электронная
108
печатная A5
935
18+
Нарбоннский вепрь

Бесплатный фрагмент - Нарбоннский вепрь

Первая книга трилогии «Наследники Рима» в новой редакции 2017 года

Объем:
472 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4485-9892-0
электронная
от 108
печатная A5
от 935

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Борис Толчинский

НАСЛЕДНИКИ РИМА

Путь Империи. Расцвет

(трилогия)

НАРБОННСКИЙ ВЕПРЬ:
Книга Варга

Первый роман из культового альтернативно-исторического цикла «Божественный мир»
в новой редакции 2017 года

Подробнее о цикле: https://boristolchinsky.livejournal.com/71253.html и далее по ссылкам.

Благодарности

Автор выражает огромную благодарность коллегам с Форума Альтернативной Истории (ФАИ) и всем читателям, оставляющим свои отзывы, вопросы, замечания, пожелания и слова поддержки.

Моя особая признательность друзьям: Елене Навроцкой (Новосибирск), Руслану Смородинову (Хазарзару) (Волгоград), Елене Долговой (Пермь), Тимофею Алёшкину (Москва), Алексу Лакедре (Москва).

Электронная почта автора

Boris.Tolchinsky@Gmail.com

Живой журнал

https://BorisTolchinsky.livejournal.com

Википедия http://ru.PaxDei.wikia.com (в разработке)

Краткая экспозиция

Нашествие варваров неостановимо! Римская империя рушится под их ударами и из-за собственной дряхлости. Рим и Константинополь в руинах! Понимая, что спасти Европу невозможно, император Гай Аврелий Фортунат вместе с верными ему людьми перебирается на другой берег Средиземного моря, в Африку. Там, у развалин древнего Карфагена, Фортунат закладывает основы для новой империи, ещё более великой, могущественной и безжалостной. Самые проницательные мыслители античного мира создают для неё новую религию, которая берёт всё лучшее от древнего язычества и христианства. Эта религия, аватарианство, или Учение Аватаров, жёстко разделяя римлян и варваров, требует от последних покорности: один Бог-Творец, одно Солнце, один Император!

Потомки римлян, мужчины и женщины, причём женщины наравне с мужчинами, идут на юг и заставляют отступать пески Сахары; под песками они находят поразительные артефакты и ставят их на службу своей новой Родине; они прокладывают великие каналы, поворачивают реки, строят новые большие города. Осознавая свою силу, они идут на восток и принуждают гордых персов и индусов, даже китайцев склониться перед их могуществом. Вооруженные неколебимой, беспощадной верой и развитыми технологиями, они пересекают море и вновь покоряют Европу, за исключением далёкого, сурового Севера и Востока.

Веками отвоёвывая земли у природы и людей, эти наследники Рима создают себе прекрасный новый мир, угодный их богам, хранимый их богами, и этот мир свой так и называют — Божественный мир.

А себя называют аморийцами, в честь основателя своей Империи: сам Фортунат был родом из городка Аморий в Малой Азии. В действительности они потомки не одних лишь римлян, также египтян, греков, берберов и, возможно, варваров-вандалов… Но тайны происхождения, становления и расцвета нового народа-гегемона известны только самым посвящённым. Народу же известно то, что Амория — оплот Цивилизации, сумевшей выстоять и возродиться, обрести невиданное величие.

Но и среди варваров, и среди самих аморийцев до сих пор находятся те, кого не устраивает такой мир. Эти люди не желают признавать богов-аватаров своими богами. Не желают жить по законам Империи. Не желают поклоняться Божественному императору. Они готовы сражаться: каждый тем оружием, каким владеет лучше — кто мечом, а кто и тайным знанием…

Часть I. Мир

Глава первая, из которой видно, что далеко не всякий варвар мечтает преклонить колени у трона Божественного императора

148-й Год Химеры (1785),

12 октября, Темисия, Палатинский дворец

Обычай принимать в Палатиуме, Большом Императорском дворце, клятвы верности варваров-федератов аморийскому богу-императору, стар, как сам этот дворец. За семь веков, что возвышается он над имперской столицей, тут побывали сотни, если не тысячи, вождей, архонтов, негусов, царей, султанов, королей. Были даже падишахи. А однажды колени пред Божественным Престолом в Темисии преклонил сам ханьский император. Но его, конечно, принимали не в качестве императора. Как любят говорить аморийцы, «один Творец во Вселенной — одно Солнце на небе — один Эфир над землёй — один Император на земле».

Жителей имперской столицы очень, очень нелегко удивить появлением здесь нового варвара-федерата.

Однако нынче случай особый. Ждали Круна Свенельдсона, герцога Нарбоннской Галлии, с детьми и свитой. Имя Круна постоянно на слуху у аморийцев с десяток лет, а то и больше. В последние годы — с прозванием «Свирепый». У Аморийской империи давно не было такого умного, жестокого и удачливого врага. В то время как вся остальная Галлия, да что Галлия — почти вся Европа! — давно уж успокоилась в отеческих объятиях властительного южного соседа, небольшой удел со столицей в древней Нарбонне упорно сопротивлялся «естественной власти» Божественного Престола. Немало славных легионеров полегло в горах и лесах Нарбоннии. Но ещё больше галлов, подданных и соратников мятежного Круна, закончили жизнь в аморийской петле или в аморийском рабстве.

Но нынче наступал итог давней вражде, итог закономерный и поучительный. Не в цепях изменника, а в короне властителя Крун Свирепый явился в Темисию, которую сами жители Европы, северного континента, называли Миклагардом — «Великим Городом». Это был первый государственный визит вождя нарбоннских галлов в столицу Аморийской империи. Империи, которая вот уже полторы тысячи лет пыталась, и небезуспешно, диктовать свою волю целой Ойкумене, Обитаемому Миру. Империи, подданные которой относились ко всем остальным народам планеты с врожденным и вызывающим презрением. Империи, которая полагала себя вправе разговаривать с ними как с рабами, — и только потому, что над нею единственной, подобная волшебной лампе, сияла звезда Эфира, божественный светоч, дарованный народу Фортуната богами-аватарами, небесными посланцами Творца.

Крун же был истинным сыном своей суровой страны: высокий, плечистый, с суровым и резким лицом, чистыми серыми глазами, большим прямым носом, густыми волосами цвета смоли и пышной бородой до груди. Ему было пятьдесят; дочери его Кримхильде исполнилось двадцать пять лет, сыну Варгу — двадцать два года. Галлия — не Амория; галлы, проводящие всю жизнь в схватках с необузданной, как они сами, природой, долго не живут. Крун понимал, что закат его жизни уж близок. Пока мог, упорно, как и подобает воину Донара, препятствовал он стараниям Империи прибрать к рукам нарбоннских галлов. Сражался с ними в открытом поле, нападал на их колонии и караваны, вешал их негоциантов и миссионеров, ибо знал, что те и другие — на самом деле злокозненные подсылы имперского правительства.

Да, он сопротивлялся Империи всегда и всюду, когда и где это было в его силах. Он верил, что дороже свободы нет ничего. Так текли годы, один за другим; народ бедствовал; уходили к Донару верные друзья; да и его, Круна, возраст легче, чем по календарю, можно было проследить по шрамам от оружия амореев и покорных их воле вассалов-федератов. Годы текли, силы таяли — а хищные щупальца Империи с прежней настойчивостью тянулись к его земле. Казалось, неисчерпаема бездна, откуда появляются могучие легионы, откуда выползают всё новые и новые «негоцианты» и «миссионеры», откуда изливаются на головы послушных федератов всевозможные «блага цивилизации».

И настал миг, когда что-то надломилось в непокорной душе Круна. Он понял, что не хватит жизни, чтобы обрубить все эти алчущие щупальца, и что рано или поздно, не при нём, так при сыне, Империя поставит на колени его народ, как ставила уже не раз при предках Круна. Тысячи, десятки тысяч галлов будут уведены в рабство, а поскольку галлы гордый народ, их не станут держать прислугой, нет, жители гор и лесов будут долбить камень в Оркусе, чтобы другие, более удачливые рабы могли строить для патрисов и магнатов новые дворцы и виллы. А там, среди гор и лесов Нарбоннской Галлии, больше не будет свободного народа — там появятся колонии Империи, туда приедет императорский экзарх, нахлынут имперские поселенцы, акриты, — та земля больше не будет дорогой сердцу Круна Нарбоннией.

Вот почему он решил прийти первым. Сейчас была передышка: Империя как раз усмиряла очередное восстание федеративных племён на юго-востоке, в Эфиопии. Между прочим, иногда шальная мысль проскальзывала в голове Круна: а как бы неплохо им всем — галлам, иберам, германцам, аравянам, персам, маурам, даже далёким амазонкам и лестригонам — сговориться меж собой и сообща напасть на имперского паука! Но то были пустые надежды: если что и умеют лучше всего подданные Божественного императора, так это стравливать племена друг с другом. Разделяют — и властвуют!

Легко ли галлу сговориться с лестригоном, если он, галл, знает, — разумеется, со слов имперских миссионеров, — что лестригоны едят людей? И как лестригону договориться с галлом, если он точно знает, что галл годится только в пищу? А даже если бы узнали галлы и лестригоны друг о друге правду — как им сговориться о совместных действиях, когда друг до друга тысячи герм? Когда те и другие варвары, а значит, таких мощных средств связи, какие есть у Империи, у них нет? Когда сама имперская земля тянется меж ними неприступной стеной, разделяя их, властвуя над теми и другими, над всеми?

А значит, не было иного выхода, как покориться. Пополнить собою длинный ряд варварских правителей, преклонивших колени перед Божественным Престолом в Темисии. Только так можно спасти то, что ещё осталось. Да, нынче удобное время, думал Крун, нынче можно взять мир за меньшую цену…

Мужество, чтобы принять такое решение, требовалось ему великое — легче было в смертном бою против заклятых врагов, чем в словесных баталиях с потрясёнными соратниками. Его не понимали. Ропот, тяжёлые и угрюмые взгляды из-под бровей. Злые разговоры-пересуды за спиной. Наконец, открытое возмущение. Народ, рыцари, жрецы — все, для кого он, Крун, был вождем. Да, он был вождем, и его авторитета хватило, чтобы переубедить одних и заткнуть рты остальным. Он принял своё решение единолично и не собирался его менять. Они это увидели. Ещё немного времени прошло, и у него появились сторонники.

Крун взялся за дело решительно и твердо, точно предстояло не стыдное паломничество к подножию враждебного трона, а победоносный военный поход. В сущности, так оно и было: он одерживал горькую победу над собою прежним.

Он привёз в Темисию и сына, и дочь, и соратников, и прочих, кто много значил при нём и для него. Он их привёз в Темисию затем, чтобы они своими глазами увидели то, что он, мудрый, увидел издалека, и чтобы не по его приказу, а по собственной воле склонились пред необоримой силой. Он привёз их затем, чтобы заставить совершить предательство исконной веры: когда они вернутся на родину, Донар-Всеотец станет для них не более чем идол, дьявольская ипостась Хаоса, с которой, не щадя жизни, надлежит биться каждому честному аколиту священного Учения Аватаров.

И это тоже было платой родине за её спасение.

Но не угрызения совести и не хмурые лица соратников тревожили Круна, а взгляды сына. Варг был точной его копией, даже, пожалуй, копией улучшенной. Не было средь галлов воина сильней и мужественней сына вождя, не было друга вернее, не было парня красивее его. И, помимо всего названного, Варг имел пытливый ум, до всякой вещи стремился доходить сам; воспитанный на прежних деяниях отца, честолюбивый юноша готовился принять из его рук знамя борьбы за свободу своего народа. В грёзах уже водил он рыцарей в великий бой, уже палил он имперские колонии и корабли, уже вешал на деревьях, как презренных шакалов, предателей-федератов… И вдруг — такой поворот! Оказывается, не бить надо коварных имперцев, а преклоняться перед их величием. Не вешать федератов, а становиться в их ряд и дружить с ними. И чудищ-аватаров, которым поклоняются в Империи, нужно почитать, как богов, а Донара-Всевоителя, исконного и истинного Отца Земель, изгнать из головы и из сердца…

Пытливый был ум, но непокорный! Не сумел Крун переубедить сына. И в конце концов бросил переубеждать, а просто приказал Варгу следовать за отцом, как подобает хорошему сыну.

Великая столица Богохранимой империи и целой Ойкумены встретила их широкими проспектами, громадами Палатиума и Пантеона, бесчисленными площадями, дворцами, термами и стадионами. Галлы казались себе муравьями в сказочных чертогах. Их самый большой город, древняя Нарбонна, насчитывал от силы двадцать тысяч жителей, и большинство из них герцог знал в лицо. Здесь же, в Темисии, постоянно проживали, страшно помыслить, — пять миллионов! — и эти пять миллионов жили в такой умопомрачительной роскоши, что даже посуды из дворца какого-нибудь князя хватило бы, если её продать, на пропитание всем западным, восточным, южным и северным галлам в течение месяца, а то и года!

Правда, были в космополисе не только сказочные дворцы, но и трущобы нищеты, и бараки рабов, да и дворцов на душу населения было не так много, — но приезжим варварам трущобы и бараки не показывали. Их привезли в столицу по Великому Каналу Эридан, что соединяет Темисию со Средиземным морем, которое по давней римской привычке здесь называют Внутренним, — а на берегах канала Эридан стояли лишь прекрасные дворцы и виллы, да цвели ухоженные сады. Богатство и величие било тут через край, и северные варвары, конечно же, были потрясены им — все, включая и Круна, и Варга. Но выводы сделали разные; герцог укрепился в своём убеждении, а его сын — в своём.

* * *

— Ты этого не сделаешь, отец! Неужели проклятые амореи сломили тебя?

Голос Варга дрожал от обиды и волнения. Молодой принц старался говорить шёпотом, чуть наклонившись к уху отца, — однако эти слова, как показалось ему, прозвучали слишком громко, словно крик, крик боли и отчаяния.

В то же мгновение Варг ощутил на себе пристальный взгляд. Вскинув голову, он увидел, чей взгляд впился в него: княгиня София Юстина, дочь князя и сенатора Тита Юстина, первого министра Аморийской империи, смотрела на нарбоннского наследника; при этом белое лицо её, как обычно, было холодно и непроницаемо. А в огромных чёрных глазах, впившихся в него изучающим взглядом, Варг усмотрел выражение торжества, самоуверенности и насмешки.

Чувствуя, как загорается в глубинах души свирепая и первобытная ярость, та самая ярость воина, выше всех благ земных ценимая Донаром, — Варг поспешно отвёл глаза. Он был хорошим сыном своего отца, он понимал, когда, где и какой схватке время и место. «Она ликует, — подумалось ему, — ей кажется, она нас победила!».

Варгу даже не пришло в голову, что София Юстина ликует потому, что у неё день сегодня рождения: ей исполнилось двадцать семь лет.

Он знал, что у амореев не бывает никаких человеческих причин для ликования — по-настоящему они радуются лишь тогда, когда видят унижения своих врагов.

Как в эти мгновения.

Варг точно знал: отец услышал его последние слова. И прежняя вера в великого Круна всколыхнулась в его смятенной душе, прежняя любовь сына к отцу вытеснила страх и ярость, а в синих глазах отразилась спокойная уверенность. Он поймал внимательный взгляд княгини Софии и отослал ей насмешливое выражение.

Ну, конечно! Как мог он, сын, усомниться в своем отце? Не для того Крун Свирепый явился в Миклагард, чтобы, словно презренный раб, ползать у трона императора. Нет, не для того! Крун явился, чтобы здесь, в громадном чертоге, который здешние хозяева бесстыдно нарекли Залом Божественного Величия, рассмеяться в лицо всей этой разряженной толпе кесаревичей и кесаревн, князей и княгинь, придворных, министров, сенаторов, кураторов, плебейских делегатов и прочих негодяев, пирующих на крови и поте закабалённых народов! Да, да, он рассмеется им в лицо, он, гордый герцог, в клочья разорвет вассальную грамоту, он скажет всё, что думает о «Божественном Величестве» и подданных императора! А сила в голосе герцога такова, что когда созывает он баронов и рыцарей на соколиную охоту, слышно бывает за герму; где этим тщедушным амореям заглушить его!

Так размышлял сам с собой молодой принц Варг, не замечая изменений, вырастающих вокруг него.

А между тем Зал Божественного Величия медленно погружался во тьму. Тускнели пирамидки, что сталактитами свисали с высокого потолка и заливали чертог ровным серебристым светом. Рассеянные лучи скользили по фрескам на стенах; все эти фрески живописали подвиги Фортуната-Основателя, его детей-эпигонов и прочих первых переселенцев. Фрески были украшены драгоценным шитьём; то здесь, то там поблескивали жемчуг, коралл и самоцвет; игра света, в сотворении которой имперские мастера достигли высшего совершенства, придавала нарисованным картинам естественную живость, так что казалось, будто Фортунат и его спутники взаправду двигаются, разговаривают, улыбаются…

Депутация галлов располагалась в самом центре чертога. Крун со свитой пришли сюда через единственные двери, вернее, врата, покрытые золотом и ляпис-лазурью. К Залу Божественного Величия вёл длинный путь через галереи, мраморные и самоходные лестницы, пересекавшие этажи. Всюду во дворце галлов сопровождал почётный эскорт палатинов, личной гвардии императора; в сравнении с расшитыми золотом и жемчугом мундирами гвардейцев парадные весты и упелянды галлов выглядели подобно одеждам простолюдинов.

Наверняка так и было задумано, думал молодой Варг.

Когда галлов ввели в Зал, выяснилось, что высший свет уже собрался, ожидая их. Это заключение, впрочем, стало бы ошибочным: конечно, ждали не их, не варваров, — ждали явления главного действующего лица предстоящей церемонии, и лицом этим Крун Нарбоннский не был.

Итак, свет от пирамидок потускнел; однако недолго Залу Божественного Величия предстояло оставаться в полутьме. Впереди, примерно в двадцати шагах от депутации галлов, там, где в странном тумане едва прорисовывались очертания какого-то возвышения, возникал свет. Он разгорался из-за пелены тумана, и сам туман как будто разрастался, клубы его тянулись вверх и в стороны, неся с собой светящиеся частицы газа.

Казалось, меняется сам воздух. Он свежел, но при этом ничуть не напоминал естественную чистоту воздуха гор и девственных лесов; в нём витали незнакомые ароматы, от них мысли обретали ясность, возникало желание радоваться жизни, свету, этому величественному залу, всем этим благородным людям в красивых одеждах — и тому, что с неизбежностью восхода солнца вскоре здесь произойдёт…

«Они задумали одурманить нас», — пробежала мысль в голове Варга. Он огляделся — и увидел светлые, умиротворённые лица; такие лица бывают у людей, ожидающих чуда и точно знающих: оно свершится, — и так он понял, что таинственный газ, неизвестно как, неизвестно откуда проникающий в Зал, действует не только на гостей, но и на самих хозяев.

Это немного успокоило его; когда потребуется, он, как истинный воин Донара, сумеет сбросить с себя путы вражьих чар.

Тем временем свет, льющийся из тумана, распространялся по Залу. Вдруг заиграла музыка; странные звуки смотрелись уместным дополнением к чарующим ароматам; музыка, как сказочная птица, плавно парила над высоким собранием, проникая в души, успокаивая, но и волнуя. Мягкие, быстро сменяющие друг друга мелодии слагались в единую симфонию; Варг заметил, как кое-кто слегка раскачивается в такт пленительным трелям; сам он лишь силой воли подавлял нервную дрожь.

Он посмотрел вперед и влево, на отца. Герцог Крун казался скалой, гигантом, застывшим в камне. Варг испытал новый прилив любви к отцу. Любви — и гордости за его стойкость, отвагу, ум, изобретательность. Затем эти чувства сменились ощущением стыда и обиды — в момент, когда взгляд Варга упал на стоявшую по другую сторону от отца Кримхильду. Лицо старшей сестры светилось, а рот был открыт, как у младенца. Кримхильда дрожала всем телом, на её глазах выступали слезы, и она, не то стесняясь, не то просто от избытка чувств, всё время старалась найти своей бледной рукой могучую длань отца.

Варг отвернулся; в конце концов, сестра была всего лишь женщиной; именно на таких впечатлительных женщин и должен действовать устроенный здешними хозяевами театр. «Донар-Владыка, не оставляй отца и меня», — мысленно взмолился молодой принц.

И в тот же миг новый звук разнесся по чертогу: едва слышимый ушами, он проник вглубь человеческого естества и заставил содрогнуться даже самых стойких. А вслед за звуком разнесся голос.

Голос этот был загадочным: не мужской и не женский, не высокий и не низкий, ни чистый и не шипящий — словно камень, металл или воздух изрекали человеческие слова. Голос звучал сверху и снизу, со всех сторон; отражаясь от стен, он вибрировал, усиливая сам себя — и затихал, как эхо в горах. Этот неживой голос торжественно возгласил:

— Повелитель Тверди, Воды, Недр и Воздуха, Владыка Ойкумены, Отец Народов, Господин Имён, Любимец Творца и Раб Рабов Его, Хранитель Вечности, Местоблюститель Божественного Престола, Верховный Глава Священного Содружества, Воплотившийся Дракон, Великий Понтифик, Первый Патрис, Великий Проэдр, Светоч Цивилизации, благоговейнейший, мудрейший, миролюбивый, лучезарный Творцом и Аватарами возвеличенный Император — Его Божественное Величество Виктор Фортунат, пятый этого имени, Август Аморийцев!

Под звуки неживого голоса, перечислявшего титулы ныне царствующего потомка Фортуната, впереди, на возвышении, в клубах тумана возник блистающий шар. В Зале стало светло, как бывает на лугу в яркий полдень. Шар мерцал, пока звучали слова, бросая пламенные отсветы на лица присутствующих — и вдруг, в одно-единственное мгновение, эта сверкающая сфера лопнула, вернее, растеклась во все стороны, точно отринутая неким внутренним взрывом.

Принц Варг, знакомый, увы, с действием имперских разрывных бомб, инстинктивно отпрянул. Но отброшенный «взрывом» свет лишь на мгновение ослепил его. Когда к принцу вернулось зрение, он увидал впереди себя, на возвышении, гигантский трон, высеченный из монолита горного хрусталя, и человеческую фигуру на этом троне; увидав такое зрелище, молодой Варг не смог уже отвести от него взор.

Оно и впрямь завораживало! Не меньше, чем все запахи, мелодии и голоса. Человек на хрустальном троне был высок и статен. Ни золота, ни самоцветов не было на нём — одеяние его составлял широкий и длинный, до пят, плащ, надетый подобный греческому гиматию или римской тоге, но с рукавами и воротом. Укутавший властелина плащ отливал сияющей голубизной — но то был цвет не ясного неба и не чистой воды, а цвет драгоценного сапфира. Удивительным образом фигура в плаще источала свечение, она блистала, то тут, то там вспыхивали и гасли крохотные звездочки, словно не человек то был вовсе, а и впрямь сапфир.

Лицо властелина укрывала маска того же, что и одеяние, цвета. Маска изображала лик аватара Дракона, чьим земным воплощением, согласно Выбору, считался ныне царствующий император. Голову земного бога венчала конусообразная шапка с четырьмя обручами, тиара, также голубая, а на вершине тиары сверкала небольшая статуэтка аватара Дракона, и вот она была сотворена из настоящего сапфира.

В правой руке август держал главный символ своей власти. Варг знал, что сами имперцы благоговейно называют этот символ империапантом, или «Скипетром Фортуната». Империапант представлял собой цельный адамантовый жезл с головкой в форме земного шара, украшенного изображениями богов-аватаров, парой золотых крыльев, прикреплённых к шару, и венчающей его стилизованной буквой «Ф», знаком Дома Фортунатов. Последний состоит из «колонны» — I — и змеи, переплетающейся в «восьмерку» и кусающей собственный хвост.

Левая рука властелина была воздета ладонью вверх, словно земной бог обращался к силе Небесных Богов, и казалось, будто на этой ладони тлеет лазоревый огонь…

Варг разглядел всё это в один миг, и священным трепетом наполнилась его мятежная душа. Прежде император был для него символом ненавистной Империи, её гнета, унижений и несправедливостей. Но теперь, наблюдая императора в каких-то двадцати шагах от себя, молодой принц проникался эманациями силы, могущества, величия, которые источала эта фигура на хрустальном троне.

Мысли метались в голове Варга. Он чувствовал себя жалким лягушонком, всю жизнь копошившимся в болотной тине и вдруг очутившимся на небесах, перед престолом вселенского владыки. Он неожиданно поймал себя на мысли, что Донар-Всеотец, исконный бог его родины, даже в загробной Вальхалле не предстаёт хотя бы в малой степени равным величием земному божеству проклятых амореев.

Эту скорбную мысль он не успел додумать до конца, потому что сильная рука, принадлежавшая отцу, герцогу Круну, решительно увлекла его куда-то вниз. Колени сами собой подогнулись, и Варг, наследный принц Нарбоннский, оказался в таком же положении, что и его отец, и сестра, и остальные галлы, кто пришёл в этот чертог. Затем он увидал, как отец, молитвенно прижав руки к груди, склоняется ещё ниже — и, в конце концов, достает головой мраморный пол чертога.

Он это увидел, и такое зрелище снова убедило принца: это не более, чем сказка. Красивая — и страшная! Но всего лишь сказка. Не реальность. В реальности такого нет, потому что не может быть никогда.

Голос, уже другой, человеческий, прозвучал под сводами чертога:

— Приблизься ко мне, сын мой.

Это говорил сам Виктор V. Он называл нарбоннского герцога своим сыном: и верно, всякий истинный аватарианин — сын земного бога, а всякая истинная аватарианка — его дочь. Голос из-под маски Дракона был сильным и звучным, чуть свистящим, как бывает у стариков; но слова, как и прежде, когда вещало неживое естество, шли не из одной точки пространства, а отовсюду, со всех сторон.

В ответ на повеление императора Крун Нарбоннский выпрямил голову и, переставляя колени, двинулся к хрустальному трону.

Волна неверия, отчаяния, ужаса тут затопила сердце Варга. «Хотя бы и сказка, — стонала его душа, — но нет, нельзя, так поступать нельзя! Встань же, отец, встань, во имя Донара, встань и покажи им, кто ты есть!»

На мгновение герцог Крун, которого прежде звали «Свирепым», обернулся к нему и, встретив взгляд сына, глухо проронил:

— Так надо, сын. Так надо.

Остальное Варг прочитал в его лице: в глазах, подёрнутых мутью страданий; в полных «галльских» губах, ныне сжатых в едва заметную полоску; в испарине, выступившей на широком отцовском лбу… И Варг, наконец, понял всё. Отец не был одурманен. Отец приехал в Миклагард не для того, чтобы рассмеяться в лицо всей Империи. Поездка в Миклагард не была военной хитростью. Отец приехал в Миклагард ради этой минуты.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 108
печатная A5
от 935