Создавалось впечатление, что он был внутри яичной скорлупы, или в куколке шелкопряда, через которую ему предстояло вылезти на свет божий.

— Где я!? — спросил он еле слышно.

— На больничке! — послышался какой– то голос извне. — Ты бродяга, рубанулся прямо в запретку! ВОХРовцы всю ночь дыру в заборе заматывали колючкой. Думали козлы, что зеки по тундре разбегутся, словно олени! А кому тут бежать и куда? Кругом тайга, тундра и медведь шатун, он и прокурор тебе и судья в одном лице.

Краснов постарался приподняться на локти. Головокружение вновь возобновилось. Закрыв глаза, он выдержал паузу и, подняв сквозь силу свое тело, оперся спиной на подушку.

— Эй, лепила, Натан, вали сюда, летун воскрес! — услышал он уже знакомый глухой голос, словно тот приходил из– за стены.

В палату вошел человек в белом халате и, подойдя к Краснову, взял его руку и измерил пульс. Посветив фонариком в глаза, он осипшим и простуженным голосом сказал:

— Оклемался, горемычный!? А я, было подумал, что крякнешь!

— Я где? — спросил Краснов, стараясь сквозь щели в бинтах рассмотреть помещение.

— В лагерном лазарете, — ответил мужик в белом халате. — В лазарете лагеря «Искра» управления Севердальстроя НКВД СССР.

— А самолет? — спросил Валерка, смутно вспоминая, что произошло.

— Самолет твой уже оттянули в ремонт. Ты летун, неделю как без сознания. Мы думали, что ты сандалии завернешь! Больно голову свою ушиб, бедолага! Да! Командир твой приезжал, приезжал касатик, хотел тебя в поселок забрать! Но мы решили тебя здесь пока оставить, уж сильно Ты старлей, был плох, — сказал доктор, закуривая папиросу. — На вот, лучше дерни, это взбодрит, — и воткнул горящую папиросу в рот Краснову.

Тот сухими от жажды губами сжал её и втянул в себя дым. От него голова сделалась какая– то мягкая, словно вата и, отделившись от тела, медленно поплыла по палате. Валерка, прибитый дозой никотина беспомощно положил голову на подушку и, пустив слюнку, крепко заснул.

Проснулся он от какого– то странного то ли шума, то ли шепота. Не открывая глаз, прислушался.

— Слушай, Ферзь! Перо мне в ливер, я своими ушами слышал, как «Знахарь» тебя под сомнение поставил! Сказал, что на ближайшем «терлове» раскачает этот «рамс», чтобы тебя «зачуханить», как дешевого черта! Он говорит, что Ты как положняковый жулик должен этого служивового на штырину посадить. Ты же знаешь, что вору западло с красноперыми в одной хате зависать! — сказал неизвестный голос.

— Мне, Шмаль, понты корявые «Знахаря» известны. Он, сучара, вместо меня хочет стать положенцем, чтобы весь срок тут на больничке оттянуть. А меня на крови этого красноперого повязать! Ему по концу срока и указу грузина, штрафбат светит. Будет он на фронте своим тендером немецкие дзоты закупоривать. А он знает сука, как возьмет ствол в свои грабли, так его ссучат и самого воры к «чуханам» опустят. Вот он и бесится. — сказал знакомый Краснову голос.

Валерка, вроде как во сне перевернулся на бок, и сквозь щель в бинтовой повязке взглянул в сторону говорившего. На кровати, в рубахе и кальсонах, по– турецки сидел не кто иной, как Саша Фирсанов, и из алюминиевой кружки пил ядреный чифирь. Рядом с ним, опершись на спинку больничной койки, сидел другой урка. Он дыми папиросой и почти шепотом разговаривал с Ферзем. Удивлению Краснова не было предела. Что это было? Происки судьбы или настоящий господний промысел? Саша Фирсанов! Кто бы мог подумать, что здесь в глуши колымского края, за тысячи километров от Смоленска, он встретит не только земляка, но и своего заклятого врага детства. Как, как он поведет себя, когда с его лица снимут повязку? В тот миг Валерка вспомнил последнюю встречу с Сашкой, когда он вырубил его на футбольном поле. Вспомнил и мальчишескую дуэль из– за Ленки, в которую они оба были влюблены.

Сейчас Фирсанов не знал, что среди этих повязок, среди этих бинтов лежит Краснов. А зная, мог вполне задушить его. Мог, убить его ножом. Ведь по воровским законам все было бы честно и правильно. Завалить служивого было во все времена каторжанского закона в почете.

Анализируя свое положение, Краснов испугался. Не было страха, когда за ним гнались НКВДешники. Не испытывал он такого страха, когда один на один шел в лобовую атаку на «мессер». Не испытывал Валерка и страха в плену, когда знал, что его в любой момент могут расстрелять немцы. Сейчас он просто не хотел быть зарезанным, словно безропотная овца. Он не хотел погибать от рук того, с кем раньше делил не только окурок «Беломора», но и авторитет среди дворовой шпаны.

Знахарь появился на больничке на следующий день, когда Валерке было уже значительно лучше. Он делал вид, что лежит без чувств, а сам впитывал все то, что происходило в тот момент в лагерном лазарете.

— Эй, Ферзь! Я тут с жуликами покалякал, тебе западло в одной хате с краснопогонником чалиться! Ты же знаешь наши законы? Или ты его, или мы тебя! Самсон сказал: «Пусть Ферзь сам решает». А я, так кубатурю, ты в полном форшмаке! На вот, держи перо, и подумай, куда его воткнуть. — сказал Знахарь, и бросил каленую заточку на кровать Фирсанова.

— Да пошел, ты! Я знаю, что ты замыслил. Ты же чуешь, что тебя уже через месяц в штрафбат за яйца возьмут. Ты же не «контрик» и не РТДешник, а блатной! А по указу грузина все блатные, после срока, идут в штрафбаты. Будешь сука, кровью искупать свою вину перед Родиной. А я тут отлежусь! А что касается красноперого, так он летун. Как прилетел, так и исчез! Его уже сегодня или завтра заберут в поселковую больничку. Там все кремлевские «лепилы» сроки тянут.

— Мое дело предупредить! — зло и с гонором сказал Знахарь.

Оставленная на кровати Ферзя заточка, мелькнула в свете лампочки белой молнией и с хрустом костей, впилась ему в шею. Знахарь замер. От мгновенной боли, пронзившей его, он вытянулся, словно телеграфный столб, и тут же, отдав богу свою душу, рухнул лицом на пол. Кровь из горла и рта растеклась большим бурым пятном по свежевыскобленному больничными «шнырями» полу.

— Только, сука, аппетит мне испортил, — сказал сам себе Саша Фирсанов, и как ни в чем не бывало, взяв в руки «весло» и с задумчивым видом продолжил наворачивать больничную пайку из вареной картошки с соленой олениной.

Валерка при виде этого оторопел. На его глазах сейчас произошло убийство. Он думал, Фирсанова сейчас схватят, потащат в карцер и к его сроку добавят еще лет десять. Но он ошибался.

«Кум» — старлей из госбезопасности, появился ближе к отбою, после того, как вынесли вперед прохарями Знахаря. Старший лейтенант НКВД, зайдя в палату и, сняв шапку, присел на кровать Фирсанова. Ничего не говоря, он, молча и размеренно достал из планшета протокол, чернильную ручку, и спокойным тоном, даже улыбаясь, спросил:

— Ты че, Фирсанов, совсем тут на больничке охренел! За что ты, жигана завалил!? — сказал он, сходу напирая на урку, желая получить от него признательные показания.

Ферзь открыл тумбочку и, достав папиросу, закурил, предчувствуя долгий и задушевный разговор с опером.

— Я, начальник, лежу, сплю! Вдруг одним глазом вижу, как с заточкой заходит Знахарь и хочет убить этого летчика. Он только поднял руку, а я как– то случайно ударил по ней, и он сам себя заколол, — сказал тот спокойно, слегка хихикая.

— А ты знаешь, что наш хозяин этого летуна приравнял к легавым? Значит так и запишем! В момент покушения Ивана Знахарского на раненого представителя администрации колонии, Александр Фирсанов, применив силу, предотвратил преступление, — сказал он, расплываясь в ехидной улыбке. — Получишь от хозяина приварок к своему пайку!

— Э, э, э начальник! Так не пойдет! Ты что, хочешь меня самого сукой сделать? Ты лучше, так напиши — Знахарь проиграл мне в карты. Чтобы долг не отдавать, решил меня убить. А то, если воры узнают, что я помешал жигану завалить легавого, меня самого завтра спишут за баню. — сказал Ферзь, пыхтя папиросой.

— Ладно, заключенный Фирсанов. Пусть будет так! Знахарский сам напоролся на нож. Свидетелей же нет!?

— Во, во, нет! Нет! Откуда же им взяться!? И отпечатков пальцев моих нет! Заходит, сука Знахарь, в палату с пером. Поскользнулся. Бац, прямо кадыком на заточку! Бля, буду, начальник, все так и было! — обнажив желтые от табака зубы, нагло сказал, улыбнувшись Фирсанов.

— Я знаю все Ферзь! Мне уже донесли, что Знахарь метил на твое место. А чтобы сгноить тебя на киче или в БУРЕ, решил подставить тебя под военный трибунал на 58 ю пункт 14. Это же его заточка? Самсон назвал это настоящей махновщиной. Воры на твоей стороне, а значит и нам легче актировать этого урода. Боцман за тебя, сегодня тоже мазу тянул перед хозяином. Да и ты прав, нет на заточке твоих пальчиков! Ты же за лезвие нож держал!? А лезвие где? Лезвие в глотке! — сказал старлей, также нагло улыбаясь Фирсанову.

— Ну, тогда лады лягавый! Пиши, как я сказал! — сказал Саша, потянувшись, словно после сна.

Весть о смерти Знахаря пошла по всем лагерным баракам. Зеки собрались возле больнички, глядя, как его выносили на носилках ногами вперед, и прямо с хода понесли за баню в общую кучу. Никому из администрации лагеря не было дела до мертвого урки. Эта тварь своим нытьем достала не только воров, но и самого хозяина лагеря. Всем было ясно, с чем приходил Знахарь к Ферзю и поэтому ни один жиган тогда не осудил действий Фирсана. Позже Самсон, пахан лагеря, и его правая рука Боцман, на воровкой «правилке» ясно разрамсили этот инцидент и в этой истории с убитым вором, поставили последнюю точку:

— Знахарь не был правильным жиганом! Поэтому и его место на лагерном погосте! Ферзь поступил, как истинный жулик! Ссученым — смерть! Знахарь был сукой– сукой и подох! Ферзь чалился не с петухами и красноперыми, а с цивильными! Поэтому ставить бродягу под сомнение, у нас нет никаких оснований, — сказал Самсон и его вердикт оказался последней инстанцией.

Почти каждый день лагерный лазарет навещал командир авиационного полка подполковник Мельников и его комэск Ваня Заломин. Краснов стал быстро поправляться благодаря тем квалифицированным врачам, которые были упрятаны Сталинским режимом в лагеря из московских больниц. В один из дней, когда Краснов окончательно пришел в себя и мог передвигаться самостоятельно — он быть переведен в полковую санчасть, из эскадрильи за ним прибыл его друг старший лейтенант Заломин.

Фирсанов, набычившись, сидел на больничной койке. Он с интересом наблюдал, как лагерный еврей– хирург Натан Альтман, совершал обряд вскрытия «мумии», в которой вот уже две недели покоилось тело Краснова.

— Что вы расселись, уважаемый Ферзь? Может, прогуляетесь, пока мы приведем вашего соседа в порядок!? Накурили так, что дыхнуть нечем! — сказал Натан Альтман, разрезая бинты.

— Да пошел Ты «лепила»! — сказал Фирсанов, и запрыгнув в тапочки, вышел в курилку лагерного лазарета.

Приход летчиков в лагерь нравился Фирсанову, поэтому бузить он не стал. Офицеры–подкармливали его американским шоколадом и сигаретами с одногорбым верблюдом, которые передавали американские пилоты с базы Нома. Жигану было до глубины души даже жалко расставаться со своим соседом по лагерной палате, из– за которого последнее время было столько кипиша.

Когда «враг» его лихой юности Краснов вылупился из бинтового «кокона», Фирсан не видел. Он вернулся в палату и увидел стройного летчика который стоял к нему спиной и держался за спинку кровати. Сашка даже не узнал Краснова, хотя что– то до боли знакомое мелькнуло в в его чертах. Фирсанов, изо всех сил тужился, желая вспомнить того, кто стоял перед ним. Возмужавшее лицо с алым шрамом от уха до уголка рта, усы и эти бесстрашные карие глаза

— Ну, здравствуй, Фирсанов Саша! — сказал Валерка, поворачиваясь к жигану. Увидев гимнастерку старшего лейтенанта с голубыми петлицами, орденами и медалями Фирсан оторопел. Он хотел что– то сказать, да не смог. Рот его открывался, а звук оставался где– то внутри и выходил с каким– то запозданием, создавая непонятные звуки.

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.