электронная
86
печатная A5
331
16+
Настоящее лето Димки Бобрикова

Бесплатный фрагмент - Настоящее лето Димки Бобрикова

Повесть


5
Объем:
130 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4483-7847-8
электронная
от 86
печатная A5
от 331

Когда пишешь роман о взрослых, точно знаешь, где остановиться — на свадьбе; но, когда пишешь о детях, приходится ставить последнюю точку там, где тебе удобнее.

Марк Твен.

Приключения Тома Сойера

Предисловие, или Как меня угораздило стать автором

Три года назад мы в семейном составе по весенней дороге мчали в гости — на день рождения к моей сестре Лене, благодаря малопредсказуемому советскому распределению обосновавшейся после учебы в Брянске. На нашей малой родине — на Дону — уже вовсю шли изнурительные, хоть и напитанные надеждой на будущий урожай полевые работы, а Центральная Россия, куда нас занесла судьба, все еще нехотя пробуждалась от зимнего бодуна. Таял неубедительно молодящийся апрельский снег, напоминавший Аллу Борисовну в тинейджерских одёжках, надетых в очередной попытке обмануть время.

Родители организовали у нас с сестрой четкую разницу в возрасте — десять лет. Наверное, чтоб легче было считать. Ну, а для большего упрощения запоминания родились мы оба тринадцатого числа. Только она в апреле, а я в июне. Наша мама, видимо, не страдала боязнью цифры тринадцать. Кстати, вычитал только что: это называется трискайдекафобия. Хотя кто ж ее тогда, в роддоме, спрашивал, какие числа она предпочитает?!

У Лены был небольшой юбилей, и я думал о том, что через пару месяцев мне тоже предстоит как-то отмечать свою круглую дату. Мы ехали и разговаривали об этом. Собирать банальное застолье не хотелось, тем более непонятно, в каком городе было бы правильнее его организовывать — в родном Ростове-на-Дону или в Москве, куда мы только перебрались. Подготовка праздничного сабантуя по поводу личной даты — тема, на мой взгляд, нескромная. Ну кому какое дело до того, сколько там тебе стукнуло лет? Плюс ко всему организация всех этих празднеств — хлопотное и не самое интересное занятие. Я был вовлечен в суету подготовки юбилейного, десятого, форума «Селигер», как выяснилось позже, последнего. Куча других вопросов, служебных и не очень, свалилась мне на голову. И времени на все, как обычно, не хватало. Да и желания тоже. В такого рода праздничных посиделках ключевое студенческое стремление — набить брюхо — было уже давно не самым актуальным: цифры на весах каждое утро отчаянно взывали к умеренности. Хотелось другого: душевно поболтать, что-то вспомнить, посмеяться, хорошо провести время в кругу друзей. Но всех в одном месте собрать сложно, думалось мне.

И тут в голову пришла идея. Вернее, думал я над ней уже давно. Но тогда, в 2014 году, как мне показалось, появились причины ее реализовать. Я придумал, как собрать на свой день рождения любое количество людей, вне зависимости от того, где они живут, когда и чем занимаются: написать книжку и подарить ее всем, кто этого захочет. В ней должны были появиться те самые веселые истории, которые мы рассказываем друг другу за рюмкой чая, в кругу близких, в приятные минуты доверительного общения. В тексте многие смогли бы найти себя, посмеяться, где-то поностальгировать, что-то вспомнить.

В Брянске я перешерстил все свои странички в социальных сетях, где периодически выставлял на всеобщий обзор казавшиеся мне забавными зарисовки из жизни. Их набралось больше сотни. Какие-то из них уже забылись к тому времени, другие устарели. Тексты требовали правки, и их я внес в сжатые сроки — в течение месяца. Что-то я отбросил, какие-то заметки объединил. Часть историй была написана при подготовке книжки. Скажу честно: значительную часть работы я сделал по дороге на работу или домой, в метро. Там телефонная связь не ловила, Интернет еще не подключили, соответственно, отвлекаться было не на что.

Моя супруга Яна помогла решить практически все технические вопросы, начиная от верстки и печати и заканчивая доставкой тиража и переговорами с торговыми структурами. Друзья в соцсетях нашли отличного художника — Ольгу Мехоношину, с которой работаю теперь постоянно, а Оля Полякова, как всегда, помогла мне с соблюдением правил русского языка в тексте. И к середине июня аккуратные упаковки «Чумового Дона. Том 1» были уже у меня. А потом началось самое интересное…

Две мои совершенно чумовые коллеги — Таня Надточиева и Карина Кочеткова — совершенно «за интерес» помогли в организации презентации, воспоминания о которой мне до сих пор греют душу. Я увидел такое количество своих друзей и хороших знакомых, что их собрать не смог бы даже самый масштабный день рождения.

А еще — и это, кстати, была наиболее сложная задача — удалось пристроить книжку в магазины Ростова-на-Дону. Как это происходило — тема отдельного рассказа. Брать книжки на реализацию никто не хотел, естественно. Небылицы о моей авторской сверхкрутизне на бывалых книжных теток-товароведов оказывали слабое воздействие. Одна из них, состроив на лице мину грандиозного одолжения, дала себя уговорить на целых пять экземпляров, которые после моего анонса в Интернете закончились через сорок минут с момента появления на полке. Тетка, почувствовав коммерческий интерес, а она, как выяснилось потом, была одной из владелиц магазина, принялась обрывать телефоны моим девчонкам-помощницам со словами «Так у нас продавался только Познер! Привозите еще!».

Таким образом вопрос распространения частично был решен, и книжка стала доступной. Для меня это было важно, понятное дело, не по финансовым соображениям. Заработать на книжках денег начинающему автору сложно. Меня волновало следующее: встретиться со всеми желающими ее прочитать для меня было нереально, поскольку в Ростове я бывал не так часто, как хотелось бы. А магазин, как ни крути, — универсальный способ распространения.

Сдается мне, что востребованности моего скромного труда помогла и неврастеническая волна, поднятая некоторыми особо бдительными бывшими коллегами из региональных административных структур, которые всегда на информационном стрёме. Есть такая категория профессиональных вынюхивателей несуществующих, как правило, провокаций, которые любят сами что-то выдумывать для заострения скучного бытия и обозначения важности своей псевдодеятельности. По предварительным сведениям этих зорких и настороженных товарищей, «Чумовой Дон» был написан для того, чтобы «оболгать команду губернатора», «сделать плевок» в лица тех, кто совсем недавно в едином трудовом порыве вместе со мной трудился на благо области. Кроме того, мне приписывалось желание сделать с коллегами то, что воспроизводить даже на страницах данной книжки, посвященной дружбе и любви, не хотелось бы. Такая точка зрения вызвала у меня глубочайшее удивление. С улыбкой на лице представляю постигшее их разочарование, когда текст невинного «Чумового Дона» был прочитан, а ни одной скользкой темы найдено не было. Дырочку-то для ордена на лацкане пиджака пришлось зашить… Впрочем, подозреваю, что стоящие начеку граждане найдут тему для небылиц и в этот раз.

Потом был «Селигер», где каждый желающий мог полистать книжку в библиотеке форума, а через какое-то время она появилась на ведущих интернет-площадках и стала доступной всем желающим. Этот небольшой текст помог мне приобрести массу добрых друзей, которым оказался близок мой взгляд на окружающее. Конечно, прав был наш великий земляк Чехов, когда говорил о том, что «нет той ерунды, которая не нашла бы себе читателя». Но скепсис, как известно, не самый лучший спутник созидания.

Конечно, нашлись и те, кто не писал благожелательных отзывов, а только бурчал себе под нос, но я не стремлюсь быть червонцем, чтоб всем нравиться. Был, кстати, один забавный случай на уже упомянутом «Селигере». За полчаса до единственной презентации книжки в один из последних дней форума один умник лопатой перерубил электрический провод, проложенный к месту проведения мероприятия, по принципу «чтоб знал! Писатель тут нашелся!».

Эта небольшая книжка помогла мне по-новому посмотреть на результаты своего письменного труда. Она дала мне возможность приобрести новое хобби: обращать внимание на происходящие события, фиксировать их. Теперь я стараюсь вести заметки, если что-то любопытное увижу или услышу. Ведь не в серости зерно жизни. Не рутиной мы делимся с близкими и друзьями, когда встречаемся.

Быть автором интересно еще по одной причине: подарить свой текст — дело приятное. А еще книжка помогает зайти в любой кабинет и сама по себе является поводом.

Но главный вывод после выхода «Чумового Дона» в том, что житейские истории при всей своей прелести обладают серьезным ограничением: в них сложно фантазировать и легко обидеть. По сути, этот жанр возможен только в рамках добрых веселых историй, но даже они способны вызывать разные чувства у нежных и ранимых героев. Кстати говоря, некоторые товарищи были расстроены тем, что не нашли себя на страницах. Поэтому я решил по этой дорожке пока не ходить и написание продолжения немного отложить, дабы не провоцировать гипертонию и беспричинные инфаркты уже среди московских коллег. Ну, а книгу о тайнах правительства Ростовской области и федеральных структур я никогда и не планировал писать. Хотя чем черт не шутит…

Чем больше автор фантазирует в тексте, тем больше он становится свободным. Он может перемещаться во времени, придумывать персонажей, ситуации. Находиться в комфортном для себя месте. Вот почему темой этой работы я выбрал нежный возраст взросления. Когда уже не чувствуешь себя ребенком, но еще и не стал взрослым. Думаю, для многих это запоминающаяся и значимая пора.

«Автобиографична ли повесть „Настоящее лето Димки Бобрикова“?» — предугадываю я вопрос. Не в большей мере, чем любые другие тексты. Когда я работал над ней, то поместил героев в очень знакомое и близкое для меня место — село Сысоево-Александровское Сальского района Ростовской области, где жили мои бабушка и дедушка, памяти которых я посвящаю эту повесть. Там я проводил свои каникулярные дни летом и не только. Но мне не хотелось связывать себя крепкими обязательствами с прошлым. Поэтому сюжет, герои, события являются литературным вымыслом.

После «Чумового Дона» я написал несколько рассказов на разные темы, почти подготовил «Том 2». Я его называю «Чумовая Москва» — это логическое и стилевое продолжение житейских баек, но мне хотелось бы попробовать себя в более сложном и ответственном жанре, написать нечто большее, чем заметки и короткие истории. Для меня это новый опыт. И могу сказать уже сейчас, что он мне принес массу светлых минут в процессе работы. Я словно вернулся в свой подростковый мир, размышлял во время работы с текстом как тринадцатилетний мальчишка и переживал чувства, подобные первым романтическим эмоциям. И это было для меня большим подарком и ценностью. Мне хотелось бы поделиться тем, что у меня получилось. В процессе работы над «Бобриковым» я показывал отрывки текста тем, чье мнение мне дорого и близко. И, по большому счету, нужный резонанс я уже приобрел. Но, если кому-то еще мой взгляд покажется интересным, это будет приятным бонусом к тем, что я уже обозначил выше.

Сергей Чуев

Январь 2017 года,

г. Люберцы

Настоящее лето Димки Бобрикова

ноябрь 1997 года

Пожелтевший свернутый двойной тетрадный листок в линеечку лежал в стопке моих фотографий школьных лет: кошка с котятами в коровьем базу, мы с Анькой на речке, степной пейзаж, на лавочке бабушка с соседками. А вот, как мне тогда чудилось, улыбающаяся утка, хотя на самом деле она возмущенно кричала что-то на своем утином. Я, чтоб ее сфотографировать, полдня за ней охотился, пока та не изобразила свою фирменную улыбочку. Черно-белые снимки с бликами, пятнами по бокам были моими первыми фотоопытами. А вот — надо же! — Наташкина фотография. По сердцу и груди разлилась вязкая и горячая волна воспоминаний.

Я пересматривал снимки в опустевшем деревенском доме своих бабушки и деда, которых мы забирали в город. Вокруг стояли свертки, коробки с нехитрым и памятным скарбом. Вывозить отсюда было практически нечего: кое-что из одежды, фотографии, дедовы ордена и медали, какие-то безделушки и дешевые статуэтки. Все это было упаковано в несколько картонных ящиков. Остальное было роздано или продано за копейки местным. Тем, кто еще остался здесь, в деревне.

Мое сочинение привезла сюда мама — показать своим родным, как учится ее сын и их внук. Внизу красными чернилами были выведены строгая цифра «5» и надпись «Молодец!». А еще важнее то, что темой сочинения были каникулы, значительную часть которых я пробыл здесь, в деревне.

Никто не думает о том, что школьное сочинение «Как я провел лето» — одна из первых автобиографий, а может, и единственная, написанная кем-то за всю свою жизнь. Но, как и все мемуары, эта история является правдой лишь отчасти. Мне раскрывать свою душу перед Жанной Ивановной, нашей незамужней учительницей с печальными глазами, не хотелось. Она больше любила упиваться своими драматичными наставлениями о несправедливости мироздания, чем интересно рассказывать о литературе и русском языке. Впрочем, мы всем классом давно понимали, что главная несправедливость в ее представлении заключалась в неравномерном распределении мужского внимания среди женщин, из-за которого менее достойные, по ее мнению, представительницы слабого пола этим вниманием пользовались с лихвой, а достойные женщины, настоящие, к числу которых она причисляла и себя, оказывались в пролете.

Я перечитал свои ровные строки о том, как должно было выглядеть, на мой взгляд, образцовое лето ученика седьмого класса, претендовавшего на пятерку по русскому языку. Там не было лжи — была лишь глянцевая пионерская правда о работе помощником вожатого в пришкольном летнем лагере «Спутник» для младших классов, о помощи родителям и бабушке с дедом на огороде, о поездке в начале лета в Азов, где в музее показывали кости мамонта. Но мое настоящее лето было совсем другим. В нем были другие события. И, наверное, это лето Жанне Ивановне понравилось бы меньше.

июль 1991 года

— А ну слезай оттудова! — раздался внезапно крик сзади. — Вы чего туда забрались? Ах вы, негодяи! Шихвер весь поколете на амбаре! Поломаете все! Слезайте! Позалазили!

Внизу, метров за десять от нас, за забором, около курятника стояла бабка Машка Клопиха, совершенно неожиданно появившаяся из прятавшегося в глубине двора деревянного сооружения с вырезанным сердечком на двери. На ней были выцветший халат, желтая косынка, легкие чувяки, хлопчатобумажные чулки, спущенные на посиневшие от варикоза икры. Клопы — семейная деревенская кличка. Их тут не любили. А назвали так, потому что росточком все были небольшие, а «вони», как говорила наша соседка баба Нюра, было много. Так и повелось. И, когда говорили «там, у Клопов», это означало второй дом от угла, где они и жили. Хотя фамилия у них была совсем другая, не помню какая.

— А че, нельзя тютины поесть, что ли? Все равно не ваша! — с претензией и справедливым недоумением прогундосил Витька.

— Я тебе дам «поесть»! По сараю ходите! Сейчас обломаете мне все тут! А ну слезайте! Сейчас, Витька, бабке твоей пойду и расскажу, какой ты шалапутный! Она тебе задаст! И к тебе зайду, Катьков! Приехал тут, городской! Своего фулиганья хватает! Дед тебе всыпет по первое число!

Я все никак не мог привыкнуть, что меня в деревне называют Катьковым. Это фамилия деда с бабушкой. А настоящая моя — Бобриков. Но дела это никак не меняло: обращалась Клопиха явным образом ко мне, и радости это не доставляло.

— Да мы не на вашем сарае стоим! На соседнем! А Димка вон вообще на ветке сидит! — Витька пылал праведным гневом.

— Ага! Знаю я вас: чуть отвернешься — и полезете! Слезай, тебе говорят! Я вам сейчас! Шалаются тут, бессовестные!

Бабка Машка решительно двинулась по территории широкого скотиньего база, разгоняя стайки домашней птицы — неуклюже переваливающихся со стороны на сторону уток и рыщущих курей. Около металлического корыта с питьем она схватила потрескавшийся резиновый шланг и, зажав пальцем большую часть отверстия, направила мощную струю холоднющей воды на нас. Похожа она была на нацистского надсмотрщика в концлагере или гестаповца.

— А ну быстро отсюдова, негодяи!

Клопиха все орала, а мы с Витькой в мокрых майках и шортах спрыгнули с дерева, прокричали в ответ что-то дерзкое и были вынуждены отступать по меже у кушерей, подальше от земельной делянки скандальной бабки Машки.

Двор бабы Люси был крайним — у самых зарослей. Если идти мимо него, то попадешь на реку, делающую разворот в этой части деревни. Другая улица шла перпендикулярно нашей: всем хотелось, чтобы их участок спускался к воде. Мы с Витькой шли по меже бывшего огорода бабы Люси в сторону камышей, мимо засаженной люцерной делянки. Темно-сиреневая тютина, которую мы обносили, была на территории ее двора. Но баба Люся умерла в прошлом году, а низенький саманный, обшитый досками домик на два окна с огромным огородом, упирающимся в речку, так никто и не купил. Дети её вроде бы погибли очень давно в какой-то аварии все разом, а родственники бабы Люси жили далеко и переезжать в деревню не хотели. Бывший палисадник, где всегда летом цвели пышные георгины, алые маки, бархатцы, вьюнки, львиный зев, стоял заброшенным и пустым. Окна дома были закрыты шелушащимися от вздыбившейся краски ставнями. После смерти бабы Люси присматривать за имуществом попросили Клопиху, которая тут же засадила огород соседки кормовой травой на продажу. Во двор она пустила своих цыплят и гусей, быстро уничтоживших любую зеленую растительность, а главным украшением палисадника стали половинки покрышек от трактора, куда Клопы высыпали зерновую дерть и наливали воду для птицы.

Баба Люся последние годы жила одна, и к ней редко кто приезжал. Наверное, поэтому она всегда была к нам добра, и мы ее за это любили. На покосившейся лавочке у забора бабы Люси было место нашей встречи перед походом на речку. Мы крутились там и днем, и поздней ночью. Никогда баба Люся нас не гоняла, наоборот, порой выносила на блюдечке растаявшую халву или свои пирожки, угощала нас. Эту тютину она нам показала сама и разрешала ее обрывать. Тютина была чудесная с крупными, похожими на ежевику, плодами, оставлявшими чернильные следы на руках и губах, майках и шортах. Ни у кого в деревне не было такой крупной и сладкой! Мы с Витькой обычно собирали и для бабы Люси литровую металлическую кружку ягод, которую та принимала, как будто это было не ее дерево, а наше.

Дед Петька, ее муж, умер уже несколько лет назад, но в памяти осталось несколько штрихов. Он лихо мотался на мотоцикле с коляской по деревне, развеивая степную пылюку. Бывало, где-то накашивал целую мотоциклетную люльку гороховой ботвы, собирал нас, пацанов, на лавочке перед своим домом, и мы часами выбирали зеленые стручки с нежными молодыми горошинами. Оставшуюся траву относили корове. А еще как-то дед Петька, пьяненький, купил в сельском магазине целый ящик мороженого, которое привозили не каждый день. Пока довез коробку до дома, замороженная сладость поплыла, расквасив вафельные стаканчики. Мы пацанячьей стаей пожирали этот подарок судьбы, пока хмельной дед, опираясь на забор, покуривал свою дымящуюся «Приму», а баба Люся, получив от мужа из ящика пяток стаканчиков с растаявшей молочной жижицей, умиленно улыбалась, смотря на нас.

— Пусть детвора хоть сладкого поест, — говорил дед Петька, щурясь то ли от солнца, то ли от щемящих мыслей.

Потом он заболел и пропал с наших глаз, пролежал в больнице несколько недель и умер. После скромных деревенских похорон баба Люся стала еще тише. Корову она продала по весне, когда закончились корма, заготовленные дедом. Сил держать ее в одиночку не было, да и смысла, наверное, тоже. Куда ж это молоко девать-то?

У бабы Люси мы просили деревянную лодку, чтобы съездить на рыбалку, и нам она никогда не отказывала. Наши деды рыбаками не были. А бабе Люсе мы приносили рыбу, если она ловилась, вместо благодарности. Ей пригодится. Нам-то эта рыба была не нужна, хоть и важно наловить побольше! Но тут и бабы Люси не стало. Умерла она по весне, пережив мужа на пару лет. Мне Витька рассказывал, что на похоронах родственников было совсем мало, в основном местные. Так не стало доброй соседки, и нет больше пирожков и халвы, а теперь еще и нашей тютины. Да и лавочка у забора в какой-то момент исчезла. Говорят, что ее дед Пашка Клоп раскурочил и попилил на дрова. Еще и из шланга теперь поливают.

Стояла обеденная жара. Распаленная земля немощно растрескивалась под солнечным пеклом, прося дождевой влаги. Был июль, время уборки урожая.

— Вот гадина! Это же наша тютина! Неужели жалко ей?! Там вся земля черная — все усыпано. Куры с гусями жрут! А нам нельзя! — возмущался Витька. — Небось самогон из тютины решили гнать, крохоборы!

Мы сидели на перевернутой лодке деда Петьки в камышах у прокошенного рыбацкого прохода к реке, сильно заросшего молодыми побегами. Ветер шумно волновал зеленую упругую камышовую массу. На жаре одежда уже почти просохла. Витька грыз один стебелек пастушьей сумки и обдирал следующий от тоненьких ножек с треугольными приплюснутыми наконечниками.

— Поехали завтра с Наташкой и Катькой на лодке прокатимся! На тот берег! Там, говорят, раков уйма. Берег высокий, и в нем нор море! Прям одна на одной!

— Я в норах не люблю ловить. Змею можно вытащить, — засомневался я. Но сама идея была то что надо.

Катька была ровесницей Витьки, на год старше меня, веселой и разбитной. Мне кажется, что лишние килограммы у человека придают их обладателям оптимизма и самоиронии, которыми они пытаются замазать свою ранимость, уязвимость и неуверенность. Никаких чувств, кроме товарищеских, вечно гогочущая Катька у меня не вызывала, не то что ее младшая сестра Наташа. Худенькая, небольшого роста, со светлыми глазами и русым хвостиком или двумя, по бокам. Мне она очень нравилась.

С сестрами мы давно дружили. Деревня небольшая, и познакомиться со всеми было несложно. Дворы наших бабушек были недалеко. Кстати, увидел впервые Наташку я года четыре назад. В деревню она приехала на автобусе со своей мамой и стояла на остановке у сельпо в белом платьице с бантиками. А я уже казался себе взрослым, почти окончил начальную школу и перешел в третий класс. И мне было очень надо, чтобы она обратила на меня внимание. Мы стояли около магазина с Витькой и ждали, когда привезут горячий колхозный хлеб. Ничего лучше в тот момент я не придумал, как запрыгнуть на Витьку, заорать «Вези меня, моя кобыла!» и хрястнуть его ногой по заднице. Тот заорал и попытался меня скинуть со спины, а я уцепился, как обезьяна, за его шею и поглядывал на девочку. Она равнодушно смотрела куда-то в сторону, и ей происходящее было безразлично. А вот ее мама решила вмешаться.

— Мальчик в белой рубашке, а ну прекращай хулиганить! — строго сказала она.

И я, хоть и был одет в светлую футболку, а ни в какую не в рубашку, понял, что обращаются ко мне. Наташа посмотрела на меня. И это было самое главное. Но тут из-за угла появился синий «Ижак» — крашенный-перекрашенный обычной малярной кистью мотоцикл с ее дедом за рулем. Бабуля, расплываясь от счастья, ехала в люльке, широко улыбалась и освещала округу блеском своих золотых коронок. Она, казалось, была готова выпрыгнуть на ходу из коляски, чтобы побыстрее напасть на своих родственников с обниманиями и радостными причитаниями. Это и произошло через несколько мгновений, когда дед, лихо напылив, остановил мотоцикл у магазина. Пока бабуля душила своими объятиями и поцелуями дочку с внучкой, дед щеголевато, как с верного коня, слез с мотоцикла и, растопырив руки, двинулся к гостям.

Тут подъехала машина с хлебом, и все хлынули в магазин занимать очередь. А когда я вышел с тремя буханками, то ни Наташки, ни ее мамы с бабушкой и дедом на улице уже не было. Меня это немного расстроило, но я не успел насытиться своим чувством, потому что ко мне сзади подкрался Витька и одарил смачным пенделем.

* * *

Утром бабушка погромче включала радио, чтобы разбудить нас — меня и мою младшую двоюродную сестру Аньку. Поднимали нас с кровати с известной целью — эксплуатации детского труда на сельскохозяйственной ниве. Огород у бабушки с дедом был будь здоров. Половину его засаживали травой для коровы, а другую — картошкой, бахчой и овощами. У нас в городе тоже был земельный участок, или, как его называли после сериала про рабыню Изауру, «фазенда», но он ни в какое сравнение не шел с теми владениями, которые простирались здесь, в деревне. Бабушкин огород был раз в десять больше нашей дачи. В его низине, у камышей, имелся участок, поросший травой, — место сенокоса. Каждую весну река разливалась и затапливала эту часть угодий. Поэтому там ничего не сажали. А когда вода уходила с огорода, в небольших озерцах-лужах, отрезанных сушей, оставались отнерестившиеся сазаны и караси. И тут начиналось самое интересное: рыбу ловили руками, вилами, ведрами, сачками, короче говоря, кто во что горазд. Но об этом я еще, может быть, расскажу отдельно.

Мы с Анькой после нескольких бабушкиных заходов в комнату были вынуждены вставать ни свет ни заря и умываться, а потом тащиться на завтрак. Он у нас проходил «в холодке» под виноградной беседкой, где стоял покрытый клеенкой стол с лавками. Вечерами бабушка принимала заказы на утреннюю кормежку. Можно было не скромничать — это ж не в городе, где все всегда заняты. Любые варианты пирожков, вареников, не говоря о каше, исполнялись по щучьему веленью. Бабушка наша любила просыпаться пораньше и вкалывать, наверное, поэтому она все успевала: выгнать корову к сельскому стаду, предварительно ее подоив, подмести во дворе. Потом она садилась за сепаратор перегонять молоко на сливки. И еще готовила завтрак. А дедушка тем временем кормил и поил свиней, кур, уток, гусей, индюков, собаку, кошек и прочих подопечных, после которых наступала и наша очередь питаться. Анька вчера заказала пышки. Это дело хорошее, я всегда был за. Одно меня беспокоило: если так дальше пойдет, то саму Аньку от пышки с глазками будет не отличить. Другое дело я — худой, как верба. Так бабушка говорила.

Когда я вышел из дома, Анька уже сидела за столом, а перед ней стояла целая стопка горячих пышек, утопающих в сметане и густо политых медом. Честно говоря, мне магазинная сметана больше нравилась, но тут уж выбирать не приходилось. Пышки были хороши и с этой, домашней. Правда, мои родители, особенно папа, всегда за эту любовь к магазинной сметане надо мной подсмеивались. Ну ничего, я на отца не обижался в надежде, что когда-то, может быть, он разберется и поймет, что я был прав.

Мы с кислыми мордами сидели за столом, пили утреннее молоко и ели пышки. Они были очень хороши и, видимо, служили компенсацией того, что сейчас вместо размеренного времяпрепровождения начнется адское угнетение на огороде.

Нужно сказать, что еще несколько дней назад все было прекрасно. Никакой картошечной стахановщины не было. Я про этого Стаханова, кстати, доклад делал по истории в школе — пять получил. Утро начиналось позже, длилось размеренно и в чем-то даже по-интеллигентски. Мы с Анькой валялись под деревом на надутых шинах от грузовика, ели краснобокие яблоки, читали книжки или играли в карты. Но на выходных приехала решительная группа борцов за урожай (мои родители и дядька с теткой — Анькины предки) и решила начать картофельную страду. Поработали они два дня и уехали, а мы остались. Как рабы, без выходных. Мне кажется, что ради этой картошки нас и вывозили в деревню. А может быть, даже, порой думал я, и произвели на свет. Деревенская поездка называлась заманчиво: «поедешь к бабушке отдохнешь», но, как затем показывала практика, вслед за отдыхом наступало время неприкрытой эксплуатации. Мы ежедневно утром и вечером прямо на поле выбирали из земли грязные картофелины и сортировали их на три ржавых ведра. Я, как человек современный, разумный, более того — начитанный о современных технологиях сельского хозяйства, много раз предлагал процесс изменить и упростить: собирать картошку в одну кучу, чтобы потом в прохладном сарае, спокойно и без палящего солнца, перебрать ее. Может быть, даже под музыку. Но меня, конечно, никто не послушал. В итоге крупную в одно ведро — на зиму, среднего размера — на семена в другое, а мелкую или поврежденную (мы ее называли резаной) для скота или чтобы сейчас есть — в третье. Затем картошка ссыпалась в мешки, которые дедушка носил в сарай и вываливал в разные углы. А вообще он нам помогал картоху из земли выбирать. Таким образом, мы втроем собирали то, что накопает бабушка. Она делала вид, что лопатой выполняла работу инженерной точности, потому что если не там копнуть, то можно всю картошку перерезать. И меня в копари, несмотря на все мои уговоры и аргументы, не переводили. Даже весной, когда эту картошку сажали, копать мне не всегда доверяли — только в лунку клубни закладывать. И то постоянно «не кидай», «вон какой хороший глазок у тебя отвалился»… А мне не нравится, когда руки в земле, грязные. По мне уж лучше копать. Но если все-таки давали лопату в руки, то слышалось:

— Димка, смотри, какими крыгами ты картошку засыпаешь! Разве она прорастет?

Короче говоря, не картошка, а целая нервотрепка, хоть весной, хоть летом.

Но бабушка, когда выкапывала урожай, тоже ошибалась: под жухлой ботвой не всегда было понятно, где втыкать лопату, особенно если смотреть в очках, и порой на земляном срезе оставались ярко-белые картошечные круги. Это вызывало у нее обычно резкий звук вздоха-сожаления «Уй-ю-ю-юй, какую картошку порезала!». Мне казалось, что если так из-за картошки переживать, то нервов на все остальное не хватит. Но бабушка была во внекартофельных случаях само спокойствие.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 86
печатная A5
от 331