Автор дарит % своей книги
каждому читателю! Купите ее, чтобы дочитать до конца.

Купить книгу

К языкам

Критики и авторы перестроечных учебников тщательно отмывали поэтов Серебряного века от алой революционной крови, оправдывали глупостью и молодостью их левачество и на рваные криком губы наложили подорожник нового времени, в котором бунт приватизирован пошленькими акционистами, а оппозиция позорней власти. Маяковскому оставили позвоночник, Есенину — слезливую деревенщину, восторг Блока перед адом революции пояснили и простили. Потом, в девяностые, политика на время вернулась в стихи, но из болота Миллениума не выбрались ни радикальные политики, ни радикальные поэты, призывавшие к восстанию против реальности. И если поэтам-мужчинам общество великодушно разрешило цитировать Летова и даже Ленина в юношеских своих стихах: всё равно подрастут и остепенятся, то поэты-женщины лишены и такого права. Не заклюют, конечно, у птиц этого болота клювы давно размякли от нехватки кальция, но пожурят, спросят, вздыхая: «Ты всё про Маркса, Любочка? Про классовую войну? Ах, когда же уже будет про любовь!» Но ведь здесь всё про любовь — хочется заорать. И когда красный томик расшибает головы купленного рабочего класса, и когда мясо буржуев скрипит на молодых крепких зубах — всё любовь! Любовь к тому, чего нет, что вы не создали или просрали, глупые вы болотные существа. И когда в безразличной толпе, в метро, среди угоревших по ЗОЖу и поэтов с пивом на лавке, прорезается голос, и хрупкая девочка отдаёт себя тонкокостной революции ради тщательно забытого будущего — я вижу лишь любовь, нежность и всепрощение, даже тех, кого прощать нельзя. Отрицая реальность болота и больше — жизнь, которую стыдно жить, — хрупкая девочка тонкокостной революции не сбрасывает со своего прекрасного парохода ослепительное прошлое. И в социальных сетях легко добавляет в друзья Евтушенко и Цветаеву, Вознесенского и Маяка, Кушнера и Багрицкого. Родись она в 90-х позапрошлого века — красила бы деревья в багровый вместе с Татлиным и верстала «Окна РОСТа» с Бриками, а потом сгинула бы в лагерях. Девочки тонкокостных революций не могут иначе. Но она — дитя Чака Паланика, и вот вам книжечка из девяностых годов века, которого у нас никогда не было. Учите языки. Хинди и суахили.

Максим Кабир, поэт

Ссылка на гения

****

Засыпает город Москва

Кокаиновым снегом, кислотным дождём,

Потянет в центр шляться тоска,

Иначе заживо, сука, сожрёт.


Разрастаясь в пропорциях и толщине,

Жирная тварь умножит под рёбрами зуд,

Алконавты высаживаются на Луне,

Цветаевой дочери — на Тверском мрут


С капиталом: бутылок — звенящая рать,

По карманам — пакетики с анашой —

Страшно, когда нечего проебать,

И как это хорошо.

****

Куплю себе фотоаппарат задорого

Пофоткать бомжей в ракурсах разных,

По ком звонит, отче, сегодня твой ржавый колокол,

Какой буржуй рябчика прикладывает к ананасу


И поглощает (если бы) тоску прорусскую

Народа, болевшего борьбою за родину,

На тебе, хочешь, ещё козырный туз,

«Наеби красиво» — лозунг Мавроди,

На.


Психоанализ потерпел крах в советских реалиях:

Фаллос для избранных, простолюдинам покажут член,

Есть только один способ выжить — стрелять по хозяевам,

Как-то же нужно

страну поднимать с колен.

Ссылка на гения

1

Здесь должна была быть ссылка на гения,

А случилась ссылка в Воронеж,

Где Мандельштама посыпалось рвение:

Выронишь стих про тирана — утонешь.


2

Станешь струною звенящею, тонкою,

Руки на плечи — Хазиной Наде:

«Мир, из высоких материй он соткан,

Вы моим миром, жена, теперь правьте.


3

И на двоих нам не мёд и не золото,

Колос не спелый, а стебли бурьяна,

И я не знаю границ своей Родины», —

Так голос звучал Мандельштама.


4

А голос Сталина

В пастернаковском лежбище

Через трубу миллиона повешенных

В прелой, трупами пахнущей осени:

«Вы что скажете, Борис, про Осипа?»


5

А Пастернак (стоя, как перед дьяволом): «Мне, товарищ, про Осипа — нечего,

Давайте лучше о нашем искусстве… советском — о вечном».

Сатанинская поднимется сила… грузинская, правящая…

Сталин ему ответит: «Плохой вы, Борис, товарищ».


6

И положит трубку,

И положит поэта — на метафизический стол ампутации,

И человеку сражаться если бы с человеком,

Но Мандельштам не знает, ему с кем сражаться.


7

В безызвестность с Надей он едет,

Надеясь остаться здесь,

Потому что в следующем городе

Предчувствует свой конец.


8

Да, там его находят, там за ним приходят, не то чтобы взять автограф,

А в отделении в ракурсах разных поэта века пофоткать.


9

Смерть в вонючем овраге.

Место — Владперпункт.

Все земные силы и небесные тоже врут,

Врут все молитвы и лозунги с пометкой «боже, спаси»,

Только честная Хазина Надя перепрятать успела рукописи…

Репостмодернизм

(Катерине Блоссом)

1.

Пока несуществующий Создатель планету вертит,

Катя размышляет о царице смерти,

Косноязычный ребёнок pretty Katie,

Её ненавидят остальные дети.


Горящий подросток путешествует по горящему туру,

Смерть гуляет без глаз с твоею фигурой,

Смерть не носит имён, ходит в платье помятом,

Она — твой чувственный трип без права возврата.


Смерть так же, как ты, имеет этапы взросления,

Смерть — это девственная тоска весенняя,

С аккомпанементом в виде скрежета красноглазой мыши

С холста сходят люди, и кровь в разные стороны брызжет.


2.

Но.


3.

Смерть — это не саблезубый тигр,

Не укус Дракулы на кладбище Новодевичьем,

Смерть — это пятна по всему телу родимые,

Татуировка в виде квадрата Малевича.


Смерть — это не человеческие пороки,

Это свет, под кожу искусственно загнанный,

Это некровоточащие раны, неглубокие,

Когда укусить хотели, а на деле — царапнули.


Смерть — это не следствие, а причина.

Булгаковская внезапность, хармсовский абсурд,

Будь уверена, что великие все эти мужчины

Тебя, великую, с потрохами сожрут.

Поэты не могут заткнуться

Маша большая, Маша железная,

В Маше сто килограмм, в ней живут бездны

И давно затонул корабль «Титаник»,

Машу хрупкие девочки-айсберги ранят.


Вот же ведьмы, что жрут и не толстеют,

Такая колдовская конституция,

А вот же поэты —

Страшные нечистые звери,

Поэты

Не могут

Заткнуться!


Через каналы, страницы, литадреса,

Вечера пафосные,

Идут, бренчат, брезжат голоса —

Вещает

Трансляция.


В парке, в театре, с пивом на лавке

Бубнят и слюною брызжут,

Поэты, поэта, поэтов давка.

Для ума ищут некую пищу.


Мало, в сущности, толку

От словоохотливых животных,

Их образ только украшен

Присутствием тучной девочки Маши.

****

Кровь на флаге империи.

Калом обложенная корона.

Мы с тобою такие древние —

Нас даже духи предков не тронут.


Мы с тобой изначально поехавшие,

Нас не поносила мать-земля,

Мы изобрели символизм — как в истории брешь,

Где цивилизация — вещь,

Изобретенная зря.

****

С каждым годом труднее поверить в бога,

С каждым разом труднее найти начало —

А был современный мир, в мире стояли помойки,

И из каждой кровью ужасно воняло.


И стояли котлы,

И строились тюрьмы

Заключенными для будущих заключенных,

И наверное, тогда уже было немодным думать —

Порешённые правили порешёнными.


Если не знаешь имени бога, зови кого угодно!

Чтобы усердно ратовать — выучи наши мантры!


Эй, капитан!

Мне подбросьте ещё якорей,

Я во веки веков, и ныне, и присно,

Я здесь пью дрянной «777» портвейн,

Охуевая от жизни.

Мечты о революции

Джон стрелял у бомжей сигареты,

Из травмата стрелял по прохожим,

Джон — не душа, заблудшая где-то:

Он убивать и хочет, и может.


Коммунистической приправленный спесью,

Джон караулил детей олигархов,

Их вместе мечтал собрать и повесить,

Хозяев не жалко! Хозяев не жалко!


Ебанутое дитя пролетариата!

Смерть буржуям и общее равенство!

Убивай богатых, ешь богатых!

Революция всегда начинается с крови, нам

Революция!

Нравится!


Рубашки белые, связаны руки,

Задаётся утро, чуть брезжится,

Вы — враги народа, а ну покайтеся, суки!

Вот такие охуенные сны в психиатрической лечебнице…

****

Все женщины делятся на дам и не дам —

Интеллектуальные шутки низкого сорта,

Мир — это в никуда идущий вагон-ресторан,

Разорванная трахея, окровавленная аорта.


Мир — это шведский стол, а никто не ест,

Перед страхом смерти обычно теряется аппетит.

«Как бы мне так правильно взять лечь или сесть,

Когда разлагающийся кишечник болит».


Люди в вагоне смотрят в окно и слепнут от

Обещанного конца или немыслимого спасения,

Порезанный машинист поезда уже как сутки гниёт,

Гнию, постигая дзен, и я.

В ресторан

Мир материальных ценностей и идей

Вбирает в себя религию, как воздух в лёгкие,

Москва ненавидит вещи, ненавидит людей:

Автомобилисты встревают в пробки.


Рушится храм системы, тело есть храм души,

Требует ласки, но жаждет опиздюления,

Призрак Европы в новостях мельтешит,

С ним тоска соседствует, русская, древняя.


В итоге — никому не вырваться из сознания обители,

Одна судьба — в заточении провести годы и дни,

Здесь народ, недовольствуя, обсуждает мировую политику

И в рестораны ходит, чтобы почувствовать себя людьми.

Томиком Маркса

1.

Вы прочитали бесплатные % книги. Купите ее, чтобы дочитать до конца!

Купить книгу