электронная
144
печатная A5
297
18+
Нас — нет!

Бесплатный фрагмент - Нас — нет!


5
Объем:
104 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0050-6134-8
электронная
от 144
печатная A5
от 297

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Примечания автора:

Счастье обычно прячется там, где кончается надежда, но чаще его там нет.

«В реальном мире фактов грешники не наказываются,

праведники не вознаграждаются.

Сильному сопутствует успех, слабого постигает неудача.

Вот и всё».

Оскар Уайльд «Портрет Дориана Грэя»

Глава 1

Димка

Невзрачные стены тесной подсобки навевали тоску. А тосковать было отчего, Димка сидел здесь уже третий час. Обычно в таких случаях кричали громче, могли даже подзатыльник отвесить, но гнева продавщиц и охранников надолго не хватало, и они отпускали воришек, но не в этот раз. Попалась принципиальная кассирша и строго-настрого приказала послушному, но весьма крепкому охраннику не отпускать Димку, и даже, кажется, собиралась звонить в полицию. Этого, конечно, делать она не стала, иначе стражи порядка давно бы уже приехали. Но вот наручники все-таки были, и Димку пристегнули к трубе в этой тесной комнатушке.

Вообще-то, это придумка Севки. Это он предложил набирать полную тележку продуктов в супермаркетах, сверху класть то, что действительно нужно, обычно еду, а на дно кучу дорогой мелочевки, для отвлечения внимания. И когда кассирша пропускала через ленту «нужную» половину товара, разыгрывался незатейливый спектакль: вдруг неожиданно выяснялось, что кошелек остался у родителей в машине. Тогда, пока никто не успел опомниться, один из друзей быстро подхватывал уже упакованные пакеты и шел «за кошельком». А второй оставался «заложником», он ждал на кассе с горой еще не пробитых ненужных товаров. Естественно, напарник возвращаться не собирался, и обычно минут через пять, кассирша все-таки отменяла покупки, звала охрану, те хватали жалкого тщедушного, самое главное, ничего не укравшего мальчишку, и грозили полицией.

Если совсем страшно, можно было захныкать и сказать, что тот, другой, оказался просто случайным знакомым, а сам он ни в чем не виноват. Работники тоже понимали, что полиция, скорее всего, отпустит малолетку, поскольку сам он не воровал, унесенные продукты тоже не вернешь, только время напрасно потратишь на ненужные бумажки. Максимум пара подзатыльников и пинок под зад, — и заложник тоже на свободе. Главное — правильно рассчитать время, чтобы до закрытия оставалось не больше пары часов, тогда уж точно никто из работников не захочет оставаться после смены, чтобы строчить бесполезные объяснительные.

Севке и Димке везло, по такой незатейливой схеме они промышляли уже почти полгода, «наказывая» окрестные магазины. По два раза в одно и то же место, само собой, не заходили. Много продуктов не набирали, иначе могли так просто и не отпустить.

После освобождения они встречались в «теплом» подвале местного литейного завода и наедались вдоволь, умудряясь оставлять запас на «черный день». А эти «черные дни» наступали с завидной регулярностью.

Димка прочитал уже все плакаты на стенах небольшой комнаты. В этот раз держали хоть и дольше обычного, но страха все равно не было. «Отпустят, никуда не денутся» — думал он, разглядывая тугие металлические браслеты на своих руках. «Севка уже, наверное, слюной истек, глядя на добытые продукты…»

Это было правило, не трогать добычу до тех пор, пока оба не окажутся на свободе. Чтобы в случае неудачи, хотя бы вернуть украденное. И дурные предчувствия уже начинали подступать, что именно такой случай и настал.

Уж больно этот ЧОПовец оказался непростым… Ну, не из тех бездельников, которые на полставки для галочки вместо пугала возле касс маячат, а был он словно переодетым кадровым офицером. Выправка, которую не спрятать за черной мешковатой формой, взгляд, как будто он видит и знает то, чего не замечают другие; лицо суровое, как перед битвой. Разве что возраст уже не для рекордов и побед… Около сорока, а может и больше. Даже кассирша, когда визгливо звала его на помощь, обращалась к нему на «Вы», а для простого охранника это очень даже удивительно.

В общем, пристегнул он безропотного Димку в своей сторожевой тесной норке и даже слушать не стал его нытья, а спокойно и без слов ушел куда-то.

Когда-то Димка, как и все, жил дома. Матери не было, зато были старшая сестра и отец. Отец частенько пил, но несильно, и в дела детей почти не вмешивался; Димкой занималась Настя — сестра. Но потом начались странности, что-то произошло между сестрой и отцом — Димку не посвящали. Дома начались скандалы, и однажды отец поколотил сестру, Димка бросился ее защищать, но оплеуха досталась и ему. Странное дело, но отец тогда был трезв, а потому его безумные глаза пугали еще больше.

После того случая все полетело куда-то к чертям, таких открытых конфликтов больше не происходило, но атмосфера в доме стала гнетущей, как в ожидании большой беды.

Однажды Димка проснулся посреди ночи, а отец стоял рядом с его кроватью и беззвучно плакал. Нет, не от чувства вины и не от умиления, а словно задумал что-то ужасное и гнусное. Это были не глаза отца, а все те же безумные, полные боли, воспаленные глаза нездорового человека. Димка от ужаса не смог даже закричать, да и повода вроде не было; отец, постояв, развернулся и спокойно ушел в свою комнату.

Вот тогда Димка сбежал из дома в первый раз. Вспоминая эти глаза, вернувшись из школы, он не смог себя заставить открыть дверь дома. Его все еще трясло от страха. В ту ночь он заночевал у своего друга. Докучливые и интеллигентные родители одноклассника выспрашивали причины, а Димка с беспечным видом врал, что дома все в порядке, но больше ночевать у них не решился. И на следующий день вернулся домой.

Отца дома не оказалось, только Настя. Она суетливо и равнодушно варила суп, а на столе лежали тетрадки, скоро выпускные экзамены в школе. Как ни странно, отсутствие Димки никто даже не заметил, по крайней мере, ему и слова не сказали. И Димка успокоился.

Вечером вернулся отец, после ужина он и сестра, закрывшись на кухне, о чем-то спорили. О чем — Димка не слышал, но было очевидно, что отец ее о чем-то просил, даже умолял невнятно, жалобно и монотонно, а она нервно ему отказала, потом вышла из кухни.

На свою кровать спать она тогда не легла, бесцеремонно и без объяснений сдвинула Димку и залезла к нему под одеяло. Обняла братишку и почти тут же уснула. Димка так и не успел ее ни о чем спросить.

Почти месяц жили как обычно, небольшие скандалы не в счет. А потом Настя пропала на неделю, и дома не появлялась. Отец снова стал нервным, а Димка опять стал бояться оставаться с ним наедине.

Как-то вернувшись из школы в пустой дом, Димка, повинуясь какому-то инстинкту, стал обыскивать квартиру, пытаясь найти то, на что раньше не обращал внимания.

Неизвестно, имело ли отношение ко всему необъяснимому ужасу то, что он нашел, или нет, но это не рассеяло его страха, а наоборот. Он нашел пропавшую фотографию матери, раньше она стояла на холодильнике, а потом исчезла. Теперь она была помята и зачем-то обмотана толстой ржавой проволокой. Нашел ее Димка в шкафу, где висела одежда отца.

Но это еще не все, у своей сестры он нашел трико или легинсы, Димка не очень в этом разбирался. Вещи своей сестры Димка прекрасно знал, эти точно не ее, да и размер маловат. Они лежали в пакете, в узкой щели между потолком и шкафом в их комнате. Была бы у Димки рука потолще, она бы ни за что не пролезла в эту щель, только так он случайно и нащупал этот плоский сверток. Трико оказалось обычным, в таком девчонки ходят на физкультуру в школе. Ношеное, вот и пыль на коленках, а самое странное, на нем старое высохшее пятно крови.

Свои находки Димка аккуратно сложил на место, но оставаться дальше в пустом доме побоялся. И он сбежал во второй раз.

Уехал к своей тетке и прожил у нее два спокойных дня. А потом та сообщила отцу, и он приехал. Как ни в чем не бывало попил с теткой чаю, поболтал с ней о том о сем и равнодушно забрал Димку домой. Лишь когда подъехали к дому, отец вздохнул и сказал: «Тебе уже пятнадцать… Потерпи сынок, скоро все наладится». Он взял сына за руку и заглянул ему в глаза. Димка с надеждой посмотрел на него в ответ, но к своему ужасу, снова увидел этот чужой и холодный взгляд, и только липкий страх неотвратимой беды…

Что имел в виду отец и что должно было наладиться, Димка не знал, но ноги буквально подкашивались от бессилия.

Настя вернулась домой, будто никуда и не уходила. Обняла Димку, потрепала его по волосам и сказала, что соскучилась по своему братику. Он облегченно выдохнул, но ненадолго.

Через неделю она уехала из дома навсегда, учиться в институт. Димка провожал ее на вокзале, и слезы катились из его глаз. Настя дурашливо успокаивала его, подбадривала, говорила, что тоже будет скучать. А он, уже не стесняясь, продолжал хныкать, но не от грусти расставания, а от осознания, что теперь и сам больше не в силах вернуться в дом к отцу. Он больше не сможет выносить этот необъяснимый ужас и пугающую неизвестность.

Он и не вернулся.

За дверью послышались громкие голоса продавщиц — кажется, магазин уже закрылся. Щелкнули выключатели, и свет в торговом зале погас — щель под дверью стала темной. Если повезет, то сидеть останется совсем чуть-чуть.

Хлопнули двери, а за Димкой так никто и не пришел. Ну, не закрыли же его одного в этом магазине? Это совсем не входило в планы. И Димка громко позвал:

— Есть кто-нибудь? — крикнул он и тут же прислушался, ожидая ответа. Но вместо него в тишине раздались шаги. Дверь открылась, и вошел тот самый охранник.

— Чего разорался? — равнодушно и без неприязни поинтересовался он.

— Магазин уже закрыли, что ли? — осторожно спросил Димка.

— Да…

— А меня тогда зачем все еще не отпустили?

— А почему тебя должны отпустить? — искренне удивился охранник.

— Или отпускайте, или… — Димка, не знал, что «или». «Или» ему, в общем-то, не хотелось, а вот первый вариант очень даже подошел бы.

Охранник ухмыльнулся и, подумав, сказал:

— У меня пока времени не было тобой заниматься, а сейчас магазин закрылся, просмотрю записи с камер наблюдения, потом решу, что с тобой делать.

— Не имеете права меня тут удерживать! — заныл Димка, натурально придерживаясь своей роли.

— Ну, если так закон любишь, могу и правда полицию вызвать, мне до утра дежурить, торопиться некуда, — и он вопросительно уставился на подростка.

— Когда вы меня отпустите?

— Я пока еще не решил, — беспечно пожал плечами охранник, — вот посмотрю записи, тогда и подумаем вместе. Но точно могу обещать, пробудешь ты здесь меньше, чем тебе пришлось бы сидеть в полиции за воровство.

— Ладно, смотрите, — сдался Димка.

— Спасибо за разрешение, — хмыкнул охранник, — я пойду в серверную, а ты пока больше не ори, как потерянный, и глупостей не делай — не усугубляй, как говорится. А когда вернусь, тогда и решим, что с тобой делать. Договорились?

Димка уже откровенно опасался этого неулыбчивого и холодного мужчину, и «усугублять» не хотел. Такие, как он, в военное время точно спуска не дадут, от них так и веет фатальной решительностью.

— Договорились, — Димка опасливо сглотнул. Других вариантов ему все равно не предлагали.

Себастьян

Друг Димки — Севка, уверено вышел из супермаркета с двумя пакетами, набитыми продуктами. Пакеты оказались тяжелыми, но останавливаться нельзя, хотя бы пока он не отойдет на приличное расстояние. Потому что, в случае погони, убежать-то он, конечно, сможет, но вот пакеты придется бросить, и тогда вся операция — коту под хвост.

Бежать раньше времени тоже нельзя, чтобы не привлекать внимание. Остается только изображать на лице полное спокойствие и делать вид, ноша совсем не тянет. Тугие ручки врезались в ладони. Наконец, Севка пересек широкую парковку, перешел дорогу без перехода, проклиная подтаявший грязный снег и лужи. И только на другой стороне, где его уже не было видно, аккуратно поставил оба пакета на скамейку, с гримасой боли разжимая и растирая побелевшие костяшки пальцев.

Он оглянулся — никакой погони или суеты, значит, все прошло по плану, как всегда. Теперь можно неспешно дотащить пакеты до их логова, всего два квартала, и возможность отдышаться, как следует. Тогда уже и Димка вернется, вместе они устроят пир. Но пока еще рано окончательно расслабляться. Мальчишка, вздохнув, снова ухватился за ручки пакетов и направился к спасительному убежищу.

Севка выглядел моложе своих шестнадцати. Полное его имя — Себастьян, но ни одного случая, чтобы его называли так, он не помнил. Уж какая муха укусила родителей, когда они решили так назвать сына? Тем абсурднее оказаться с таким именем в детском доме на угрюмых задворках всего мира. Принц в изгнании. Он и в самом деле был, как маленький принц. Светлые волосы, выразительные глаза, губы, как у девчонки, и манеры, как в английской школе.

Внешность его была настолько яркой, что все беды в его жизни случались из-за нее. Потому на улице он старался появляться в неприметной серой мешковатой одежде, зимой и летом носил уродливые шапки, пряча под ними свои отросшие волосы.

Но это мало помогало. Его фарфоровое лицо с большими синими глазами как магнитом притягивало к себе людей со всеми их низкими и нередко похотливыми желаниями. Иногда он уже думал, что не доживет до своего совершеннолетия, а вся жизнь казалась ему бесконечной чередой мерзких потных рук, из которых он чудом вырывался и сразу же попадал в другие, точно такие же. Какими отвратительными могут быть прихоти людей, Севка очень быстро и хорошо усвоил.

Знаете, что может быть хуже извращенных сексуальных фантазий? Отрицание этих самых фантазий и желание от них избавиться. Ради этого люди готовы изуродовать, втоптать в грязь, унизить и уничтожить то, что вызвало в них приступы этой постыдной страсти. Этим они хотят доказать свое превосходство и моральную стойкость.

Еще когда он жил с родителями, то уже тогда замечал к себе повышенное, но какое-то болезненное внимание со стороны окружающих, не придавая этому значения. Мелкие нападки от сверстников не оставили глубоких психологических травм. В детстве различия между малышами не так заметны. И улыбчивый мальчик спокойно оградился ото всех в своем придуманном мире; играл с куклами — они стали его лучшими друзьями, а в машинках и игрушечном оружии он не видел ни пользы, ни красоты, ни души.

Все шло хорошо, пока в один миг он не остался один — банальная авария, в которую попали родители по пути с работы, изменила его жизнь навсегда. Отца не стало сразу, а мама ушла только через месяц, но все это время она оставалась в коме и ни на миг так и не пришла в себя.

Десятилетний Севка увидел ее однажды, в самом конце, когда стало ясно, что чуда уже не произойдет, врачи пустили мальчика к ней.

Тогда и случился самый постыдный поступок в его жизни, и он никогда в этом не признается. Все дело в том, что он так и не смог, там в палате, узнать свою маму. Севка не заплакал от счастья, ему стало страшно, очень страшно. Лицо женщины изуродовано, и даже спустя месяц после рокового удара она выглядела так, словно авария случилась всего час назад.

Он надеялся, что это обман, всего лишь дурацкий розыгрыш, а настоящую маму спрятали, показав вместо нее эту страшную спящую тетю.

Но потом, спустя время, ругал себя последними словами, за то что безвозвратно упустил шанс в последний раз взять за руку свою маму, эта боль и вина навсегда застряли в его маленьком сердце.

Потом появилась тетя Елизавета — сестра мамы. Она всерьез обеспокоилась судьбой сироты и грозилась немедленно начать собирать документы на усыновление. Но как только оказалась в детской комнате мальчика, глаза ее округлились, а из приоткрытого рта так и не вырвалось ни единого слова.

Розовая, почти пустая комната, маленькая нарядная кровать с бантами, небольшой детский будуар, комнатные цветы, рисунки, приколотые на стены и куклы… Много кукол.

Жгучее желание обрести сына разбилось, словно неумелая птица о бетонную плиту.

Нет, тетя Елизавета не ушла, но и с документами больше не торопилась, зато нашла психологов и прочих целителей, чтобы они, не травмируя ребенка, могли вернуть ему привычную гендерную идентичность. Все Севкины отличия от ровесников уже стали слишком явными, очевидными, и она видела в этом большую проблему.

Опасаясь лишних разговоров и пересудов, тетя Елизавета перевела его из обычной школы на домашнее обучение, хотя сам Севка был против этого. «Так мальчику будет проще, — говорила она. — И никто его не обидит».

Трудно сказать, что было не так, но после трех лет попыток, результата не только не наблюдалось, все становилось даже хуже. Севка будто назло, упрямо отстаивал свои взгляды, и не понимал, почему ему нельзя долго находиться перед зеркалом. Педагоги и психологи менялись, как полосы дорожной разметки на шоссе, и мальчик быстро утратил к ним интерес.

И тогда тетя Елизавета сдалась. Отказаться от ребенка у нее не хватило мужества, и она уехала в Канаду… По работе… На ближайшие десять лет, а может, и на все двадцать. И слезы, которые она утирала, отдавая Севку в интернат, выглядели очень натуральными. Но он тогда не увидел в этом трагедии, он тоже устал и от тети, и от непонимания того, чего от него хотят, а зря…

Интернат не был рядовым детским домом, это оказалось весьма солидное и закрытое учреждение, но, как и раньше — в детстве, друзья здесь у мальчика не появились. Были насмешки, но учителя бдительно и почти всегда вовремя пресекали драки.

Именно там тогда и случился его первый опыт, который со временем повторялся с завидной регулярностью и все больше и больше заставлял терять веру в людей.

Глупая и наивная история.

Это был мальчик на год старше, он быстро втерся в доверие, и Севке показалось, что он впервые в жизни обрел друга. Но детские игры переросли во взрослые, и в этот же вечер «друг» поведал о своей мужской победе всем обитателям интерната. Само собой, эта пикантная весть очень скоро дошла и до руководства школы.

После этого состоялась беседа с директором:

— Он бил тебя?

— Нет, — честно ответил Севка, хотя в глаза смотреть директору почему-то было стыдно. Да и настроение паршивое. Он тогда искренне не понимал, какое отношение имеют все эти люди к тому, что произошло между двумя мальчишками.

— Он как-то угрожал тебе?

— Нет, — все так же скучающе отвечал Севка.

— Не бойся, скажи, как есть…

— А так и есть, — он пожал плечами, — я сам этого захотел.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что тебе понравилось это делать? — изумленно спросил директор.

— Не очень, — честно и равнодушно ответил Севка, глядя в окно, — но и ужасного в этом тоже ничего нет…

Что он тогда сделал неправильно — для него так и осталось загадкой. Но после этого опять начались бесконечные сеансы с психологами с одной стороны и отвращение среди сверстников — с другой. Но хуже всего было то, что главным инициатором насмешек стал тот, кто оказался с ним тем вечером в темном туалете.

Первая влюбленность оказалась горьким ядом или, правильнее сказать, прививкой. Не будь ее, все последующие истории, в которые довелось попасть Севке, могли бы его просто убить.

Этот почти чудесный интернат закончился через год. Оказывается, тетя Елизавета оплатила только один год обучения, остальное, видимо, посчитала лишним, или не имелось столько денег. Но как бы то ни было, пробыв еще неделю в неопределенности и не найдя родственников, директор школы обратился в органы опеки, и вот тогда Севка поехал жить в совершенно обычный среднестатистический ад. Это был детский дом самый что ни на есть, богом забытый. Жалкий вид облупившегося фасада умирающего здания не вселял никаких радужных мыслей.

Севка, как только увидел его, понял, что провести здесь четыре года до своего совершеннолетия он точно не сможет. И не ошибся.

В первый же вечер его избили в туалете, так сказать, для знакомства и быстрого погружения в устройство местного неулыбчивого мира сверстников.

Если у вас сложилось впечатление, что Севка до сих пор ходил с куклой под мышкой, то это не совсем так. Он хоть и остался весьма хрупким мальчиком, но постоять за себя научился. Сокрушающим ударом, конечно, не обладал, да и обычным тоже, зато освоил несколько коварных, но весьма действенных приемов. Тем не менее в тот вечер это не спасло его от поражения, однако научило нападавших тому, что справиться с белобрысым в одиночку занятие рискованное и даже опасное. Да, тогда его побили, но удовлетворения от легкой победы агрессоры не получили. Потому, осознав предыдущие ошибки, на следующий вечер Севке досталось уже по всем законам скверного заведения.

По тем же самым сиротским законам для «прописки» одного раза было вполне достаточно, главное, чтобы новичок не захныкал и не окрысился на обидчиков. Но из правил бывают исключения, и местные еще до первой драки поняли — «Севка — не наш!». Он и был тем самым исключением. Потому последовал и второй раз, и третий, и четвертый, и десятый.

С каждым разом хитрые приемы оказывались все менее и менее полезными — нападавшие быстро учились. А все, что усвоил тогда Севка, — всегда закрывай голову и живот. И еще он научился терпеть боль, позже ему это тоже пригодится.

Было ли там сексуальное насилие? Разумеется, но вопреки устоявшемуся мнению, это не самое страшное. Это не являлось даже чем-то особенным. И до появления Севки, это считалось обычной практикой — нормой, отработанным конвейером. Так что, Севка оказался не первым и не последним. А сам факт насилия стал лишь логичной точкой в череде беспрерывной боли и оправданного страха за свою жизнь, цена которой оказалось не такой уж и высокой.

Впервые это случилось с ним через месяц. Сначала Севку регулярно и методично подготавливали — ломали его волю, желание сопротивляться и еще случайно в драке сломали два пальца, перестарались. Поспешно рисковать никто не хотел, ведь в случае огласки или суицида у нападавших могли возникнуть неприятности.

Они называли это «предварительные ласки». И эти самые «ласки» были куда хуже и мучительнее самого насилия.

Почему-то в обществе принято охать и ахать, когда вскрываются пикантные случаи сексуального надругательства, но то же общество совершенно не любит смаковать регулярные издевательства и избиения «трое на одного». Такое ему неинтересно, это насилие считается вульгарным и не заслуживает внимания публики. Но если бы Севку спросили, что было самым страшным в том доме, он бы ответил — все! И это правда, он не смог бы выделить что-то самое плохое и ужасное, абсолютно все, что происходило тогда с ним, находилось за пределами разумного, и он не смог бы вдумчиво и без содрогания разложить все эти гнусности по полочкам в порядке убывания или возрастания.

Почему он не сбежал раньше? Правильный вопрос, особенно если знать, что случится после, но Севка не знал, тогда у него еще оставалась надежда, что это ужасная, нелепая ошибка и все закончится само собой. Да и сам побег из этого заведения — дело не такое уж и простое, особенно если некуда бежать.

Надежда пропала однажды вечером, как всегда, в темном и грязном туалете. Тогда туда вошел дежурный воспитатель, недовольно и молча обвел взглядом всех присутствующих. Воспитанники угрюмо молчали, еще ничего не успело случиться, это было лишь самое начало очередного надругательства. И все беды для Севки могли закончиться прямо сейчас. Он с мольбой смотрел на вошедшего педагога. Но тот в полной тишине буднично и неуместно спросил Севку: «Хочешь чаю?»

Севка все понял. Он не хотел чаю и не хотел того, что скрывалось за этим предложением, но арифметика проста — лучше уж один, чем эти четверо. Он кивнул и вышел из туалета следом за учителем.

Через пару часов усталый педагог отправил Севку обратно в свою спальню.

— Мне нельзя туда! — чуть не заревел Севка, — По крайней мере, сегодня…

— Не болтай ерунды, малыш. Порядок есть порядок, воспитанники должны спать в своих комнатах, — беспечно отозвался наставник, застегивая манжет на несвежей рубашке.

Вот так и умирает надежда.

Вообще, почти на всех окнах этого дома скорби предусмотрительно стояли решетки на окнах, из тонких металлических прутиков, даже не решетки, а так… заборная сетка. Но голыми руками такую все равно не порвать. Их не было только в учительском крыле, где как раз они сейчас и находились.

Больше раздумывать Севка не стал и рванулся в приоткрытое окно.

Разумнее, конечно, устраивать побег днем, когда не нужно прыгать из окон, просто не вернуться с прогулки — и все. Это же все-таки не тюрьма — хватятся только вечером, перед сном. Но ждать до утра было и опасно, и страшно, да и незачем…

Глава 2

Знакомство

Димка, когда сбежал от отца, перебрался на другой конец города, подальше от старого дома. Жаркий июнь, беспечное лето, и о том, как придется выживать зимой, не думалось. Все было легко.

Новичкам везет! — В первый же вечер нашел себе работу в ресторане. Помогал повару разгружать привезенные продукты и мыл посуду. Насчет оплаты он даже не торговался, главное — разрешалось есть столько, сколько влезет. Даже наутро он готовил себе увесистый бутерброд с ветчиной и сыром. Повар, когда увидел этот шедевр высокой кухни, долго смеялся над Димкой. Вообще-то Димка был уверен, что готовил себе большой гамбургер, а не бутерброд, но получилось, и правда, не очень. Несуразная кучка искромсанных продуктов и зелени. Повар опасливо забрал из его рук большой нож и умело нарезал аккуратную ровную стопку одинаковых и небольших бутербродов. Завернул их в большой лист бумаги, сверток уложил в пакет и вручил Димке.

Он обустроился на чердаке старой пятиэтажки, там же, недалеко от ресторана, а под утро, когда возвращался в свое жилище, через слуховое окно выбирался на металлическую косую крышу под яркие звезды и встречал там рассвет. Он и не думал, что жизнь может быть такой простой и свободной. Сидя на крыше, хорошо мечтать о разном. В основном, конечно, о счастье. Димка тогда много размышлял над тем, чего ему хотелось бы. Что смогло бы сделать его еще более счастливым. Однажды даже уснул и чуть не скатился вниз. Точнее, все-таки скатился, но упасть ему не дал металлический хлипкий заборчик, ограждающий крышу. Ударившись плечом об ограду и застыв у края, Димка отчетливо слышал, как от страха ухало его сердце. И, осознав, что жизни уже ничто не угрожает, с удивлением отчетливо почувствовал, что для счастья достаточно просто избежать смерти, и сама жизнь не так уж плоха, а требовать от нее чего-то большего как-то глупо и неловко. Если не научиться радоваться тому, что есть, то и остальное не принесет счастья.

Заканчивался август, Димка полностью освоился. Единственная тревога оставалась за школу. Бросать учебу в планы не входило, но в старую школу возвращаться было бы ошибкой, а других вариантов он пока не видел.

Однажды после работы он, как обычно, вернулся на свой темный чердак и, пригнув голову, чтобы не удариться об стропила, уверенно направился на тусклый уличный свет в окошке, рядом с которым обустроил себе постель.

Буквально сделав пару шагов, Димка споткнулся обо что-то мягкое и тут же полетел на пол, роняя пакет с бутербродами и банкой сока.

Странно, на этой крыше было так спокойно, ему в голову даже не приходило, что здесь может неожиданно появиться кто-то еще. А кто ходит ночью по чужим чердакам? Естественно, кто-то огромный, страшный и беспощадный.

Димка в ужасе отполз подальше, прижавшись спиной к стене. И сдерживая громкое и частое дыхание, пытался различить в темноте чудовище. «Коварный гад, — успел подумать Димка, — около входа напал, теперь путь к отступлению отрезан…»

— Ты кто?! — едва отдышавшись, все-таки решил спросить Димка.

— А ты? — донеслось испуганное из другого угла, а вовсе не от входа, где Димка наткнулся на монстра. Значит, тоже успел отползти, или их двое, а может, даже трое… Правда, для монстра голосок явно слабенький, еще слабее, чем у Димки. И страх стал отступать, хотя кто их знает, этих монстров.

— Это мой чердак! — осмелев, заявил Димка.

Ответа не последовало, вместо этого во враждебном углу что-то завозилось. Димка напрягся, готовый к своему последнему бою. Но невидимое чудовище и не думало нападать, медленно и устало оно пробиралось к выходу.

— Ты куда? — все же решил уточнить Димка.

— Искать себе другой чердак, — вздохнул монстр. И голос у него был такой, что отпали последние сомнения, это самый редкий, возможно, даже единственный монстр, который не причинит Димке никакого зла.

— Оставайся, здесь хватит места на всех…

— А ты один тут живешь? — помолчав, с опаской спросил монстр.

— Один…

Димка поднялся на ноги и наконец решился включить фонарик, чтобы разглядеть ночного гостя и отыскать свой пакет с едой, потерянный при падении.

Когда он увидел эти глаза, все внутри задрожало, кажется, он даже услышал тихий шипящий свист летящей стрелы, которая тут же беспощадно разбила его сердце.

Раньше Димка не замечал за собой гомосексуальных наклонностей, впрочем, как и негомосексуальных. В классе учились девочки, которые нравились ему, но это было как-то скорее для галочки и без восторга. Все одноклассники постоянно говорили о женских прелестях, потому и Димка тоже о них говорил. Глубоких мыслей на сей счет не имел, жгучего интереса тоже, а потому и причин усложнять себе жизнь амурными фантазиями не видел.

— Убери фонарь… Я лучше пойду, — опасливо прервал молчание монстр, уловив замешательство Димки. Он и так прекрасно знал, как на него обычно смотрят люди, к тому же ночью, да еще и на каком-то чердаке.

Монстр оказался чуть мельче Димки, светлые прямые волосы густой шапкой, старая клетчатая рубашка с надорванным рукавом, потрепанные джинсы и такие же, видавшие виды, кроссовки. Да еще и рука забинтована.

— Ты, наверное, есть хочешь? — опомнился Димка и убрал фонарь. Он стал суетливо шарить лучом по полу в поисках упавшего пакета.

Севка не ел трое суток, если не считать кислых яблок, которые удалось сорвать на окраине города около какого-то частного покосившегося дома. Тогда он еще не успел успокоиться от эйфории и страха собственного побега, а потому про запас еды не подумал и сорвал только несколько штук, да и положить их тогда было некуда.

И теперь, услышав про еду, был готов на все.

— Тебе бутерброд с ветчиной или с сыром? — отыскав пакет, уточнил Димка.

— Ага, — только и смог ответить тот.

— Тебя как звать? — поинтересовался Димка, стараясь отделаться от неловкого и незнакомого смущения, которое он, почему-то, испытывал сейчас всякий раз, когда смотрел на своего гостя.

— Сева, — не отвлекаясь от еды, представился тот, влюблено глядя на надкусанный сэндвич, бережно подбирая упавшие крошки с колен и облизывая сырный соус с губ.

— А я Димка…

— Очень приятно, — довольно отозвался Севка, но сказано это было словно не Димке, а бутерброду. — А ты почему не ешь?

— Я наелся, меня на работе накормили…

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 144
печатная A5
от 297