18+
На перекрестье дорог, на перепутье времен

Бесплатный фрагмент - На перекрестье дорог, на перепутье времен

Книга вторая: Прекрасная Эрикназ

Объем: 346 бумажных стр.

Формат: epub, fb2, pdfRead, mobi

Подробнее

Глава первая. У Ереванского хана. Гайк

Ереван, Эчмиадзин, весна 1823 года

День стоял безоблачный, в синем небе белела нависшая над долиной шапка Арарата. В садах и виноградниках уже начались весенние работы, и в воздухе висел гомон людских голосов, которые умолкали при виде кавалькады всадников, направлявшихся в сторону Еревана. Крестьяне с беспокойством смотрели вслед проезжавшим — им часто приходилось видеть караваны верблюдов с товарами или одинокого путника, погонявшего хворостиной осла, но на лошадях, стоивших здесь баснословно дорого, обычно передвигались люди знатные или военные, от тех и других всегда можно было ждать неприятностей. Но вот один из мужчин узнал следовавшего впереди других человека лет пятидесяти в одежде епископа, и новость птицей понеслась по долине, радостью всколыхнув сердца работавших армян.

— Наш Нерсес, храни его Господь! Наш Србазан (епископ)! Сам Нерсес приехал из Тифлиса и едет к хану, он сумеет его умилостивить, Святейший вернется в Эчмиадзин.

Спроси кто, и эти люди с гордостью поведали бы об алтаре, стоящем на том месте, куда ступила нога сошедшего с неба Христа, о святых мученицах Рипсиме и Гаянэ, об отважном Давид-беке из Сюника. Безбожно перевирая исторические факты, кто-то непременно рассказал бы предание о царе Тигране Великом, мученике и защитнике христиан, при котором Армения простиралась от Каспия до Средиземного моря. Хотя жил Тигран задолго до появления первых христиан, содержал гарем и, как писал древнегреческий историк Лукиан Самосатский, умер своей смертью в возрасте восьмидесяти пяти лет, царствуя мирно и спокойно.

Со дня кончины Тиграна Великого пронеслись века, и Великой Армении давно уже не существовало — преданная своими же нахарарами (армянские феодалы), она была разодрана на части между Ираном и Османской империей. Одни армяне ушли в Европу, где, приняв католическую веру, со временем забыли о своих армянских корнях, другие обратились в мусульманство, переделав армянские имена на чужеземный лад. Однако те, кто хранил верность учению Григория Просветителя, с болью воспринимали обиды, чинимые Святому Престолу, а главным обидчиком по их мнению был Ереванский сардар Гусейн-Кули-хан, вынудивший Святейшего католикоса Ефрема покинуть Святой Престол и бежать.

Нельзя сказать, что католикос относился к крестьянам лучше, чем персидские мулькдары (землевладельцы). Мульк (ренту) с арендаторов он требовал не меньше, а работников, трудившихся на монастырских землях, наказывал не реже, чем мусульманские хозяева. Вдобавок ко всему Святейший, узнав, что кто-то из мелких армянских землевладельцев желает продать свой виноградник персиянину, немедленно срывал сделку, грозил Божьей карой и требовал передать пресловутый виноградник «в дар» монастырю. Армяне повиновались, роптать никто бы не посмел — за Святейшим стоял Бог всех армян. И то, что любимый народом архиепископ Нерсес сам лично прибыл уладить разногласия католикоса с ханом, радовало людей. Однако они помнили и о злобе Гусейн-Кули-хана, поэтому тревожились, крестились и, прижимая к груди руку, шептали:

— Не дай, Господи, причинить зло нашему Нерсесу!

Нерсес осознавал опасность предстоявшей встречи, поскольку у него с давних пор были достаточно сложные отношения с Ереванскими сардарами, на чьих землях находился Эчмиадзин. В начале русско-персидской войны 1804 года он был брошен в зиндан тогдашним сардаром Магомед-ханом за то, что призывал армян переходить на сторону русских. К счастью ему пришлось пробыть там недолго — Магомед-хан был убит, а его преемник после длительных переговоров с осаждавшим Ереван Цициановым выпустил пленника.

Что касается нынешнего сардара Гусейн-Кули-хана, правившего ханством уже пятнадцать лет, то он, как утверждали, был еще более свиреп, чем его предшественники, к тому же испытывал лютую ненависть к русским. Из уст в уста передавали обраставшую подробностями недавнюю историю о том, как Гусейн-Кули чуть не задушил старого католикоса Ефрема белой лентой, пожалованной католикосу русским генералом Ермоловым. Вскоре после этого его стражники ворвались в Эчмиадзин, силой захватили несколько епископов и доставили их в Ереван. Там несчастных по приказу хана подвергали пыткам, пока католикос Ефрем не согласился дать за них вексель на полторы тысячи туманов. И в довершение ко всему Гусейн-Кули-хан потребовал от монастыря уплаты налога на урожай, хотя монастырь уже в течение многих веков являлся магафом (освобожденный от налогов), и магафство это подтверждалось каждым вступавшим на престол шахом.

Длительная переписка русского наместника на Кавказе генерала Ермолова с упрямым ханом ничего не прояснила, в результате католикос Ефрем, скрываясь от ханского гнева, покинул Святой Престол. Поначалу он бросился в Россию, но наследник персидского престола Аббас-Мирза направил генералу Ермолову послание с просьбой вернуть Ефрема в Иран. Эчмиадзин, писал он, находится на персидской земле, католикос является подданным шаха, поэтому он, шахзаде, сам позаботится о том, чтобы восстановить справедливость. И пусть благородный ага Ермолов ни о чем не тревожится, повелитель Ирана великий Фетх-Али-шах и его сын шахзаде Аббас-Мирза относятся к святыням Эчмиадзина с глубоким уважением.

Ермолов, которому недосуг было возиться с высокопоставленным старцем, предпочел поверить шахзаде. Основания для этого у него были — Аббас-Мирза неплохо относился к армянам, считая, что торговля, которую они ведут с Византией и Индией, способствует процветанию Ирана, а в Тебризе, его резиденции, в армянских церквях даже стали звонить колокола. Поэтому наместник, не желая трений с персидским двором, с легким сердцем просил Нерсеса поехать к католикосу и передать его, генерала Ермолова, нижайшую просьбу покинуть русские владения.

— Что делать, политика есть политика, ваше преосвященство, — откровенно сказал он архиепископу Тифлисскому, с которым издавна был в дружеских отношениях, — но, думаю на обещания Аббас-Мирзы можно положиться. Говорят, в последнюю войну перед тем, как вторгнуться в османские владения, шахзаде, подобно Надир-шаху (шах Ирана с 1736 по 1747 годы, основатель династии Афшаридов), отправился в Эчмиадзин и просил католикоса освятить его меч.

Нерсес верил в добрые намерения Аббас-Мирзы, но ни на йоту не верил в то, что шахзаде сумеет совладать с Ереванским сардаром. Гусейн-Кули-хан в силу неумеренной гордыни и неукротимого нрава мало считался с повелителем Ирана и уж тем более совершенно не считался с шахзаде. Единожды в год он отсылал в Тегеран подать, и более никому не позволял вмешиваться в свои дела.

Последнюю войну с османами войска Ереванского хана вели совместно с армией Аббас-Мирзы, однако Гусейн-Кули-хан с самого начала ни от кого не скрывал, что действует исключительно в собственных интересах. Он полностью игнорировал приказы наследника престола, более того, не стесняясь присутствующих, постоянно отпускал в адрес принца нелестные замечания. Разгневанный Аббас-мирза написал отцу в Тегеран, требуя сместить дерзкого сардара, однако Фетх-али-шах на это не решился. И вовсе не из-за того, что сестра Гусейн-Кули была одной из его многочисленных жен, а потому, что железная рука упрямого хана, несмотря ни на что, надежно охраняла границу Ирана.

Ермолов прекрасно об этом знал, поэтому он не стал возражать, когда Нерсес вернулся от католикоса с ответом: Ефрем решил не возвращаться в Эчмиадзин, а временно укрыться в монастыре Ахпат.

— Монастырь Ахпат находится на персидской земле, но вне владений Ереванского сардара, ваше высокопревосходительство, — сказал Нерсес главнокомандующему, — думаю Аббас-Мирза не станет возражать, если католикос найдет там временное пристанище — до того, как будут решены проблемы с Ереванским ханом.

Против временного пристанища Аббас-Мирза не возражал. Однако после сражения при Верхнем Басене военные действия уже почти полгода не велись, а католикос Ефрем все еще скрывался в Ахпате. Аббас-Мирза оправдывал свое бессилие перед сумасбродным ханом трудностями, вызванными войной с османами, скрывавшийся в Ахпате католикос Ефрем начинал дрожать при одном упоминании имени Гусейн-Кули-хана, а сам Ереванский сардар ни на одно из писем Ермолова толком не ответил, словно и не читал их вовсе. Вместо этого в своих посланиях к главнокомандующему он постоянно жаловался на недобросовестность католикоса.

Между тем дела Эчмиадзина приходили в упадок — слухи о том, что Святой Престол пустует, постепенно расползались, доходили до отдаленных армянских епархий, и епископы отказывались в отсутствие Святейшего отсылать дань. Настал час, когда Нерсес Аштаракеци понял: единственный выход — ему самому встретиться и лично побеседовать с Ереванским сардаром. Генерал Ермолов, узнав о его намерении посетить Ереван, в своей обычной манере пошутил:

— Надеюсь, ваше преосвященство, упрямый хан не захочет сделать мне такой подарок — прислать на блюде вашу голову. Я ведь даже не сумею его достойно отблагодарить — между Россией и Ираном сейчас мир.

— Думаю, хан не обидится, ваше высокопревосходительство, да и я тоже, — с тонкой улыбкой отвечал Нерсес и повторил слова генерала: — Что делать, ваше высокопревосходительство, политика есть политика!

У Тебризских ворот Еревана Нерсеса встречали предупрежденные о его приезде местные священнослужители и армянское купечество. Мелик Саак Агамалян почтительно склонился, умоляя светлейшего архиепископа оказать ему честь — передохнуть и перекусить в его доме. Однако Нерсес покачал головой — Гусейн-Кули-хану уже наверняка донесли, что архиепископ Тифлисский прибыл в Ереван, и кто знает, какая дурь придет в голову взбалмошному старику, если Нерсес явится к нему не сразу.

— От души благодарю вас, почтенные, прошу лишь позаботится о сопровождающей меня страже.

Мимо белых домов, утопающих в весенней зелени садов, мимо вздымавшихся к небу стройных минаретов архиепископ направил коня к дворцу сардара, стоявшему над рекой Занга, в сопровождении одного лишь стражника Серо — молодого, но сообразительного и надежного. Накануне Нерсес подробно объяснил ему, что нужно будет сделать в случае, если Ереванский сардар вздумает задержать у себя незваного гостя, и знал, что Серо исполнит все в точности.

К величайшему удивлению архиепископа Гусейн-Кули-хан даже не заставил его ждать. Нерсеса проводили во внутренние покои дворца, и сардар выказал ему особое уважение, велев подать стул. Сам он восседал на возвышении, покрытом богатым, хотя и слегка потертым ковром. Согласно этикету, Нерсес передал молодому евнуху привезенные им для хана подношения — золотую шкатулку с вделанным в ее крышку огромным изумрудом, напоминавшим кошачий глаз, и кинжал с украшенной рубинами рукояткой. Евнух с поклоном передал дары своему господину. Взгляд хана жадно вспыхнул, он долго разглядывал изумруд, потом с не меньшим вниманием оглядел кинжал и, наконец, отложив подарки на стоявший справа от него инкрустированный столик, трижды хлопнул в ладоши. Тотчас же вбежали слуги, унесли кинжал и шкатулку, внесли кофе со сладостями. От столь милостивого отношения Нерсесу стало немного не по себе.

«Может, сардар решил меня отравить?»

Впрочем, лицо архиепископа оставалось совершенно спокойным. Поднося к губам фарфоровую чашку, он пил маленькими глотками и время от времени незаметно косился на настенный портрет хана, отметив про себя, что художник мастерством явно не отличался — мужчина на портрете мало походил на хозяина дворца, к тому же был намного его моложе.

— Как здоровье достопочтимого генерала Ермолова, ага Нерсес? — великосветским тоном поинтересовался Гусейн-Кули и, доказывая, что прекрасно осведомлен о творящемся в Тифлисе, плотоядно осклабился, показав чуть кривые, но крепкие зубы: — Слышал я, он недавно вторую кебинную жену себе взял, по закону ислама на ней женился.

Нерсес слегка замешкался с ответом. Он любил Ермолова, но его смущали так называемые кебинные браки знаменитого наместника Кавказа, заключенные с мусульманками по мусульманским законам. Для христианина грех жить невенчанным, однако Нерсес утешался мыслью, что генерал Ермолов хоть гарема себе не завел — вторую жену Тотай взял лишь после того, как первая, Сюйду, вернулась к себе в аул. Но ведь как взял — похитил Тотай у мужа, весь Тифлис два месяца только о том и говорил! Сам Нерсес своего мнения генералу, естественно, не высказывал — за время своего архиепископства в Тифлисе ему удалось нажить множество врагов, начиная от алчного самовластного князя Дарчо Бебутянца и кончая пьяницей-священником тер-Абулом, не хватало еще главнокомандующего сделать своим недоброжелателем!

— Генерал в добром здравии, высокочтимый хан, — осторожно ответил он, — теперь занимается строительством дорог и возведением новых домов.

Хан одобрительно кивнул.

— Что ж, пусть строит, дороги нужны. Когда мы прогоним русских, то придем в Тифлис, и наши кони пройдут по этим дорогам. Тифлис богатый город, помню, я был там с войсками моего родственника великого шаха Ага-Магомет-хана (Ага-Магомет-хан разорил Тифлис в 1796 году). Наверное, ты слышал, ага Нерсес, как мы наказали непокорного царя Эракле (грузинский царь Ираклий Второй, царствовавший во время нашествия Ага-Магомет-хана)? Тифлис был разрушен до основания!

Гусейн-Кули, любивший похвастаться родством с правящей династией Каджаров, самодовольно усмехнулся при столь сладостном для него воспоминании. Нерсес, сумев не измениться в лице, спокойно кивнул:

— Мне это известно, высокочтимый хан.

— В Тифлисе шах посетил серные бани, — продолжал хан, — ему говорили, что бани помогают согнать жир с тела и возвращают мужественность. Но бани шаху не помогли, да и как они могли помочь? Ага-Магомет-хан был евнухом, евнухом и остался, а у них на теле всегда жир. Однако он разгневался и велел снести бани. После бань настал черед купцов и церквей. Сколько сундуков с тканями, сколько драгоценностей и золотых крестов я оттуда вывез! Картлийский же царь Эракле все это время трусливо укрывался в Ананури.

— Царю Эракле было уже семьдесят пять, высокочтимый хан, — сдержанно возразил Нерсес, — но, несмотря на возраст, он мужественно сражался с войсками Ага-Магомет-хана в Крцаниси на подступах к Тифлису, и внуки увезли его в Ананури почти насильно.

— Семьдесят пять! — возмущенно закричал хан. — Мне восемьдесят, но никто и никуда не увезет меня насильно! На месте Эракле я явился бы к великому шаху с повинной, а не стал бы скрываться, отдав свою столицу на разграбление. И тогда Ага-Магомет-хан, возможно, казнил бы его за измену, но пощадил город.

«Неужели ему уже восемьдесят? — изумленно подумал Нерсес. — Значит, он старше католикоса Ефрема, но до чего же крепок телом!»

— Это закон войны, высокочтимый хан, — по-прежнему невозмутимо ответил он, — наказывают царей, а страдают невинные.

Гусейн-Кули прищурил хитрые маленькие глазки и покачал головой.

— Эракле был не только труслив, но и глуп, — с презрением проговорил он. — Для чего он навлек на свою страну гнев Ага-Магомет-хана, заключив трактат о военной помощи с русской царицей Екатериной? Разве он не знал, что русским нельзя доверять?

Нерсес слегка замешкался, придумывая ответ подипломатичней.

— Возможно, высокочтимому хану неизвестно, — осторожно заметил он, — но императрица Екатерина отправила на помощь царю Эракле два батальона под командой полковника Сырохнева. К несчастью их задержал переход через Кавказские горы, из-за этого они прибыли в Душети лишь после ухода Ага-Магомет-хана из Тифлиса.

— И все ты выдумываешь, ага Нерсес! — стукнув рукой по мутакам, отчего вокруг поднялось облако пыли, весело воскликнул хан. — Но я тебя не осуждаю, не всегда нужно говорить правду. Думаешь, мне неизвестно, что царица Екатерина тайно договорилась с шахом, что не станет выполнять трактат и помогать грузинам? Да я сам за год до похода Ага-Магомет-хана на Тифлис был тайно послан им на Кубань и там встречался с русским наместником Гудовичем. Он подтвердил обещание русской царицы не вмешиваться и не вступаться за грузин. Ага Нерсес, — неожиданно смягчившимся тоном проговорил он, — я много слышал о тебе, ты умный и отважный человек. Неужели тебе не страшно доверяться русским? Ведь даже генерал Ермолов, с которым ты дружен, не захотел принять вашего бессовестного католикоса Ефрема, а? Отправил в Ахпат, а?

Смущенный не столько непочтительным отзывом хана о Святейшем, сколько его осведомленностью, Нерсес вновь замешкался.

— Католикос Ефрем отправился в Ахпат, желая ознакомиться с древними рукописями, хранящимися в библиотеке монастыря, высокочтимый хан.

Гусейн-Кули расплылся в улыбке.

— Не хуже тебя, ага Нерсес, знаю, что Ефрем уже почти ослеп, все время капли ему в глаза льют, где там рукописи читать! Но ты хорошо умеешь говорить, умен, изворотлив. Такому человеку, как ты, нужно было родиться мусульманином, а не армянином и жить ради славы, а не посвящать себя ничтожным!

Под сверлившим его взглядом маленьких хитрых глаз Нерсес с достоинством выпрямился.

— Моя жизнь принадлежит армянскому народу, высокочтимый хан, — спокойно и просто ответил он.

Губы хана презрительно скривились.

— Армянскому народу! Уж не тем ли армянам из Тифлиса, которые составляли на тебя доносы русским начальникам в доме армянина князя Дарчо Бебутянца? Не тем ли, кто в Тифлисе составляли подметные письма против твоих реформ и собирал подписи на улицах? И не тем ли армянам, что эти письма подписывали?

Нерсес усмехнулся — да, лазутчики хана свое дело знали хорошо.

— Всевышний позволяет мне, несмотря ни на что, претворять в жизнь мои замыслы, высокочтимый хан, — сказал он.

Хищная ухмылка Гусейн-Кули стала еще шире.

— Думаешь, люди станут другими, если ты построишь для них школы и обучишь их жить по новым правилам, ага Нерсес? Дарчо Бебутянц получил княжеское образование, это не сделало его душу более возвышенной.

Нерсес подавил вздох — в Тифлисе князь Бебутянц, бывший мамасахлис, был его самым ярым и бесчестным противником.

— Дарчо Бебутянц всего лишь человек, высокочтимый хан.

— А знаешь ли ты, — медленно и вкрадчиво протянул хан, — что после победы над царем Эракле при Крцаниси Ага-Магомет хан все же не решался идти в Тифлис, опасаясь коварства русских. Ведь царица Екатерина и его могла обмануть, ее батальоны могли, не смотря на обещание Гудовича, прийти на помощь грузинам. Однако Дарчо Бебутянц тайно отправил к карабахскому мелику Межлуму человека сообщить, что город беззащитен. Мелик Межлум давно ненавидел царя Эракле, и Дарчо это знал. Едва получив от Дарчо сообщение, Межлум уговорил Ага-Магомет-хана идти на Тифлис. Ты этого не знал?

Нерсес побледнел.

— Это невозможно, высокочтимый хан! Мелик Межлум действительно ненавидел Эракле и желал отомстить — ведь царь нарушил законы гостеприимства и хотел выдать его врагам. Но князья Бебутянцы…. Они веками верно служили грузинскому царю! Да и зачем Дарчо желать разорения своего города?

Хитро ухмыльнувшись, хан пожал плечами.

— Зачем? Я тебе скажу: при последних царях Дарчо, как мамасахлис, заведовал царской казной. После нашего ухода из Тифлиса он доложил царю Эракле, что все богатства казны унесены воинами шаха. Но то была ложь, сколько ни искали мы по приказу Ага-Магомет-хана, так и не нашли казны.

Возможно, это и было правдой — Бебутянц вполне мог присвоить остававшуюся в Тифлисе часть царской казны, обвинив потом персов. Однако Нерсес припомнил и то, что как-то раз рассказал ему генерал Ермолов, в 1817 году ездивший в Тегеран послом: адъютантом у него был штабс-капитан Василий Бебутянц, племянник князя Дарчо. Во время остановки Ермолова в Ереване молодой князь ляпнул что-то нелестное о хане — в тесном приятельском кругу, естественно. Однако кто-то подслушал и тут же донес. Когда Ермолов в сопровождении своей свиты явился к Гусейн-Кули прощаться, к Василию подошел один из слуг и от имени хана велел ему удалиться. Поскольку молодой человек уже совершенно забыл о том, что недавно болтал, причину недоразумения Ермолову удалось выяснить не сразу. И теперь Нерсес, желавший быть справедливым даже к своему злейшему врагу, подумал: может в хане просто говорит старческая злопамятность и обида на род Бебутянц?

— Какова бы ни была моя неприязнь к Бебутянцам, я не могу поверить в такую низость, высокочтимый хан, — твердо проговорил он.

Гусейн-Кули издал короткий смешок.

— У тебя благородное сердце, ага Нерсес, тебя не портит даже твоя образованность. Жаль, что ты служишь не мне.

— Мудрость высокочтимого хана известна от Каспия до Босфора и не нуждается в моих слабых силах, — деликатно возразил архиепископ, — разве не стремится народ других ханств обрести приют под властью могущественного Гусейн-Кули-хана?

В словах Нерсеса была доля истины — нуждаясь в людях, Гусейн-Кули хан принимал у себя беглецов из других ханств, не интересуясь, что побудило их сорваться с нажитых мест. Одинокие рыли канавы для орошения, засевали пустоши и разводили скот, а в уплату за сезон получали мешок зерна. Семейные чаще брали землю в аренду, отдавая треть урожая и двадцать пять динаров с головы. Кроме того, каждая семья должна была отправить одного юношу в ханское войско, охранявшее владения Ереванского сардара от набегов чужаков — в одном только Ереване у сардара было не меньше двух сотен воинов. Управлял своим большим хозяйством хан довольно грамотно, и в мирное время ханство его процветало, приманивая все новых и новых беглецов. Гусейн-Кули гордился этим даже больше, чем вполне заслуженной им славой талантливого полководца, поэтому лесть архиепископа пришлась ему по душе.

— Сказано: действуй с рассудком, и богатства твои умножатся стократ, — важно ответил он.

— Поэтому высокочтимый хан и должен понять, — продолжал Нерсес, ловко перейдя к главной цели своего визита, — что столь долгое отсутствие Святейшего в монастыре приведет к запустению. Доходы монастыря являются магафством, а излишек сверх магафства, который мог бы дать монастырь высокочтимому хану, будет невелик и не принесет дохода ханству.

Гусейн-Кули привычно сощурился, погладил бороду.

— Бумаг о магафстве монастыря у меня нет! На основании каких рагамов (указов) это магафство? Долг монастыря с учетом недоимок по податям за прошлые годы тридцать три тысячи шестьсот туманов. Потому повелел я в счет долга забрать у монастыря водоем ниже местности Шоракят и окружающие его поля.

Архиепископ Нерсес вытащил из кармана копии рагамов из Джамбра, книги архивов Эчмиадзина, которую начал составлять еще покойный католикос Симеон Ереванци, приводя в порядок дела монастыря. Чтобы отыскать эти рагамы, Нерсесу пришлось просидеть за книгой больше недели, и лишь накануне ночью писцы закончили переписывать для него документы.

— Прошу простить, высокочтимый хан, в последний раз вопрос о магафстве монастыря поднимал диванагир (персидский чиновник) Мирза-Шефи пятьдесят восемь лет назад. Католикос Акоп Шемахеци тогда предъявил Гусейн-Али-хану указ шаха Султан-Сулеймана о том, что Святой Престол и все его люди являются магафами во всем, и хан подтвердил указ. Вот этот указ, — он отыскал среди бумаг копию указа, положил ее перед ханом, потом нашел еще две, — а вот это указы шаха Аббаса Первого и шаха Аббаса Второго о том, что водоем ниже Шоракят с четырьмя прилегающими к нему полями исконно принадлежат монастырю и не могут быть у него отъяты ни при каких условиях.

Насупившись, Гусейн-Кули-хан недовольно оглядел бумаги и, не прикоснувшись к ним, крикнул:

— Мехмет!

Тотчас же появившийся молодой евнух склонился в низком поклоне.

— Слушаю, господин.

Гусейн-Кули явно не собирался обсуждать дарованные правителями Ирана права Эчмиадзина на магафство.

— Унеси, — пробурчал он, брезгливо тыча в копии, и, повернувшись к Нерсесу, принял скорбный вид: — На ремонт крыши Ефремом взято у ереванских заимодавцев пять тысяч туманов, теперь по его милости заимодавцы разоряются.

Нерсес почтительно возразил:

— Осмелюсь сказать, что заимодавцы лгут, высокочтимый хан, я сам проверил все бумаги — на ремонт крыши ушло только две тысячи туманов. При мне теперь имеется тысяча девятьсот туманов, собранных армянами Тифлиса, и сто туманов моих личных сбережений. Я готов погасить долг, нижайше прошу призвать сюда заимодавцев, с тем, чтобы в присутствии высокочтимого хана погасить вексель, который они предъявят. Смею утверждать: в векселе будет указано две тысячи, а не пять.

Он вытащил увесистый мешок с деньгами. Гусейн-Кули повеселел.

— Обязанности хозяина повелевают мне согласиться со столь благородным и великодушным гостем, ты можешь оставить эти две тысячи у меня, ага Нерсес, я передам их заимодавцам. Мехмет! — вновь закричал он и велел появившемуся евнуху: — Возьми у уважаемого гостя две тысячи туманов, выдай ему расписку и скрепи моей печатью.

Мехмет бросился выполнять повеление хана. По поводу недоимок по податям монастыря Гусейн-Кули разговор больше не поднимал, но Нерсес знал, что ничего еще не решено — хан не желает признавать магафство монастыря, и ни старинные рагамы, ни шах, ни наследник престола Аббас-Мирза ему не указ.

Когда Мехмет вернулся с распиской, Гусейн-Кули три раза хлопнул в ладоши, и внесли кальяны. Архиепископ не любил табака, но отказаться, не нанеся смертельную обиду хозяину, было никак нельзя. Евнух раскурил оба кальяна, и Нерсес, несильно затянувшись, незаметно поморщился — в прекрасный латакэ, очевидно из уважения к гостю, подмешали анашу. Испытывая легкое головокружение, он старался не вдыхать дым, хан же курил азартно, испытывая наслаждение. Спустя десять минут глаза его из-под седых бровей заблестели особым блеском. Постепенно Гусейн-Кули-хан начал расходиться.

— Богатство мое, — хвастливо говорил он, — позволяет мне содержать сильное войско. Столь сильное, что при желании я мог бы занять трон Каджаров. И я займу его, ибо я настоящий Каджар, не чета Фетх-Али-шаху! Какими он воспитал сыновей? Разве из Аббас-Мирзы получится достойный шах? Один позор шахзаде принес Ирану, позволив русским в прошлую войну завладеть нашими землями. И эти земли я у русских отберу! Мне нужен верный и умный соратник, ага Нерсес, соратник, на которого можно положиться. Я давно о тебе слышал, ты честен, отважен и имеешь твердый нрав, рядом со мной тебя ждут слава и богатство. Я не заставлю тебя отречься от твоей веры, можешь верить в Христа, можешь в Магомета, мне нет до этого дела.

От подмешанной в кальян анаши и у Нерсеса мысли начали разбегаться.

«Крепок старик, в такие годы мечтать о захвате власти, — с невольным уважением подумал он, — однако, кажется, пришло время мне прощаться с гостеприимным хозяином, иначе я рискую распрощаться с головой, — и неожиданно вдруг совсем не к месту промелькнуло: — Говорят, Гусейн-Кули недавно молодую жену взял в гарем»

— Дозволено ли будет мне теперь удалиться? Мне нужно время, чтобы до конца осознать всю грандиозность замыслов высокочтимого хана.

К счастью, старика неожиданно потянуло в сон.

— Иди, ага Нерсес, — великодушно разрешил он, махнув рукой, — иди, да пребудет с тобой Аллах. Я пошлю за тобой, когда придет время.

Распрощавшись с ханом, архиепископ Нерсес велел ожидавшему его Серо немедленно собрать стражников и покинул Ереван. Епископ ереванской епархии и мелик Саак напрасно вновь молили его оказать им честь, приняв приглашение одного из них, — мудрый Нерсес понимал, что Гусейн-Кули-хан, проспавшись и отойдя от вызванного анашой возбуждения, может испытать желание избавиться от свидетеля своих грез о власти.

Выехав из городских ворот, кони резво помчались, взымая пыль, и лишь возле развалин древнего храма Звартноц Нерсес дал знак сопровождавшим его всадникам немного придержать лошадей и ехать позади него — ему хотелось поразмыслить в одиночестве.

«Хан упрям, — думал он, — магафство монастыря не признает, хорошо, хоть долги согласился списать. Шахзаде Аббас-Мирза в письме к Ермолову обещал, если потребуется, лично прибыть в Эчмиадзин и уладить это дело, но прошел год, а принц словно обо всем позабыл, так что Святейшему пока опасно возвращаться. Неужто засохнуть источнику, где каждый армянин должен черпать силу? Как только в Константинополе узнают, что Святейшего нет в Эчмиадзине, потоки пожертвований иссякнут»

Тревога его была обоснована — не раз случалось, что армянские епархии, находившиеся в Османской империи, отказывались отсылать дань Святому Престолу, и их открыто поддерживали местные паши, получавшие свою долю от собранных пожертвований. Они говорили: «Почему деньги турецких армян должны обогащать Эчмиадзин, находящийся на персидской земле?»

В 1655 году католикос Акоп Джугаеци прибыл в Константинополь и сумел дорогостоящими подарками завоевать расположение главного евнуха гарема Сулейман-аги. С его помощью он добился приема у валиде султан Турхан Хатидже, матери малолетнего султана Мехмеда Четвертого.

Молодая амбициозная султанша, русская по происхождению, благосклонно выслушала католикоса и выдала ему фирман на вечное владение Эчмиадзином доходами с епархий Ван, Бекри, Арджеш, Хлат, Битлис, Муш и Хошап до Амида. Каждый последующий султан по ходатайству армянских клириков выдавал берат, подтверждавший права сидевшего в Эчмиадзине католикоса. Но теперь Святой Престол пустовал.

«Патриарх Богос хитер, — продолжал размышлять Нерсес, — он может воспользоваться любым предлогом, чтобы объявить патриархат Константинополя независимым»

Погруженный в свои мысли, он не видел, как из-за поворота вышла молодая армянка, несущая на голове тяжелую корзину. Девушка легко ступала, покачивая бедрами, и не сразу заметила выехавших ей навстречу всадников. При виде нее Нерсес придержал коня, в мозгу молнией пронеслось: «Анаит!»

Он тут же понял свою ошибку, а она, увидев и узнав любимого народом архиепископа, растерянно ахнула и застыла на месте. Устало улыбнувшись, Нерсес перекрестил молодую крестьянку и вновь тронул поводья, но сердце его гулко стучало, он не в силах был более размышлять о делах церкви и Святого Престола.

Подъезжая к Эчмиадзину, всадники уже издали услышали звон колоколов главного собора, призывавший к вечерне, и подстегнули коней, не желая опоздать. Они вошли в церковь с началом службы, и в сторону Нерсеса устремились испытующие взгляды — о его поездке к Ереванскому сардару знали все. Наконец голос священника вознесся до небес, прозвучали последние слова молитвы:

«Господи, помоги армянам в минуту испытаний…»

По окончании богослужения Нерсес распорядился накормить своих спутников, но сам от еды отказался и удалился к себе, желая еще немного поработать с черновиками рукописи Джамбра. Молодой монах зажег свечи и удалился, но едва архиепископ надел очки и обратил взор к лежавшим на столе бумагам, как в дверь постучали. Вошел вардапет Ваан, в отсутствие католикоса добровольно взваливший на свои плечи хозяйственные заботы монастыря.

— Бог в помощь, Србазан хайр.

— Бог в помощь, — Нерсес поднял на него покрасневшие от усталости глаза.

— Я видел, как ты вошел в церковь, — опускаясь на стул, продолжал Ваан, — есть ли утешительные для нас новости?

Нерсес тяжело вздохнул и, покачав головой, вновь устремил взгляд на лежавшие на столе черновики.

— Удалось уладить дело с заимодавцами, но с магафством вопрос не решен, — невесело ответил он, — сардар упрям, и обращение к шаху вряд ли поможет.

По лицу Ваана пробежала судорога, как всегда с ним случалось в минуты волнения.

— Я только что получил сообщение из Константинополя, Србазан хайр, — негромко сказал он, — там уже известно, что Святейший покинул Эчмиадзин. Не знаю, получим ли мы в этом году доходы из Вана и Битлиса. И еще одно: неделю назад мы дали приют двум каменщикам из Маку, они пришли в Святой Эчмиадзин просить Господа о выздоровлении — покалечились, когда везли камни в монастырь Святого Фаддея, телега сорвалась со скалы. Так вот, они рассказывают, что среди армян Маку ходят странные слухи: будто им следует теперь выплачивать подати не Эчмиадзину, а монастырю Святого Фаддея, ибо шахзаде Аббас-Мирза собирается перенести туда Святой Престол, поэтому и повелел вновь начать работы по восстановлению храма.

Нерсес откинулся на спинку стула, снял очки и на мгновение закрыл глаза.

— Возможно, это просто слухи, Аббас-Мирза восстанавливает монастырь уже более десяти лет. — медленно проговорил он, — но, возможно, и правда, поэтому шахзаде не особо хлопочет о возвращении Святейшего в Эчмиадзин. Аббас-Мирза всегда желал отдалить армянский католикосат от России и тем ослабить ее влияние на армян. В любом случае отправь в епархию Маку брата Гарегина, пусть побеседует с людьми.

— Неужели Бог может допустить подобное, Србазан хайр! — возмущенно воскликнул Ваан. — Единородный сын Божий, сойдя на землю, золотым молотом указал, где должен стоять святой алтарь, сам Аббас-Мирза всегда почитал место, которого коснулась нога Христа!

Усмехнувшись, Нерсес пожал плечами.

— Политика, вардапет Ваан, оставляет место только тем святыням, которые служат ее интересам. Полагаю, нам нужно также иметь глаза и уши в Тебризе — если наследник действительно имеет такое намерение, то в его окружении непременно ходят слухи.

Ваан вопросительно посмотрел на архиепископа.

— Мне поехать в Тебриз, Србазан хайр?

— Нет, вардапет Ваан, посланный должен быть молодым мирянином, не связанным никаким обетом, иначе при нем не станут откровенничать. Но и постороннего посылать нельзя. Кто, по твоему мнению, из старших учеников духовной школы Эчмиадзина достаточно умен, образован и сообразителен, чтобы выполнить подобную задачу?

Ваан задумался.

— Трое, — после некоторого размышления сказал он, — они одного возраста и прилежны в освоении наук. Теперь прислуживают в монастыре и вскоре будут рукоположены в дьяконы. Первый Гурген из рода Туманянов. Его предки живут в Лори со времен правления Кюрикидов. В прошлом месяце Гургену исполнилось девятнадцать.

— Сын лорийского священника Ованеса?

— Пятый сын. Самый старший пять лет назад был рукоположен в священники, двое служат в русской армии, еще один служит в Ост-Индской компании. Сам Ованес учился в школе при монастыре Санаин, там же был рукоположен в дьяконы, а спустя два года принял сан священника. Пятнадцать лет назад он получил приход в Караклисе.

Нерсес кивнул:

— Помню, я сам утверждал его назначение. С тех пор, как Караклис стал частью России, туда переселилось много армян из Ереванского ханства.

— Второй юноша — Назарет, единственный сын архитектора из Смирны. Ему минет девятнадцать на Рождество Пресвятой Богородицы. Его отец Арам Галфаян в юности обучался в школе мхитаристов, но позже отрекся от католичества, вернулся к григорианской вере и пожелал, чтобы во искупление его прошлых заблуждений сын в будущем принял сан священника.

— Достойное желание. Кто третий?

— Гайк, старший сын карсского священника. Девятнадцать ему исполнилось на Пасху. Его отец Багдасар — сын священника тер Микаэла, известного сподвижника католикоса Симеона Ереванци.

Неожиданно Ваан подумал, что архиепископ смертельно устал — Нерсес, закрыв глаза, какое-то время сидел неподвижно, и даже в тусклом свете свечей заметна была его бледность. Вардапет испугался:

«С утра он отправился в Ереван, чтобы побеседовать с сардаром, возвратился затемно, но все же нашел силы посетить службу. Не стоило мне, наверное, теперь начинать эту беседу. Мы все привыкли считать Нерсеса всесильным, а ведь он уже немолод!»

В эту минуту тридцатилетнему Ваану пятидесятитрехлетний архиепископ Нерсес казался глубоким стариком. Вардапет невнятно пробормотал извинения и собрался встать, но Нерсес открыл глаза и отрывисто проговорил:

— Я должен поговорить с каждым из этих юношей, чтобы понять, на что они способны, прежде, чем решу кого-то одного послать в Тебриз.

— Србазан может получить представление об их способностях, ознакомившись с их трактатами по истории Армении, — оживился Ваан, но тут же сконфузился и умолк — неуместно ему, молодому вардапету, советовать архиепископу Нерсесу.

Архиепископ ласково кивнул.

— Прекрасная мысль, вардапет Ваан! Если тебя не затруднит, принеси мне трактаты прямо сейчас и выскажи о них свое мнение.

Вардапет нерешительно взглянул на утомленное лицо Нерсеса.

— Не лучше ли завтра, Србазан хайр?

— У нас мало времени. Не тревожься, вардапет Ваан, я еще не так стар, сил у меня достаточно.

На губах Нерсеса мелькнула улыбка, и вардапет, смущенный тем, что архиепископ так легко угадал его мысли, отправился за трактатами. Вернулся он спустя десять минут и, аккуратно раскладывая бумаги, начал пояснять:

— Это трактат Гургена о Тигране Великом, Србазан хайр. Юноша усерден, весьма преуспел в греческом языке и латыни, изучал труды Плутарха и Тацита. У него превосходная память, он с легкостью пользуется цитатами из первоисточников.

Архиепископ полистал трактат и отложил его в сторону.

— Мальчик неглуп, — согласился он, — но Тацита следует цитировать осторожно — римляне так ненавидели и боялись Тиграна, что на протяжении веков их историки уничтожали правдивые описания тех времен, искажая образ великого царя. Они преподносили его победы, как поражения, выставляли Тиграна вздорным, смешным и неумным человеком. Но разве смог бы он, будучи таким, покорить Мидию, Атропатену, Сирию и другие государства, создав империю от Средиземного моря до Каспия? — глаза Нерсеса загорелись, и в них уже не было и следа усталости. — Сумел бы Тигран ввести в стране чеканную монету и возвести новую столицу Тигранокерту, будь он слаб и глуп? Это ты должен прежде всего объяснять юношам, вардапет Ваан, учить их мыслить, а не слепо приводить цитаты.

Вардапет Ваан смотрел не говорившего Нерсеса с благоговейным трепетом.

— Правда, Србазан хайр, моя ошибка, — он подал архиепископу следующий трактат, — вот трактат Назарета, он посвящен Анании Ширакаци.

Ваан умолк, ожидая вопросов, но Нерсес пролистал трактат, задерживаясь, чтобы перечесть заинтересовавшие его места, и наконец с просветлевшим лицом откинулся на спинку стула.

— Я был сейчас несправедлив к тебе, вардапет Ваан, твои ученики умеют видеть главное. Мальчик замечательно написал: «Более тысячи лет назад, в то время, как в Европе население еще не умело ни читать, ни писать, армянский ученый Анания Ширакаци разработал программу для повсеместного обучения в школах и написал свой учебник по арифметике. Достойны восхищения также заслуги Ширакаци в таких науках, как математика и география», — отложив трактат, Нерсес глубоко вздохнул, но тут же вновь взял в руки бумаги и указал на последнюю страницу, — заметил ли ты, вардапет Ваан, особое достоинство, присущее мышлению юноши?

— Какое именно, Србазан хайр? — робко пролепетал вардапет.

— Рассуждая о том, что в основу своего учения о природе Анания положил учение о четырех элементах, юноша закончил мысль словами: «Ширакаци, как истинный христианин, причиной всего произведенного, видимого и познаваемого считал великого Бога». О, этот мальчик далеко пойдет — тонкое мышление, богобоязнен, умеет рассуждать. Он здоров и крепок телом?

— Да, Србазан хайр.

— Думаю, именно его следует отправить в Тебриз.

Вардапет кивнул.

— Тогда, Србазан хайр, не стоит тратить времени и смотреть третий реферат, — Ваан уже собрался убрать бумаги, но Нерсес неожиданно для самого себя его остановил.

— Погоди, вардапет Ваан, какую тему для трактата выбрал третий юноша?

— Шаамир Шаамирян и его конституция. Юноша получил неплохое домашнее образование, в свои девятнадцать лет знаком с работами Руссо и Локка, увлечен идеями равенства и законности. Я решил, что опасно было бы насильно отвращать его от мыслей, столь привлекательных для многих молодых людей. Пусть изложит, обдумает, поспорит, и тогда пламя постепенно угаснет само собой.

Нерсес, приподняв изломившуюся острым углом бровь, листал трактат, пробегал глазами фразы:

«На земле люди от природы рождаются естественно равными, поэтому должны подчиняться только закону и ничему более»

«Божественное право прямо запрещает учреждать монархии»

— Вардапет Ваан, — сказал он, отложив наконец бумаги, — этот юнец, я вижу, помимо работ западных просветителей, чуть ли не наизусть выучил «Западню честолюбия» Шаамиряна, а также неплохо знаком с книгами Баграмяна и Овсепа Эмина, хотя в голове у него, конечно, мешанина. Однако хочу тебе напомнить, что книги Баграмяна и Шаамиряна вызвали гнев Святейшего Симона Ереванци, который повелел сжечь все имевшиеся экземпляры. Каким же образом они сохранились в библиотеке Эчмиадзина, чтобы смущать юные умы?

В голосе архиепископа не слышалось гнева, лишь звучала легкая насмешка, поэтому Ваан улыбнулся.

— Прошло полвека, Србазан хайр, о гневе Святейшего Симеона уже мало кто помнит. К тому же юноша обнаружил эти книги не в нашей библиотеке, он читал их у себя дома. Его отец Багдасар, сын тер Микаэла, получил образование в Европе и в течение жизни собрал огромную библиотеку. Я писал ему о смятении мыслей в голове его сына. Багдасар ответил мне, что его сын — юноша здравомыслящий и не станет упорствовать в своих заблуждениях, но должен сам отличить истину от лжи. Я согласился с ним, поэтому позволил мальчику свободно высказать свои мысли в трактате.

Тон и взгляд вардапета показывали, что он испытывает к юноше Гайку глубокую симпатию. Нерсес устало вздохнул и кивнул:

— Хорошо, это остается на твое усмотрение, вардапет Ваан, тебе лучше знать твоих учеников. Я уже почти склонился к мысли отправить в Тебриз Назарета, сына архитектора из Смирны, но все же завтра побеседую с каждым из этих юношей отдельно. Тогда окончательно приму решение.

Поднявшись, Ваан склонил голову и, получив благословение, вышел. Оставшись один, Нерсес вновь обратился к черновикам Джамбра, но работать ему расхотелось. Странные мысли мелькали в его голове.

«Этот юноша, сын Анаит, мог бы быть и моим сыном. Я сам образовывал бы его, направлял его мысли, поправлял бы ошибки»

Поморщившись от столь нелепого предположения, архиепископ поднялся, чтобы идти в церковь — пришло время службы часа покоя. В церкви, стоя на коленях, он молил Бога дать покой и мир его отягощенной грехами душе, а после службы, несмотря на сильную усталость, отправился навестить своего бывшего наставника епископа Галуста.

Столь поздний час не был помехой для визита — старик плохо спал и мог неподвижно просидеть всю ночь, раскачиваясь из стороны в сторону. Ему уже минуло девяносто, от его прежней полноты не осталось и следа, но тело еще было крепким, хотя память ослабла, и мысли постоянно путались. За епископом, как и за несколькими другими жившими в монастыре старцами, по очереди присматривали ученики и послушники — кормили, обмывали, водили на прогулку и в отхожее место, читали книги. Нерсес, приезжая в монастырь, из-за недостатка времени успевал забежать к Галусту всего на одну-две минуты, и теперь при мысли об этом его внезапно охватил жгучий стыд.

«Разве не первейший долг мой перед Богом, не отговариваясь занятостью, вернуть духовному отцу моему хотя бы то время, что он, не скупясь, дарил мне в дни моей молодости?»

Когда архиепископ вошел, молодой послушник, только что умывший и накормивший старика, пытался уложить его спать, но Галуст, несмотря на уговоры, упрямо садился и спускал на пол костлявые ноги. Увидев Нерсеса, юноша почтительно поклонился. Архиепископ махнул рукой.

— Иди спать, сын мой, я посижу здесь. Принеси мне стул и оставь гореть свечи.

Взгляд Галуста неожиданно прояснился. Он наблюдал, как послушник принес Нерсесу стул и сменил догоревшие свечи. Получив благословение архиепископа, юноша вышел. И едва закрылась за ним дверь, как тишину нарушил тонкий старческий голос Галуста:

— Все-таки ты пришел навестить меня, Торос, я уже думал, что умру, не повидав тебя.

Нерсес почувствовал, что на глаза наворачиваются слезы.

— Прости меня, отец, прости, я очень виноват! Дела церкви отнимают много времени, но я не должен был забывать о своем долге.

— Твой долг жениться на этой женщине, ибо она родила от тебя сына. Ты не можешь принять рукоположения.

Архиепископ вздрогнул, хотя и понимал, что старик заговаривается.

— Отец, — мягко напомнил он, — ты сам рукоположил меня в дьяконы уже почти тридцать лет тому назад.

— Рукоположил. Да-да, — Галуст закивал, — помню. Но ты согрешил. Я отпустил тебе этот грех. Отпустил и не наложил епитимьи, потому что ты тогда уезжал на войну.

Побледнев, архиепископ невольно провел рукой по лбу, вытирая выступившую испарину — старик помнил! В 1803 году, князь Цицианов, остро нуждавшийся в войске, собрал в Грузии более четырех тысяч добровольцев, и он, Нерсес Аштаракеци, не мог остаться в стороне. Перед отъездом он исповедался прибывшему в Тифлис Галусту, рассказал о грехе, совершенном в порыве безумия, — безумия, что охватило его при встрече с Анаит в Ванкском соборе. Галуст отчитал своего питомца, но отпустил ему грех, не наложив епитимьи, и все же на душе у Нерсеса было тяжело.

Потом была осада Гянджи, где Нерсес Аштаракеци не знал ни минуты покоя. Он день и ночь сносился с жившими в крепости армянами, убеждая их оказывать помощь русским, ему некогда было думать о своих чувствах. Но когда все кончилось, когда последний защитник крепости мужественный Джавад-хан пал в бою вместе с сыном, а Гянджа, взятая армией Цицианова, была переименована в Елисаветполь (русское название Гянджи), угрызения совести вновь стали жечь огнем душу. Время постепенно сгладило боль воспоминаний, но теперь слова безумного старца вновь вызвали их из памяти. Голос Нерсеса дрогнул:

— Отец, ты отпустил мне грех, почему же теперь вновь напоминаешь….

Старый епископ неожиданно по-детски хихикнул и поднял кверху палец.

— Отпустил, потому что не знал.

— О чем, отец?

— Однажды совершенный грех порождает множество других грехов. Анаит, вернувшись в Карс, родила сына, но согрешила, солгав мужу, что это его ребенок.

Архиепископ оцепенел, чувствуя, как ужас ледяной рукой сжимает сердце.

— Отец, как ты можешь это знать?

На миг принесла облегчение мысль, что старик, подобно многим безумцам, сочиняет небылицы, но взгляд Галуста светился глубокой житейской мудростью, и голос его внезапно окреп:

— Мальчик родился на Пасху, спустя девять месяцев. Багдасар назвал его Гайком в честь своего отца, не зная, что…. И теперь Гайк учится в школе Эчмиадзина. Он ухаживает за мной, когда приходит его очередь. Читает мне, умывает, водит на прогулку. Когда у меня ясная голова, я с ним разговариваю. Однажды я узнал, что мать его не любит. Нет, он не жаловался, однако старик вроде меня может многое понять из простого разговора. Но, главное, он необычайно похож на тебя. Всем — лицом, взглядом, манерами. Даже руки у него твои. А бровь… Точно также, как ты, он поднимает ее и изламывает. В монастыре привыкли, не замечают, но один из приехавших с тобой стражников имеет зоркий глаз, он приметил. Я сегодня это узнал.

— Кто?

— Гарник. Он стал болтать, что мальчик твой племянник.

Нерсес с досадой поморщился.

— Гарник известный болтун и фантазер, никто не верит его домыслам.

— Поверят, если увидят вас рядом. Никогда не беседуй с мальчиком при свидетелях, удали его из монастыря.

Неожиданно ослабев, Галуст обмяк и стал валиться набок. Нерсес бросился к нему, обхватив за плечи, уложил на кровать.

— Отец….

Старик с неожиданной силой стиснул его руку, зашептал — еле слышно, но напряженное ухо Нерсеса схватывало каждое слово:

— Гайк желает стать священником, ты должен этому помешать. Не допусти еще одного греха, он не должен быть рукоположен. Тебе известен закон нашей церкви: только рожденный от благочестивых родителей и непорочного ложа может принять сан.

Глаза епископа закрылись, он уснул. Нерсес подождал немного, но старик молчал, лишь ровное дыхание его нарушало тишину. Наконец Нерсес поднялся, заботливо укутал уснувшего Галуста одеялом, поцеловал его в лоб и вышел из кельи.

Утром Гургену, Назарету и Гайку велено было явиться к архиепископу. Нерсес по очереди призвал к себе каждого из них, сказал несколько одобрительных слов о трактатах Гургену и Назарету, теперь перед ним стоял Гайк. Незаметно оглядывая юношу, архиепископ ощущал странное чувство, теснившее его грудь. При облачении в праздничные одеяния перед торжественными богослужениями ему не раз приходилось видеть себя в зеркале, и теперь он не мог не согласиться со стариком Галустом — лицом мальчик был его молодой копией. И пальцы рук, действительно, имели ту же форму — тонкие, с удлиненными концами. Сомнений быть не могло.

«Прости меня, Анаит…»

Голос архиепископа звучал спокойно и строго:

— Я прочел твой трактат, сын мой, и в недоумении. Неужели ты действительно можешь думать, что армянам достаточно признать всеобщее равенство перед Богом, чтобы возродить свою страну?

Гайк покраснел.

— Я имел ввиду будущее государственное устройство нашей страны, Србазан хайр.

— Какой страны? Армении нет, на ее землях хозяйничают чужеземцы, единственная надежда наша на Россию. Но в России единовластно царствует император Александр, сословные различия в ней огромны. Так неужели ты думаешь, что русские помогут народу, проникнутому столь чуждыми ей идеями равенства? Что русский император захочет возрождения страны со столь чуждым России государственным устройством?

Архиепископ внимательно смотрел на смущенно переминавшегося с ноги на ногу ученика. Гайк вскинул голову, глаза его сверкнули.

— Разве армяне сами не могут освободить свою землю, Србазан хайр? Будь мелики Карабаха едины в своей борьбе, они давно добились бы победы. Ведь одолел же Давид-бек из Сюника во много раз превосходящую его армию противника!

«И я в молодости был также горяч»

— Те времена прошли, — голос Нерсеса стал еще строже, — безоружным, разбросанным по всей Азии армянам не справиться с могучими армиями Ирана и Османской империи. Запомни: только русские помогут нам освободиться. Они принимают к себе гонимых армян, позволяют возводить армянские храмы и открывать школы для армянских детей. И, главное, они не покушаются на нашу веру, ибо мы единоверцы. Ты согласен со мной?

Гайк опустил голову. Почтение, которое внушал ему мудрый и почитаемый всеми Нерсес Аштаракеци, не позволяло пускаться в спор. Все же он честно ответил:

— Прошу прощения, Србазан хайр, не во всем согласен. Возможно, причина этого в моих скудных познаниях, мне предстоит еще многое изучить, прежде чем я познаю истину.

Нерсес усмехнулся — что ж, мальчик честен и неглуп. Он вновь задумчиво оглядел Гайка и незаметно вздохнул. Кто мог знать, какие еще подводные камни уготовила им судьба? Ему, Нерсесу Аштаракеци, и этому юноше, в грехе зачатому.

— Какую истину ты стремишься познать, сын мой?

Юноша поднял на него удивленные глаза.

— Истину христианского учения, Србазан хайр. Мое заветное желание — быть священником, как мой отец. Но ведь тогда передо мной встанет задача научить людей отличать правду от лжи, отделять зерна от плевел. Как же я смогу это делать, если сам поначалу во всем не разберусь?

— Значит, ты желаешь служить делу Господа нашего?

— Всей душой, Србазан хайр!

— А если служение Богу и вере армянской заставит тебя отказаться от твоего заветного желания?

Растерянно глядя на архиепископа, Гайк не сразу понял, о чем тот говорит.

— Если… что ж, если потребуется, я откажусь, Србазан хайр.

Поднявшись, Нерсес прошелся по кабинету. Гайк, замерев, почтительно молчал.

— Ты поедешь в Тебриз, — отрывисто проговорил архиепископ, — в окружении шахзаде Аббас-Мирзы много армян. Постараешься сблизиться с кем-нибудь из них, мне нужно точно знать, что замышляет шахзаде против Эчмиадзина, намерен ли он перенести Святой Престол в Маку. Ибо если так, то это нанесет непоправимый удар нашей вере.

Глаза Гайка вспыхнули юношеским восторгом, он даже чуть подался вперед.

— Я…. Клянусь, я сделаю, что смогу, Србазан хайр!

— Никто не должен заподозрить, что ты послан мной, — сурово продолжал Нерсес, — все, даже здесь, в монастыре, должны думать, что ты сбежал, украв лошадь. Так ты будешь говорить всем в Тебризе.

— Я?! Украв?! — Гайк с трудом проглотил вставший в горле ком. — Но… потом мне можно будет открыть истину и оправдаться?

— Когда «потом»? В глазах всех ты должен будешь выглядеть бесшабашным мальчишкой. Мальчишкой, который разочаровался в своем призвании и решил искать новой жизни. Иначе в Тебризе тебе не поверят.

— Как я смогу быть рукоположен в сан, считаясь вором и беглецом?

— Ты не будешь рукоположен, — жестко проговорил архиепископ, пронизывая его взглядом, — но ты послужишь нашей вере.

Закусив губу, чтобы она не дрожала, Гайк отвел глаза.

— Хорошо, — осевшим голосом пробормотал он, — только… только мне нужно сообщить моим родителям, что я… что я не вор.

Нерсес отрицательно покачал головой, тон его стал ледяным.

— Нет. Никто не должен знать, даже твои родители. Так надо, ты понял?

Голова Гайка поникла, он судорожно вздохнул и кивнул:

— Да, Србазан хайр.

— Прекрасно. А теперь слушай внимательно. Сейчас я прикажу запереть тебя в келье в назидание другим, сказав, что ты возмутил меня, осмелившись читать книги Шаамиряна, Баграмяна и Овсепа Эмина, запрещенные Святейшим католикосом Симеоном Ереванци. Ночью ты сбежишь. С тобой поедет сопровождавший меня из Тифлиса ополченец Серо. Он смышлен и мне верен, прислушивайся к его советам. Серо родился в Тифлисе и прекрасно говорит по-русски, я велел ему в пути обучать тебя русскому языку, тебе это пригодится, — голос Нерсеса неожиданно смягчился, — а теперь подойди, сын мой, я тебя благословлю.

С трудом сознавая, что происходит, Гайк приблизился к архиепископу и опустился перед ним на колени.


В тот год весна в Карсе выдалась холодной, но возвращавшийся после службы из церкви Багдасар был поглощен своими мыслями и не замечал пронизывающего до костей ветра. Его тревожило, что с наступлением весны число учеников в школе сильно уменьшилось. Родителей нельзя винить — в горячую пору в хозяйстве на счету каждая пара рук, однако большинство детей, возвращаясь в школу после долгого перерыва, многое забывали. Он не заметил, как добрался до дома и, открыв дверь, из-за завывания ветра за спиной не сразу понял, что говорит встретившая его на пороге Анаит:

— Закрывай скорей дверь Багдасар, не впускай холод. Великая радость посетила наш дом, из Вагаршапата приехал Егиш!

Так полагалось говорить, и губы Анаит кривились в улыбке, но во взгляде ее особой радости не было — младшего брата мужа она недолюбливала. Егиш, монах монастыря святого Эчмиадзина, заключил Багдасара в объятия, стиснув его так, что священник охнул — младший брат был на голову выше и в полтора раза шире в плечах.

— Кости переломаешь, ай, бала! Забыл, что уже вырос?

Расцеловав брата, Багдасар отстранил его и оглянулся — жена уже ушла на кухню.

— Садись, Егиш, садись, рассказывай. Как мальчики?

Лицо Егиша неожиданно стало серьезным. Оглянувшись и убедившись, что Анаит не слышит, он вытащил из кармана письмо:

— Прочти, брат, это от вардапета Ваана. Анаит я пока ничего не сказал.

Багдасар вытащил из кармана очки, которые приобрел еще во время своей поездки в Константинополь. С недавнего времени зрение его значительно ухудшилось, даже в очках он теперь видел не так хорошо, как несколько лет назад, и читал, далеко отодвигая текст. Из-за этого ему поначалу показалось, что он неправильно понял смысл послания.

— Я не пойму, о чем пишет вардапет? Какая лошадь?

— Брат, — Егиш смущенно почесал затылок, — Гайк бежал из Эчмиадзина.

— Что?! — Багдасар выронил письмо, которое Егиш поспешно подобрал. — Гайк бежал из Эчмиадзина? Не верю! Зачем ему было бежать, разве монастырь тюрьма? Я отвез его в монастырскую школу, ибо он мечтал получить духовное образование. Если его желания изменились, он мог мне написать, и я бы тотчас же забрал его оттуда. Что ты не договариваешь, Егиш?

— Брат, мне трудно объяснить, я плохо все понял, ты знаешь, я от природы не так умен, как ты. В обитель прибыл архиепископ Нерсес, чтобы защитить нас от Ереванского хана. И он разгневался на Гайка — сказали из-за того, что ему не понравился трактат. Не знаю почему, это для меня сложно. И архиепископ в наказание велел Гайку не выходить из его кельи, а Гайк ночью вывел из конюшни лошадь и уехал. Когда доложили архиепископу, он сказал… Погоди, как он сказал? Воровство — грех, а украсть у монастыря — грех вдвойне. И правда — ведь лошадь тридцать серебряных монет стоит. И теперь я от стыда, что мой племянник вор, ни на кого не могу смотреть.

Багдасар не успел произнести ни слова — послышался грохот, и дверь распахнулась. На пороге над валявшимся на полу подносом и разбитыми тарелками стояла Анаит, лицо ее пылало.

— Кто называет моего сына вором? — звонко спросила она. — Архиепископ Нерсес Аштаракеци? И ты, брат моего мужа, смеешь повторять его слова?

Лицо Егиша побагровело, он беспомощно посмотрел на молчавшего брата и втянул голову в плечи.

— Сестра, я… я…

Не слушая его, Анаит повернулась и выбежала из комнаты. Старая Нур и Леда, пошептавшись, собрали осколки тарелок, принесли новую еду. Утром Анаит подала Егишу запечатанное воском послание.

— Отдашь в руки архиепископу Нерсесу Аштаракеци и только ему одному. Понял?

Егиш взял конверт, повертел его в руках и со вздохом кивнул.

— Да, сестра, — кротко ответил он.

Усердно погоняя мула, делая короткие передышки, он к вечеру добрался до Эчмиадзина и, войдя в кабинет работавшего Нерсеса, с поклоном положил перед ним письмо. Архиепископ взглянул на конверт и перевел взгляд на смущенного Егиша. Он узнал несуразного и глуповатого родственника мужа Анаит, которого вардапет Ваан отправил в Карс сообщить о побеге Гайка.

— Хорошо.

Егиш еще раз поклонился и вышел. Оставшись один, Нерсес разорвал конверт. Оттуда выпали тридцать серебряных монет, засушенная роза и пожелтевший клочок бумаги, на котором тридцать лет назад он сам написал «Прощай».

Письмо Анаит было коротким:

«Пусть монастырь купит себе другую лошадь, и да будет проклят тот, кто назовет моего сына вором.

Анаит, дочь священника Джалала, жена священника Багдасара, сына тер Микаэла»

Выронив записку, архиепископ закрыл глаза.

Глава вторая. Путешествие Гайка и Серо. Разоблачение Уиллока

Переправившись через реку вброд, Гайк и Серо вдоль левого берега направили коней к устью — туда, где Раздан впадает в бурлящий по весне Аракс. Они провели в седле остаток ночи и утро следующего дня, делая короткие остановки лишь для того, чтобы дать лошадям отдых. Ближе к полудню Серо предложил сделать привал, чтобы подкрепиться. Гайк равнодушно кивнул. Есть ему не хотелось, но при виде завернутого в лаваш куска брынзы, который протянул Серо, неожиданно пробудился аппетит. Прежде, чем приняться за еду, он произнес слова молитвы. Покосившись на него, Серо смутился и, опустив уже поднесенный ко рту лаваш, последовал его примеру.

Пока ели, Гайк незаметно изучал своего спутника. Ростом Серо был пониже него, но шире в плечах, русоволос и глаза, как большинство светлых армян, имел серовато-зеленые. Они случайно встретились взглядами, и ополченец добродушно улыбнулся, а Гайку стало неловко.

— Ты давно состоишь при светлейшем Нерсесе, Серо? — спросил он, чтобы скрыть смущение.

— С прошлой персидской войны, — отряхивая крошки с усов, важно ответил тот.

Со времени окончания последней войны русских с персами и заключения Гюлистанского мира прошло почти десять лет, поэтому Гайк не мог скрыть удивления:

— Сколько же тебе было лет?

— Четырнадцать. Трудный тогда выдался год — хлеба не хватало, зимой восстали кахетинцы, потом царевич Александр, сын царя Ираклия, пшавов и хевсуров против русских поднял, а летом Аббас-Мирза снова начал войну — занял Талышское ханство и Ленкорань. Шах послов в Тифлис прислал — требовал Грузию отдать. Главнокомандующий Ртищев, старый и трусливый, узнал, что Наполеон вошел в Россию, и помощи ему из Петербурга не будет. Он умолял Аббас-Мирзу о перемирии, но тот не соглашался — людей у персов было в десять раз больше, чем у Ртищева, и Аббас-Мирза думал, что сумеет прогнать русских с Кавказа раз и навсегда. Но генерал Котляревский не захотел терпеть унижений, он сказал Ртищеву: я сам поведу людей в бой. Тифлис кипел, из Эчмиадзина прибыл светлейший Нерсес и призвал армян записываться в ополчение. Он говорил: русские наши братья по вере, пусть каждый, кто в силах держать оружие, в тяжелый час придет им на помощь. Я тоже записался, даже тринадцатилетние приходили записываться, хотя приказано было малолетних не брать.

Гайк слушал, широко раскрыв глаза, как завороженный, — до сей поры все известное ему о воинских подвигах, было почерпнуто из книг и рукописей.

— Полторы тысячи лет назад во время Аварайрской битвы под началом спарапета Вардана Мамиконяна, — вдохновенно проговорил он, — даже женщины и малые дети взяли в руки оружие.

Вано расстелил на земле бурку и, растянувшись на ней, подложив руку под голову.

— Ты читал старинные книги, Гайк, — сказал он, — что там пишут, правду ли рассказывают, будто по велению Бога река Зангмар неожиданно вышла из берегов, и это помогло Мамиконяну одержать победу над персами?

Гайк сообразил, что его спутник имеет весьма смутное представление о событиях полуторатысячелетней давности.

— В день Аварайрской битвы река Зангмар действительно вышла из берегов из-за весеннего половодья, — сказал он, — но это не помогло Мамиконяну, он не одержал победу, а был разбит.

— Разбит! — удивился Серо. — А в народе рассказывают по-другому. Говорят, что Вардан Мамиконян был непобедим.

— Он потерпел поражение, потому что Васак Сюни и часть нахараров предали свой народ и перешли на сторону персов, — объяснил Гайк, — а село Аварайр оказалось ловушкой, в которую персы заманили армянское войско. Но гибель Мамиконяна оказалась не напрасной — напуганный силой армян шах Йездиргерд не посмел больше посягать на нашу христианскую веру.

Серо огорченно вздохнул.

— Жаль, я-то всегда думал, что Мамиконян одержал победу. Но раз так пишут в книгах…

Гайк горячо возразил:

— Любая битва за веру и свободу приносит славу, пусть даже воин потерпит поражение! Расскажи мне, как ты сражался, Серо, это ведь тоже была битва за веру и свободу.

Разморенный жарой и сытной едой, Серо поначалу хотел поспать, но был польщен восхищением Гайка и, прогнав сонливость, стал рассказывать:

— Котляревский повел армию к Асландузскому броду, и с ним шло армянское ополчение, а светлейший Нерсес нас сопровождал и благословил на бой. Мы подошли и увидели красный шатер Аббас-Мирзы — он уже стоял у брода со всей своей армией, поджидал нас и готовился с утра нас атаковать. Только мы не стали ждать рассвета, с трех сторон ворвались в его лагерь и подожгли обоз. Пальба, бочки с порохом рвутся, сарбазы (персидские пехотинцы) от страха разбежались — не знали, что нас так мало. Мы захватили у персов всю артиллерию — одиннадцать английских пушек. Аббас-Мирза бежал — решил, что к нам из Петербурга подкрепление прислали, и большая армия русских идет. Вот так и победили.

Зевнув на этом месте, Серо хотел закрыть глаза, но Гайк с жадным интересом девятнадцатилетнего юноши, впервые встретившего участника реальной битвы, продолжал расспрашивать:

— А потом? Что было потом?

Серо задумался, глядя в небо чуть прищуренными зеленоватыми глазами и вспоминая минувшие бои.

— Потом освободили Талышинское ханство. Почти без боя. В Ленкорани Котляревский решил закрепиться, но там меня в первый же день в грудь навылет ранили, не увидел, как наши войска в крепость ворвались. А Котляревского в голову ранило. Жив остался, но почти ослеп, и рана тяжелая. Говорят, мозг можно видеть.

— Мозг! — в ужасе воскликнул Гайк. — Как же он живет?

— Муки терпит нестерпимые. Я сам был тяжело ранен, едва не умер, но после того, как Нерсес отслужил литургию Святого Георгия, быстро поправился. Не пойму, почему молитвы не помогли генералу — ведь в Ванкском соборе, когда звонили колокола в честь победы, многие молили Господа вернуть здоровье Котляревскому. И все напрасно. Почему? Объясни, ведь ты изучал науки.

— Потому, возможно, что твои раны были легче, — неуверенно заметил смущенный Гайк, — но если такова воля Божья, мы должны это принять, — перекрестившись, он приложил руку к груди, однако Серо упрямо качнул головой:

— За победу при Асландузе и взятие Ленкорани русский царь осыпал наградами трусливого Ржевского. Почему Бог допускает подобные несправедливости?

— Нам на земле не видно того, что доступно взору Всевышнего, поэтому нашему разуму не все дано постичь, — вздохнул Гайк, — а что ты делал потом, когда оправился от ран?

— Мать моя уверилась в силе молитв и просила светлейшего Нерсеса помочь мне изучить науки, чтобы стать священником. По ее желанию я отправился в Эчмиадзин, но учился в духовной школе совсем недолго — быстро понял, что быть священником не по мне.

— Почему?

Серо добродушно засмеялся и махнул рукой.

— Не могу сидеть с книгами и пером писать, скука меня берет невыносимая. Читать еще кое-как научился, а пишу с трудом. И я сказал светлейшему Нерсесу: наверное, меня Бог создал, чтобы я не молитвами, а саблей святую нашу веру защищал. Он усмехнулся, но понял меня и не настаивал, а когда его утвердили архиепископом Тифлисским, я вместе с ним вернулся в Тифлис. И теперь, когда мы к Ереванскому хану отправлялись, мне сам Ермолов приказал светлейшего Нерсеса беречь.

Имя грозного наместника Кавказа еще сильней разожгло любопытство Гайка.

— Скажи, Серо, каков из себя Ермолов?

— Высок, бесстрашен, лицо, если надо, такое грозное сделает, что люди при одной беседе с ним дрожать начинают. Перед врагом заискивать не станет — не Ртищев. Когда послом в Иран ездил, сам шах перед ним дрожал и на все требования русских согласился, — неожиданно Серо рассмеялся, — говорят, шах показал Ермолову картину — на ней изображено, как персы побеждают, а русские в страхе бегут. Ермолов серьезно спросил: здесь, наверное, бой при Асландузе изображен, ваше шахское величество?

Гайк тоже засмеялся.

— А что ответил шах?

— Сделал вид, что не понял. У Ермолова язык острый, они со светлейшим Нерсесом любят поспорить и в остроумии посостязаться, но дружны. В Тифлисе Ермолова уважают, много сделал — прямые улицы прорубил, старые дома велел снести, новые строятся, как в Европе. Поначалу роптали, когда он велел старое армянское кладбище в площадь обратить, но светлейший Нерсес его поддержал — души покойников, сказал, давно в небеса отлетели, а Бог не одобряет, когда прах умерших живым повернуться не дает. Теперь вместо кладбища площадь, — в праздники там огни светят, музыка играет, песенники поют. Приедешь посмотришь, красавиц тифлисских увидишь.

Серо мечтательно поцокал языком.

— А у тебя… есть жена, Серо? — сказав это, Гайк отчего-то смутился.

Серо ухмыльнулся.

— Мать женить хочет, каждую девушку из соседок готова сосватать, но я сказал: пока на форштадт из старого дома не переселишься, не женюсь.

— Почему на форштадт? — не понял Гайк.

— Ермолов с самого начала велел старые городские стены разрушить и жителям, у кого дома ветхие, новые себе на форштадте строить. Уже многие переселились, а мать боится — все вспоминает, как лезгины на Тифлис набеги делали. Только разве теперь Ермолов такое допустит? Он не Ртищев, всех горцев в железный кулак зажал. Когда пять лет назад волнения начались, он к их ханам послов посылать и подарками улещивать не стал — в ту же зиму Мехтулинское ханство разгромил, а позже генерал Мадатов по его приказу всю Табасарань и весь Каракайдаг покорил. Слышал о генерале Мадатове?

— Имя знакомое, — неуверенно ответил Гайк.

— Э, дорогой, что за жизнь у тебя была в монастыре? Старинные книги читаешь, а про генерала Мадатова не слышал! Знаменитый человек, армянин. Ты про Сурхай-хана, наверное, тоже не слышал?

Гайк вспыхнул, уловив оттенок снисходительной насмешки в тоне собеседника, но сдержался.

— Наверное, я еще много чего в этой жизни не слышал, — ответил он таким нарочито ровным голосом, что Серо расхохотался.

— Да ты не обижайся, — добродушно сказал он, — теперь вокруг тебя будет другая жизнь, не книги. Сурхай-хан Кази-Кумухский был первым врагом русских, воевал с ними дольше, чем я на свете живу, над самим Цициановым победы одерживал. И только армянин Мадатов сумел его одолеть, впервые ввел русские войска в ханство Кази-Кумух.

Забыв об обиде, Гайк слушал с интересом.

— Мадатов убил Сурхай-хана?

Серо отрицательно покачал головой.

— Нет. Сурхай-хан сумел бежать и теперь живет в Иране, возможно даже, ты его встретишь в Тебризе, куда он тайно приезжает к Аббас-Мирзе. Кази-Кумух же присоединен к России, во главе ханства Ермолов поставил племянника Сурхай-хана, Аслан-бека. Аслан давно жаждал захватить владения дяди и с радостью присягнул на верность русскому императора. Лакцы, кумыки и лезгины на веки-вечные признали власть России над своей страной. Но есть, конечно, такие, которые никак не успокоятся, однако Ермолов непокорные аулы огнем выжигает.

Гайк вздрогнул.

— Выжигает?

— Чтобы не разбойничали, — невозмутимо пояснил Серо, — кого на месте не прикончат, тех в назидание другим в людном месте вешают. Горские женщины именем Ермолова детей пугают.

— Возможно, — нерешительно возразил Гайк, — горцам также тяжело, как было армянам, когда захватывали их земли и унижали их веру.

Серо равнодушно пожал плечами.

— Армяне разбоем не занимались, а мусульман Ермолов уважает, не велит их веру оскорблять. У него самого кебинные жены из мусульманок.

Потрясенный Гайк не поверил.

— Да разве такое дозволяется христианину?! Правду ли тебе сказали, Серо?

С губ Серо сорвался короткий смешок.

— Да и без того всем известно. Первая жена у него была Сюйду, оставила ему сына и ушла к себе в аул. Сейчас у него Тотай, вторая. Силой отнял ее у мужа, и теперь она живет в его доме. Когда у тебя власть, все дозволяется.

— Но как может светлейший Нерсес спокойно на это смотреть? — вспыхнув до корней волос, воскликнул Гайк. — Почему, если он питает дружеские чувства к генералу, не объяснит ему, что подобное есть оскорбление Бога и веры христианской?

Приподнявшись на локте, Серо снисходительно оглядел своего юного приятеля и неожиданно озорно ухмыльнулся.

— Можешь сам спросить об этом у светлейшего архиепископа Нерсеса, тебе это приличней, чем мне — он твой родственник по крови.

— Мой… родственник? — Гайк изумленно поднял бровь. — Почему ты решил?

Серо в свою очередь удивился его вопросу.

— Разве нет? Так Гарник сказал — стражник, что прибыл со мной в свите архиепископа. Конечно, Гарник любит про все сказки сочинять, но вы с архиепископом и вправду схожи, поэтому мы поверили, — он внимательно вгляделся в лицо Гайка, и ухмылка его стала еще шире, — смотри-ка, даже бровь ты, совсем как он, поднимаешь! Давай теперь поспим, а как жара спадет, так и поедем.

Повернувшись на бок и подложив под голову шапку, Серо сразу же уснул. Гайк, слегка ошарашенный его словами, немного поворочался, припоминая всех родственников с материнской и отцовской стороны, но в конце концов последовал примеру своего спутника. Однако вскоре сон его стал беспокойным — высоко поднявшееся солнце не по-весеннему жарко нагрело воздух, и Гайку приснился пылающий аул непокорных горцев, преданный огню по приказу Ермолова.


Весеннее половодье затруднило переправу через Веди, в другое время года неглубокую и узкую. Отыскав брод, путники перебрались через бурлящий поток, и еще не успело горячее солнце высушить их мокрую одежду, как они увидели впереди дома и услышали лай собак.

В армянском селении Давалу Серо и Гайка приняли, как дорогих гостей — по одежде Гайка их сочли посланцами Эчмиадзина. Все мужчины здесь от мала до велика были вооружены, что удивило Гайка, выросшего в турецком Карсе, где иметь оружие армянину запрещалось. Широкоплечий давалинец, похлопав себя по висевшему на боку кинжалу, с гордостью пояснил:

— Курды-джалалцы каждый год с гор спускаются, из селений стада уводят. Смотрите, чтобы на лошадей ваших не позарились, как поедете, скажу молодым, чтобы проводили. Давалинцев разбойники никогда не трогают — уважают. Даже мимо Давалу боятся проходить — знают, что украденное отберем и вернем хозяевам.

Лошади в тех краях стоили баснословно дорого, и Серо с Гайком не решились пренебречь предложением гостеприимных давалинцев. Их проводили до границ Нахичеванского ханства, куда, по словам селян, разбойники не смели соваться, ибо правящая ханская династия Кенгерли поддерживала строгий порядок в своих владениях. Поблагодарив провожатых, путешественники направились к Нахичевани. Гайк, не в силах сдержать нетерпения, постоянно обгонял Серо, тот сердился:

— Куда гонишь?

— Хочу поскорей увидеть Нахичевань! Слышал ли ты, что по преданию этот город основан самим Ноем? — Гайк чуть придержал коня и повернул к своему товарищу раскрасневшееся от возбуждения лицо. — Крепость Нахичевань упоминается в трудах Мовсеса Хоренаци о Тигране Великом, а Павстос Бузанд (армянский историк) писал, что один из евреев, вывезенных Тиграном из Палестины, был врачом и соорудил в нахичеванской бане цирюльню, где излечивал абсолютно все болезни.

Серо, вспомнив рассказ родственника Аршака о нахичеванских банях с целебной минеральной водой, неожиданно испытал горячее желание попариться.

— Мой родственник Аршак в Нахичевань ездил, бани хвалил, — лицо его приняло мечтательное выражение, он даже причмокнул языком, — еще говорил, что в Нахичевани базар хороший, лавки от товара ломятся.

Вопреки ожиданиям, Нахичевань встретила их скорбной тишиной и молчанием. Встретившийся на дороге старик указал им духан, где можно было недорого перекусить, а на вопрос Серо о столь странном затишье ответил, что в городе объявлен траур по случаю смерти старого правителя Келб-Али-хана. Умер хан по возвращении из хаджа, что почиталось мусульманами, как особая милость Всевышнего. Чтобы почтить память отца, отмеченного самим Аллахом, его сын Эхсан-хан распорядился на две недели закрыть все торговые лавки, мастерские, базары и даже бани.

— Хан может две недели не пировать и не охотиться, а нам-то каково? У нас с сыном мастерская, седла делаем. Две недели не работать, товар не продавать — полное разорение, — не утерпев, в порыве отчаяния излил душу старик, но тут же опасливо оглянулся, махнул рукой и побрел дальше.

Народу на узких кривых улицах было немного, и вид у людей был невеселый — очевидно двухнедельный траур нес убыток не только недавнему собеседнику Серо и Гайка. Никто не смеялся, не разговаривал громко, в воздухе стояли заунывные причитания, откуда-то донесся детский плач, с башни мечети послышался крик муэдзина, призвавшего правоверных к молитве.

В духане Серо и Гайк заказали себе сациви с вином. Здесь было более шумно, чем на улице, сидевший поодаль от них богато одетый и важный с виду молодой купец-армянин говорил человеку со светлыми волосами и узким лицом, похожим на лисью мордочку:

— Нет, ага, на этой цене мы не сговоримся. У меня только кашанских тканей и иездской парчи на тысячу туманов, а ведь я везу еще рис, медную посуду, табак, кошениль.

— Подумай, ага Месроп, две недели тебе платить охранникам, стерегущим товар. Мулов и верблюдов нужно все это время кормить, твои люди тоже есть захотят, а за ожидание потребуют жалование им увеличить.

— Я ждать не стану, — насупившись буркнул купец Месроп, — раз в Нахичевани торговать теперь нельзя, поведу караван в Тебриз.

— В Тебризе базары ломятся, там и гилянский шелк, и из Индии товары, там тебе на кашанские ткани, и иездскую парчу цену в два если не в три раза собьют, ничего не выгадаешь. А так тысяча туманов запросто в карман ляжет, избавишься от товара и нынче же налегке домой к молодой жене. Чем плохо?

Голос светловолосого стал вкрадчив и почти отечески ласков. Молодой купец сильно покраснел, но, тем не менее, упрямо мотнул головой:

— За тысячу туманов товар не продам.

— Спрошу у хозяина, — светловолосый с улыбкой повернулся к сидевшему с ними за столом сухопарому мужчине и сказал по-французски: — Решайте, капитан Уиллок, за тысячу от не отдаст, накиньте еще пару сотен.

Не поняв смысла сказанного, Гайк растерянно оглянулся, но кроме него никто в духане французского не знал и светловолосого не понял. Пока он пытался осмыслить услышанное, сухопарый, досадливо морщась, говорил:

— Сотню. Объясните ему, месье Клюге, еще раз, что я делаю ему одолжение.

— Вряд ли он согласится на сотню, капитан, армяне народ упрямый. Нужно спешить, пока будем спорить, станет известно, что сегодня-завтра прибудет Керим-хан, и тогда траур закончится. Сами понимаете, если лавки откроются, а на базарах начнут торговать…

Капитан сдвинул брови, подумал и кинул головой:

— Хорошо, двести.

Гайк оглянулся, на своего спутника, но в это время хозяин поставил перед ними миски с горячим сациви. Оба они проголодались в дороге, и ясно было, что Серо в этот момент не до беседы незнакомцев. Гайк тоже принялся за еду, поглядывая на соседний стол, а Клюге меж тем с добродушным видом уже говорил Месропу на местном тюркском наречии:

— Уговорил хозяина, — он заговорщически подмигнул, — тысячу двести туманов согласен заплатить.

Купец все еще колебался.

— Да что он будет делать с товаром?

Светловолосый развел руками.

— Нам-то что за дело! Ты, ага Месроп, без всяких хлопот избавишься от товара и получишь свои деньги, чем плохо? Я ведь не ради себя, из уважения к твоему почтенному отцу стараюсь.

— Ну, хорошо, я…

— Нет! — закричал Гайк, отталкивая тарелку и вскакивая с места. — Не соглашайся, ага, эти двое хотят тебя надуть. Они сказали… они сказали, скоро прибудет Керим-хан, и траур закончится.

Светловолосый вскочил и, с угрожающим видом глядя на Гайка, схватился за висевший на поясе кинжал, однако Серо, ничего еще не понявший, но инстинктом почувствовавший опасность, уже был на ногах. Плечом к плечу встав рядом с Гайком, он погладил небольшую саблю, и светловолосый не решился вытащить оружие. Кроме того, слова Гайка немедленно привлекли внимание сидевших в духане людей.

— Что ты сказал, молодой ага, Керим-хан прибывает? — прохрипел, тряся головой, пожилой персиянин

— Это не я, это…

Гайк растерянно огляделся, но светловолосый и его приятель словно сквозь землю провалились. Духанщик тоже обратил взгляд в ту сторону, где они прежде сидели, и возмущенно завопил:

— Не заплатили! — он бросился к Месропу. — Ты с ними сидел, ты и заплатишь.

— Еще чего! — огрызнулся купец, еще не оправившийся от испытанного потрясения.

Духанщик пытался было поспорить, но слова его заглушил поднявшийся шум:

— Керим-хан приезжает?

— Когда?

— Расскажи, что ты знаешь о Керим-хане, молодой ага.

Все глаза были прикованы к Гайку.

— Да ничего я не знаю, — испуганно пролепетал он, — не знаю даже, кто такой Керим-хан, слышал только, что эти двое друг другу говорили. Они говорили по-французски, а я понимаю этот язык.

— Повтори, что они говорили, — густым басом потребовал огромный детина в одежде мастерового.

Гайк дважды почти дословно пересказал подслушанную им беседу, и еще раз попытался объяснить, что ему во всем этом абсолютно ничего не понятно. Ясно стало только, что почтенного агу — кивок в сторону купца Месропа — хотят бессовестно обмануть, поэтому он и вмешался. Наконец окружающие оставили его в покое. Месроп, спросив разрешения, подсел к Серо и Гайку.

— Скажите, уважаемые, кого мне благодарить за избавление от обманщиков? Хозяин, принеси вина, это мои гости, я угощаю! — крикнул он духанщику.

— Достопочтенный ага, — степенно проговорил Серо, — мы в Нахичевани чужие, сегодня приехали и сегодня уезжаем. Меня зовут Серо Кичикян, я из Тифлиса, не раз бывал в боях. Это Гайк, ученик школы Святого Эчмиадзина. А теперь скажи, кого мы должны благодарить за угощение.

Хозяин поставил перед ними кувшин с вином. Месроп опорожнил свою чашу, плеснул еще.

— Меня зовут Месроп Хачикян, семья моя веками проживала в Джульфе и считалась одной из самых знатных. Двести с лишним лет назад мой предок Хачик принимал у себя в доме самого шаха Аббаса, посетившего наш город.

— Я читал об этом! — воскликнул Гайк, придя в восторг от того, что встретился с человеком, каким-то образом причастным к событиям, описанным историком Аракелом Даврижеци. — Шах тогда получил от джульфинцев множество дорогих подарков и золота, но воспылал завистью к их богатству. Уйдя из города, он велел своим военачальникам переселить всех жителей Джульфы в Исфахан, а дома их сжечь. По повелению шаха Тахмасп-Кули-бек явился в Джульфу и пригрозил жителям предать их жестокой и мучительной смерти, если они в течение трех дней не покинут город и не двинутся в страну персов. Расскажи, ага Месроп, что же произошло с твоей семьей?

— Я вижу, ты очень ученый, молодой ага, — с уважением проговорил купец, — моя семья, как и остальные армяне, покинула Джульфу. В память о покинутой родине изгнанники построили близ Исфахана город Новую Джульфу, и там мои предки вновь сумели разбогатеть. Они торговали с Индией и Китаем, но сорок лет назад, когда расширилась торговля с Тифлисом и Астраханью, мой прадед послал своего сына, моего деда, в некогда разоренную шахом Джульфу и велел ему там обосноваться. Нелегко на первых порах пришлось моему деду — прошло больше ста лет, но город все еще был пустынен, на месте сожженных домов лежал пепел.

Купец тяжело вздохнул. Взволнованный Гайк процитировал Даврижеци:

— «Священники взяли ключи от церкви, называемой Верхний Катан, и, когда вышли за городские ворота, остановились перед церковью, во имя Богородицы выстроенной. Множество христиан, которые тоже принесли ключи от домов своих, подойдя, примкнули к священникам, и все вместе подняли горестный крик, и с сердцем, разрывающимся на части, и глазами, полными слез, стенали, и плакали, и громко взывали к Богородице, и говорили: „О святая Богородица, тебе вверяем мы ключи от святой церкви и домов наших; верни, нас из чужбины, куда угоняют нас“. И, молвив это, бросили ключи в реку. Так плакали они и причитали много часов подряд, а потом пустились снова в путь»

Лицо Гайка сияло, и даже Серо, до сих пор с некоторым превосходством смотревший на «книжного червя», ощутил к нему уважение. Месроп кивнул:

— Ты прав, молодой ученый ага! Правду говорят, что в Святом Эчмиадзине учат мудрости. Деда помню, он умер, когда мне было десять. Рассказывал, что в Новой Джульфе есть предание о брошенных в воду ключах, за которыми должны вернуться. Только почти никто не вернулся, всего несколько армянских семей жили в Джульфе, когда туда приехал мой дед. Нахичеванский хан, узнав, с какой целью он приехал, обрадовался, обещал покровительство и дал торговые привилегии на пять лет. Все правители встречают армян приветливо, ибо никто не может наладить торговлю, как они. Дед мой построил большой дом, женился. Мой отец и я родились уже в Джульфе, но семья наша постоянно поддерживает связь с родными из Новой Джульфы. После смерти деда вся торговля с Ереванским ханством и Россией идет через нас. Недавно и я женился.

В этом месте своего рассказа Месроп, сбившись, неожиданно покраснел, и видно стало, что он еще очень молод — не старше Серо, может быть даже моложе. Гайк из вежливости сделал вид, что не замечает его смущения, а Серо преувеличенно торжественно проговорил:

— Прими наши поздравления, ага Месроп, пусть Бог пошлет тебе счастье. Надеюсь, твоя молодая жена теперь в добром здравии?

Месроп смутился еще больше.

— Да… Спасибо… да… ну… Теперь, когда я женат, отец решил, что пора мне самостоятельно водить караваны. Послал меня с товаром в Нахичевань. Не в Ереван и не в Тифлис, всего лишь в Нахичевань, — в голосе его прозвучало отчаяние, — а я… я едва не позволил проходимцам обманом завлечь меня в сети. Если бы не ученый молодой ага….

Купец виновато посмотрел на Гайка, и тот сочувственно улыбнулся:

— Ты не мог знать, ага, что замышляют эти люди, да и кто бы подозревал, что такая подлость возможна?

Серо скептически хмыкнул и покачал головой.

— Не слушай моего друга, ага Месроп, он еще слишком юн. Любая подлость возможна. Купец должен быть осторожен всегда и везде, потому что везет дорогой товар. А теперь расскажи нам, кто такой Керим-хан, почему его имя вызвало такое волнение.

— Керим-хан, — начал купец, — как и покойный Келб-Али-хан из рода Кенгерли и прежде правил в Нахичевани.

Из рассказа Месропа Серо и Гайк узнали, что ханы Келб-Али и Керим издавна враждовали, а за последние пятнадцать лет власть в Нахичеванском ханстве дважды переходила от одного к другому. Однако оба они покровительствовали торговле, поэтому отцу Месропа в сущности было безразлично, кто занимает ханский дворец. Лет за семь или восемь до описываемых событий Келб-Али-хан по повелению шахзаде Аббас-Мирзы в очередной раз сменил Керим-хана и с тех пор находился у власти. Однако годы шли, и Нахичеванский хан, чувствуя, что стареет, решил заключить мир со своим противником. Он предложил Керим-хану сочетать браком их детей — своего сына Эхсана с дочерью Керим-хана Батыр-Нисан-бегум.

Керим-хан берег дочь, как зеницу ока, ибо других детей не имел. Тем не менее, пришла пора выдавать ее замуж, а лучшего мужа, чем Эхсан, вряд ли можно было найти — во время войны с османами юноша проявил немалую отвагу, за что шахзаде Аббас-Мирза, осыпал его милостями, присвоил звание серхенга (полковника) и удостоил титула «хан». Ради столь выгодного брака для дочери Керим пошел на мировую, однако в брачном контракте оговорено было, что Батыр-Нисан станет единственной женой Эхсана, и сыновья ее в правах наследования будут стоять прежде других сыновей, рожденных от наложниц.

После этого ничто уже не нарушало мир и покой в Нахичевани, а когда старый Келб-Али-хан отправился совершать хадж, он передал дела ханства в руки своего сына Эхсана. Однако отважный воин оказался беспечным и легкомысленным правителем. Чтобы покрыть свое расточительство, он увеличил налоги, купечество и ремесленники терпели большие убытки. С надеждой ожидали возвращения Келб-Али-хана, но тот умер, и Эхсан, согласно завещанию отца, объявил себя правителем. И тут же наложил на жителей новое бремя — тягостный для ханства двухнедельный траур. Конечно, сын должен чтить память отца, но не разорять же город!

Вслух высказать неодобрения никто, конечно, не смел, но шли слухи, что и шахзаде Аббас-Мирза недоволен, ибо поступления в казну от Нахичевани существенно уменьшились. Говорили даже, что шахзаде желает сместить Эхсан-хана и передать власть его тестю Керим-хану. И теперь, благодаря Гайку, стало известно, что слухи верны.

— Кто знает, — глубокомысленно заметил Серо, — захочет ли молодой хан уступить место тестю, и не разгорится ли междоусобица.

— Если Керим-хан привезет фирман от шахзаде, Эхсан не посмеет противиться, к тому же, близкое родство не позволит ему выступить против тестя. Керим-хан тоже не захочет ссориться с мужем любимой дочери, возможно, пообещает Эхсану в будущем вернуть ему власть или с согласия шахзаде назвать его сыновей своими наследниками, ведь род Кенгерли испокон веков владел Нахичеванью.

— Если Керим-хан не лишен разума, то именно так он и поступит, — согласился Серо.

Опасливо оглянувшись, Месроп понизил голос:

— Если, конечно, ничто не нарушит согласия между тестем и зятем. Ходит слух, будто не все ладно между супругами. Уже третий год Батыр-Нисан замужем, но до сих пор не понесла дитя. Говорят, Эхсан-хан не посещает ложе супруги, а проводит все ночи с наложницей Зухрой, от которой у него есть сын. Дня не может прожить без этой красавицы, даже на охоту берет ее с собой.

Серо лукаво ухмыльнулся.

— Выходит, молодая ханша настолько страшна, что хан не решается к ней приблизиться?

Месроп покачал головой.

— Нет, моя жена и ее сестра воспитывались вместе с Батыр-Нисан, уверяют, что она хороша собой и приветлива.

— Может, красивая наложница заколдовала хана, такое бывает. У нас в Тифлисе колдунья Хварамзе живет, к ней даже княгини ходят — чтобы отвар для мужа дала от любовницы отвратить, — ухмыльнулся Серо, — еще купцы к ней ходят — она на успех в торговом деле заговор знает. Ты, ага Месроп, непременно сходи к ней, если в Тифлис наведаешься, она над Курой в Авлабари живет, ее каждый знает.

Гайк неодобрительно взглянул на приятеля, не без основания подозревая, что тот подшучивает над купцом. Во взгляде Серо действительно прыгали озорные искорки, и купец Месроп смутился.

— От собственной глупости никакой заговор не спасет, — отвернувшись, виновато пробурчал он.

Задумчиво глядя на него, Серо размышлял вслух:

— Узнали о приезде Керим-хана, решили дешево скупить товар, а через день, когда базары начнут работать, продать с выгодой. Это понятно. Только как и откуда они могли узнать? — он повернулся к товарищу. — Вспомни, Гайк, постарайся, они называли друг друга по именам?

Гайк шлепнул себя по лбу:

— Как я забыл! Того, что с лисиным лицом, его приятель звал «месье Клюге», а Клюге обращался к нему «капитан Уиллок».

— Капитан Уиллок, конечно! — Серо стукнул кулаком по столу. — В Тифлисе его считали английским шпионом. Был даже приказ о его аресте — за то, что подбивал солдат оставить службу и бежать в Иран к Самсон-хану. Но Уиллок вместе с дезертирами сумел скрыться.

Похоже, имя Самсон-хана Месропу было знакомо, потому что он кивнул, соглашаясь с Серо. Сам Гайк ни о дезертирах, ни о Самсон-хане никогда не слышал, но при купце расспрашивать не стал, лишь осторожно заметил:

— Действительно, Уиллок — английское имя.

Месроп с досадой нахмурился.

— Этот человек связан с Ост-Индской компанией, — сказал он, — как я сразу не понял! Они готовы на все, чтобы помешать нашей торговле и завалить Восток английскими товарами, и везде имеют глаза и уши, потому что шахзаде Аббас-Мирза к ним благоволит. Отец предупреждал меня соблюдать осторожность, а я….

— Не огорчайся, ага Месроп, все обошлось, — Серо поднялся, расправил плечи и с сожалением бросил взгляд на кувшин с недопитым вином, — благодарим за угощение, а теперь нам пора, иначе мы до вечера не доберемся до Джульфы.

Гайк последовал его примеру, Месроп тоже встал.

— Я провожу вас до границ города. Если вы собираетесь заночевать в Джульфе, прошу вас оказать мне честь и остановиться в нашем доме. Напишу короткую записку отцу, он будет счастлив вас принять и… у меня к вам просьба, — купец смущенно запнулся, — расскажите ему о том, что здесь произошло, не хочу доверять бумаге.

В городе еще царил траур. Миновав высокую башню и ворота с высокими колоннами, возведенные самим Тамерланом, они вскоре доехали до мечети. Здесь Серо и Гайк, придержали коней, поскольку внимание их привлек сидевший на ступенях дряхлый старик в чалме с длинной бородой. Он раскачивался из стороны в сторону и монотонным голосом рассказывал толпившимся вокруг него людям:

— Велик Аллах, и милостью своей оделяет лишь достойных! И разве не достоин был великодушный Келб-Али-хан великой милости?

Окружающие дружно закивали головами:

— Бисмиллах! Трижды достоин, отец!

— Вспомните, — говорил старик, — когда войска грозного шаха Ага-Магомет-хана заняли Нахичевань, наш благородный правитель Келб-Али-хан добровольно прибыл к шаху и отдал себя в его руки, чтобы спасти наш город.

Поскольку со времени нашествия на Нахичевань Ага-Магомет-хана прошло более четверти века, воспоминания об этом сохранились в памяти лишь у немногих слушателей, но, тем не менее, все хором подтвердили слова старика:

— Во славу Аллаха, отец, отдал!

— Велик Аллах! Грозный Ага-Магомет-хан велел выколоть глаза мужественному Келб-Али-хану. На грудь его положили тяжелую доску, и пять сарбазов уселись на нее, а когда глаза хана полезли из орбит, палач вырвал их особым инструментом.

Гайк побледнел. Ему хотелось поскорее отъехать подальше, он покосился на своих спутников, но их описание процедуры ослепления хана, похоже, ничуть не напугало. Лицо Серо выражало живой интерес, хотя у Месропа был несколько скучающий вид — по повелению Эхсан-хана в дни траура о подвигах его покойного отца должны были повествовать у каждой мечети. Толпившиеся вокруг старика люди наверняка, как и Месроп, не впервые внимали рассказчику, тем не менее, они сочли своим долгом выразить отношение к услышанному легким завыванием:

— Аллах, Аллах!

— Но и лишенный глаз, Келб-Али-хан сумел покрыть себя славой в боях в Ереване и у Мигри. Не раз враги хана бросали его в тюрьму и пытались убить, но каждый раз Аллах помогал ему спастись. Чтобы защитить народ Нахичевани от разорения, разве не жил наш хан в бедности, отдавая шаху свои доходы, полученные городом от торговли пшеницей и соли с Кульпинского промысла?

— Аллах видит, отец, отдавал!

Резкий крик прервал причитания старика.

— С дороги!

Толпа раздалась, пропустив отряд вооруженных всадников. Впереди отряда ехал пожилой хан в богатых одеждах, рядом с ним на великолепном коне изящно гарцевал красивый армянин.

— Керим-хан, — не скрывая радости, Месроп кивнул в сторону старика, — а армянин, что рядом с ним, Асри Баиндурян, секретарь и доверенное лицо Аббас-Мирзы. Если он сопровождает Керим-хана, значит, везет фирман. Как только Керим возьмет власть в свои руки, он отменит двухнедельный траур — даже по святым шейхам не стоит скорбеть более трех дней, если это во вред государству. Не будь тебя, молодой ученый ага, я сейчас проклинал бы себя за совершенную глупость!

На прощание он крепко обнял Гайка, стиснул руку Серо и вручил им записку к отцу, в которой просил принять своих новых друзей, как самых дорогих гостей и выслушать их рассказ.


Внешне Месроп походил на своего отца, хотя Левон Хачикян был дородней, держался более величественно и движения имел менее порывистые. Он прочел короткое послание сына, но, как велят обычаи восточного гостеприимства, не стал задавать никаких вопросов, пока гости не умылись и не насытились. Чувствовалось, что двум младшим сыновьям Хачикянов, Гагику и Ишхану, не терпится узнать новости о брате, но под грозным взглядом отца они вели себя тише воды ниже травы. Жена Месропа Цахик и его сестры — маленькая Айкун и гостившая у родителей замужняя Назени — помогали служанкам накрывать на стол, беспрекословно подчиняясь матери. Госпожа Воскеат командовала своим маленьким королевством не словами, а кивками, взглядами и движениями рук. Глядя на нее Гайк неожиданно вспомнил мать и то время, когда старшие сестры еще жили в семье. Мать! Сердце его пронзила острая боль — почему? Почему мама Анаит всегда смотрела на него таким взглядом, словно он в чем-то виноват?

Служанки принесли им воды для умывания и полотенца из тонкой расшитой ткани. Госпожа Воскеат, ласково улыбаясь им, вежливо говорила:

— Прошу к столу, дорогие гости.

В голосе ее, как и во взглядах мальчишек, чуткое ухо Гайка улавливало с трудом сдерживаемое желание поскорей узнать новости о сыне. Юная Цахик тоже время от времени вскидывала длинные ресницы, нетерпеливо глядя в сторону гостей. Острый взгляд Серо отметил, что жена Месропа красива, а тоненькая фигурка ее уже слегка округлилась.

«Недаром, — весело подумал он, — купец каждый раз становится краснее вареного рака, когда говорит о жене»

После того, как Гайк с Серо насытились, Левон пригласил их к себе в кабинет. Госпожа Воскеат, отдав распоряжение дочерям и слугам, вошла следом — ясно было, что в доме Хачикянов между хозяином и хозяйкой нет секретов. Серо, как старший, сам поведал о том, что Месроп не решился доверить бумаге. Увлекшись и разгорячившись, он начал жестикулировать, изредка обращался за подтверждением к Гайку, и тот равнодушно кивал, но сам вступал в разговор редко. Госпожа Воскеат изумленно посмотрела на мужа:

— Уиллок? Вильям Уиллок?

Левон отрицательно покачал головой:

— Скорее, один из его братьев, Генри или Джордж. Нет разницы, все они издавна пытаются нам вредить. Одно хорошо, теперь Месроп научится отличать врага от друга. Так Керим-хан в Нахичевани? Радостно это слышать, у меня с ним добрые отношения. Покойный Келб-Али-хан тоже неплохо ко мне относился, но его сын Эхсан порою ведет себя неразумно, хотя он добрый юноша.

— Не очень добрый, судя по тому, как ведет себя с женой, — начала было госпожа Воскеат, но муж остановил ее взглядом.

— Это семейные дела, видите ли, — заскрипев стулом, купец повернулся к гостям всем своим массивным корпусом, — жена Эхсан-хана, Батыр-Нисан-бегум, и моя невестка Цахик дружны с детства, обе получили в Тебризе то, что называют европейским воспитанием. Они изредка переписываются, и Батыр-Нисан постоянно жалуется на мужа. Но какая жена будет всегда довольна мужем? Моя жена тоже находит за что меня укорить.

Он засмеялся, а госпожа Воскеат недовольно поморщилась.

— Я тоже всегда хотела, чтобы наши дочери получили европейское образование, но ты считал это лишней тратой денег.

— И правильно. Видит Бог, я немало заплатил покойному тер Аваку, чтобы научил наших сыновей читать по-армянски и на фарси, зачем еще тратить деньги и давать девочкам европейское образование? Это не поможет им стать хорошими женами и матерями, да и кто из европейцев приедет в нашу глушь их учить? — он с интересом посмотрел на Гайка. — Скажи, молодой ага, долго ли ты в Эчмиадзине учил французский язык?

Гайк вспомнил, что на нем все еще монастырская одежда послушника.

— В Эчмиадзине я изучал другие науки, ага, французскому меня учили мои родители. Отец сам обучался в Европе, а мать родом из Смирны, у нее в семье все говорили по-французски и по-гречески.

— Уж не из благородного ли ты рода арцахских меликов, молодой ага? — воскликнула Воскеат.

— Нет, госпожа, — с достоинством отвечал Гайк, — мои предки служили церкви, мой отец имеет приход в Карсе.

Левон Хачикян снисходительно усмехнулся — при всей рассудительности его жены Воскеат, знатные фамилии и европейское воспитание были ее слабостью. Именно поэтому она и поддержала Месропа, который во время одной из поездок в Тебриз без памяти влюбился в Цахик из рода гюлистанского мелика Беглара. Сам Левон вначале имел другие планы — хотел женить сына на дочери богатого купца из Новой Джульфы, для его торговых дел это было бы полезно, но Воскеат пришла в восторг от выбора сына. Покойный Сам-бек, отец Цахик, приехал в Иран, поссорившись со своей семьей, и на службе у шахзаде Аббас-Мирзы сколотил себе недурное состояние, поэтому приданое за девушкой дали неплохое, хотя намного меньше того, что собирался выделить своей дочери купец из Джульфы. Однако Левон не жалел — Цахик оказалась хорошей девочкой, послушной и, главное, сделала Месропа счастливым.

— Наша невестка Цахик — внучка самого гюлистанского мелика Беглара, — не удержавшись, похвастала Воскеат.

Левон поморщился.

— Род Хачикянов тоже насчитывает несколько столетий, — сурово напомнил он жене и вновь повернулся к Гайку, — а ты, молодой ага, тоже готовишь себя в священнослужители?

Вспомнив, какую роль должен играть, Гайк слегка покраснел.

— Нет, ага, прежде готовил, но теперь меня больше прельщает мирская жизнь. Доберусь до Тебриза и поступлю на службу к шахзаде Аббас-Мирзе.

Госпожа Воскеат в ужасе всплеснула руками.

— Бог да спасет тебя, молодой ага! Отказаться от службы Всевышнему, чтобы служить мусульманскому принцу!

— Аббас-Мирза добр и благороден, — поспешно вмешался ее муж, — он прекрасно относится к армянам, в его правление в церквях Тебриза по праздникам звонят колокола. Говорят, шахзаде сам иногда посещает службы.

— Все равно! — не желала успокоиться госпожа Воскеат. — Что сказали твои родители, узнав о твоем решении, молодой ага? Дали ли они свое благословение?

— Я… еще не успел сообщить им об этом, госпожа, решение пришло внезапно.

— Внезапно! Мой сын Месроп тоже рвался воевать, пока не женился, но мы с его отцом не дали благословения, и он подчинился нашей воле. Как же ты, ага, мог…

Ее прервало покашливание мужа, испугавшегося, что жена, увлекшись поучениями, перейдет границы приличий и нарушит законы гостеприимства.

— Гм, молодость, что поделаешь, — сказал он тоном, ясно показывающим Воскеат, что разговор на эту тему закончен, — надеюсь, наши гости проведут завтрашний день под нашим кровом.

— Доставьте нам такую радость, — немедленно поддержала его жена.

Гайк и Серо переглянулись.

— Мы от души благодарны, ага Левон, госпожа Воскеат, — ответил Серо, — но хотим выехать на заре, чтобы прибыть в Тебриз засветло — говорят, с темнотой возле Маранда появляются разбойничьи шайки курдов.

— Днем теперь уже сильно печет, лучше к ночи ехать, — возразил купец, — погостите день у нас, вечером поедете вместе с караваном Арама Туманяна, у него хорошая охрана, ни один курд близко не подойдет. Арам вчера привел караван из Тифлиса, завтра мы закончим дела, и он отбудет в Тебриз. И невестка Цахик обрадуется — завтра за день успеет письмо родным в Тебриз написать, отвезете. Ее брат Хачатур состоит на службе у шахзаде Аббас-Мирзы, может, даст вам полезный совет.


Купец Туманян, высокий мужчина лет пятидесяти, немедленно распознал в Серо земляка, велел ему ехать рядом с собой, расспрашивал — где живет в Тифлисе, куда едет. На последнее Серо отвечал:

— Хочу к Самсон-хану податься, батоно (господин, груз.).

— У Ермолова в армии тоже можешь служить, почему так далеко едешь, мать оставляешь? Будешь скучать по Тифлису, лучше нашего города нет, разве базар в Тебризе с нашим сравнить?

— Надоело даром за русских кровь проливать, батоно. Я с Котляревским при Асландузе был, под Ленкоранью ранили — ни награды, ни чина. А у Аббас-Мирзы, говорят, кто хорошо воюет, может серхенгом стать или даже серотипом (генерал-майор).

Слова эти явно понравились Туманяну, потому что он, окинув одобрительным взглядом крепкую фигуру Серо и висевшую у него на боку саблю, начал уговаривать:

— В Тифлисе армяне хорошо живут, зачем уезжать? Пусть русские солдаты к Самсону бегут, они от рождения под ярмом ходят, а тебе зачем? Хочешь мне служить? Поставлю караваны сопровождать, платить буду хорошо.

— Нет, батоно, — Серо отрицательно качнул головой, — я уже решил.

— Ну, смотри. Передумаешь — приходи. Знаешь, как меня в Тифлисе найти.

— Спасибо, батоно, — вежливо поблагодарил Серо.

Купец отпустил его и подозвал одного из факельщиков — приказал притушить факелы, потому что полная луна поднялась над горизонтом и ярко освещала дорогу. Гайк, ехавший неподалеку от своего приятеля и слышавший его разговор с Туманяном, спросил:

— Кто такой Самсон-хан? Уже третий раз слышу это имя.

— Русский дезертир. Лет двадцать назад бежал из России, теперь служит Аббас-Мирзе. Собрал полк из дезертиров, в прошлом году они турок хорошо побили. В Иране живут хорошо, Аббас-Мирза им лучшие земли вокруг Тебриза дает, хорошее жалование платит. Помнишь Уиллока в Нахичевани? Его все знают, он постоянно разъезжает по границе и уговаривает русских солдат бежать из армии к Самсон-хану. Сам по-русски не говорит, но с ним обязательно кто-нибудь из дезертиров. Ловок, ни разу не попался. Если пытаются задержать, предъявляет документы служащего Ост-Индской компании, поднимает крик и требует встречи с английским послом. Никто не хочет с ним связываться, выпроваживают из русских владений, и все.

— Но для чего ему это? — удивился Гайк.

Его спутник пожал плечами.

— Не знаю. Года три назад русский посланник Грибоедов был в Иране, уговорил часть дезертиров вернуться, привел их в Тифлис. Я говорил с одним, когда они только пришли — грязный был, измученный. Сказал, будто англичане в Тебризе все делали, чтобы дезертиры не ушли с Грибоедовым в Россию, уговаривали остаться. Многие остались, а эти, кто ушел, потом себя проклинали, дураками звали.

— Почему?

— Грибоедов обещал им прощение, а их высекли и отправили в ссылку. Больше, наверное, никто из дезертиров в Россию не вернется.

— Если так, то правильно, что русские бегут, — возмущенно вскричал Гайк, — как можно жить в стране, где нельзя верить слову? Почему светлейший Нерсес так тяготеет к русским? Мне они все меньше нравятся — лживы, жестоки и неблагодарны.

Серо покачал головой.

— Кто в наше время не жесток и не лжив? Персы? Турки? Русские хотя бы единоверцы, христиане.

— А почему англичан так тревожила судьба дезертиров?

— Англичане всегда рады навредить России.

— Но ведь Россия и Англия сейчас не воюют, — удивился Гайк.

— Я слышал, как светлейший Нерсес диктовал немому Корьюну письмо, только не все понял, — Серо наморщил лоб, — Нерсес говорил, что у англичан с русскими постоянно идет война за место на базаре.

Этого Гайк тоже не понял.

— А кто такой немой Корьюн? — спросил он.

— Секретарь архиепископа. Не может говорить — турки ему язык вырвали. Если что у него спрашиваешь, пишет ответ на бумаге. Я с ним редко разговариваю — он за минуту целый лист испишет, а я много читать не люблю, — Серо звучно захохотал.

Глава третья. В Тебризе

В предместье Тебриза караван Туманяна въехал затемно, еще до открытия городских ворот. Здесь уже расположились в ожидании еще два каравана, и, когда ворота распахнулись, узкие кривые улочки города наполнились громким верблюжьим криком. Люди, спавшие на крышах приземистых домов, просыпались, поднимали головы. Неожиданно Серо, ехавший рядом с Гайком, потянул его за рукав.

— Здесь мы с тобой расстанемся, друг, — сказал он.

Гайк испуганно вскинул глаза.

— Почему?

— Так нужно. Теперь каждый из нас пойдет своим путем. Когда бы ты меня ни встретил, не показывай виду, что мы знакомы и ничему не удивляйся. Мой последний совет тебе: продай коня, купи себе другую одежду и отыщи дом родственников молодой госпожи Цахик — отдай им ее письмо. Что делать дальше, решай сам. Да, и еще: коня дешевле, чем за пятьдесят туманов не продавай, лошади сейчас дороги. Прощай.

— Прощай, — дрогнувшим голосом ответил Гайк.

Пятьдесят туманов в то время были большими деньгами. В 1823 году один туман равнялся десяти тысячам динаров или двадцати серебряным русским рублям. Гайк снял себе комнату на постоялом дворе у разрушенной многочисленными землетрясениями Голубой мечети и заплатил изумленному хозяину за месяц вперед. После этого он отправился в духан и сытно поел, а потом, совершенно очумев от привалившего богатства, купил на базаре нарядный костюм европейского покроя. Теперь встречные прохожие не толкали его с пренебрежением, а уличный торговец принял за грузинского князя и долго бежал следом, уговаривая купить кольцо с фальшивым изумрудом:

— Молодой красивый ага с этим кольцом будет настоящий шахзаде!

Дом брата Цахик находился недалеко от ворот Таджиль. Дряхлый слуга, открывший дверь, характерным для плохо видящих движением закинул голову и, щурясь, разглядывал Гайка.

— Ага Хачатура нет дома, — проскрипел он в ответ на робкое приветствие юноши и просьбу проводить его к хозяевам, — дома только ханум Эрикназ.

— Бабкен, почему ты держишь гостя у порога? — послышался женский голос.

Спускавшаяся с лестницы молодая женщина лет семнадцати-восемнадцати была так красива, что Гайк на миг онемел и даже забыл, что следует поклониться. Старый Бабкен поспешно отступил и широко распахнул перед гостем дверь.

— Заходи, ага.

Женщина с улыбкой ответила на запоздалый поклон Гайка. На ней было простое темное платье, которое удивительно ей шло. Впрочем, ее красота затмила бы самый роскошный наряд.

— Брата нет дома, ага, могу ли я чем-нибудь тебе помочь?

— Я… прости, госпожа, — он все же сумел взять себя в руки, — мое имя Гайк, я только что прибыл из Джульфы и привез письмо от госпожи Цахик.

— От сестры! — просияв, воскликнула она. — О, заходи же, ага, заходи поскорее! Сатэ, у нас гость!

— Благодарю, я…

Однако Эрикназ, не слушая возражений, провела Гайка в изысканно убранную гостиную и лишь здесь, опустившись в кресло, он наконец перевел дух. Эрикназ извинилась и, торопливо надорвав конверт, пробежала глазами строки письма. Служанка Сатэ была не моложе, чем открывший Гайку Бабкен, но гораздо шустрее. Она принесла чай, но осталась стоять, с тревогой глядя на молодую госпожу.

Пока Эрикназ читала, Гайк огляделся, и внимание его привлекли висевшие на стене портреты — юноши лет двадцати, мужчины с хмурым лицом, печальной молодой женщины, веселой молоденькой девушки, в которой он узнал Цахик. Были здесь также портреты Сатэ и Бабкена. Ему захотелось подойти и разглядеть их поближе, но стало неловко. Эрикназ подняла голову и, встретившись с ним глазами, улыбнулась, потом перевела взгляд на старую служанку.

— Все хорошо, Сатэ, наша Цахик здорова, чувствует себя хорошо.

Старуха перекрестилась и прижала руку к груди.

— Слава Богу, — прошепелявила она и, шаркая ногами, удалилась.

— Мы всегда так тревожимся о нашей девочке, — оживленно говорила Эрикназ, разливая чай, — она самая младшая и так далеко от нас! Ты видел ее, ага, как она выглядит?

— Госпожа Цахик в добром здравии, насколько я могу судить, — пробормотал Гайк.

— Цахик пишет, — она вновь скользнула взглядом по строкам письма, — что твое знание французского позволило оказать большую услугу ее мужу.

Гайк смутился.

— Не стоит об этом вспоминать, госпожа.

Эрикназ смотрела на него с интересом. Она слегка наклонила голову, на губах ее мелькнула улыбка, и неожиданно она перешла на французский:

— Еще сестра пишет, месье Гайк, что вы желали бы поступить на службу к шахзаде. Цахик просит, чтобы наш брат Хачатур оказал вам покровительство.

Гайк не знал, как и в каких выражениях Цахик изложила свою просьбу, но ему меньше всего хотелось выглядеть в глазах прекрасной Эрикназ смиренным просителем.

— В этом нет необходимости, — с легкой ноткой высокомерия в голосе произнес он, — думаю, мадам Цахик и ее семья просто хотели выразить благодарность за мелкую услугу, которая мне ничего не стоила. Однако я пришел сюда, всего лишь желая порадовать вас известиями о сестре и передать ее письмо, а не просить об услуге.

В глазах Эрикназ мелькнули веселые искорки.

— Разумеется, месье Гайк, разумеется, я это сразу поняла. Тем более, что мой брат Хачатур по складу своего характера вряд ли способен кому-либо оказать покровительство. Однако, не могли бы вы оказать услугу и мне?

Гайк уже собирался вежливо попрощаться с очаровательной хозяйкой (хотя ему совершенно не хотелось этого делать!) и даже слегка приподнялся, но, услышав ее слова, вновь опустился на сидение и уселся попрочнее.

— Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, мадемуазель.

Почему-то он был уверен, что она не замужем. Губы Эрикназ дрогнули, но она не стала его поправлять.

— Меня пригласили на чай к мадам Монтис, но брат Хачатур прислал записку, что важное дело не позволит ему меня проводить. Не могли бы вы, месье, оказать мне такую услугу? Монтисы живут недалеко, всего в двух кварталах от нашего дома.

— Я…

В великой растерянности, Гайк пролепетал нечто невнятное. Мелькнула мысль, что, будь на нем одежда ученика духовной школы, красавица Эрикназ вряд ли обратилась бы к нему с подобной просьбой. Однако Эрикназ приняла его лепет за изъявление согласия — или притворилась, что приняла? Она поблагодарила его, попросила подождать.

За время ее отсутствия Гайк подошел поближе к висевшим на стене картинам, чтобы внимательней их разглядеть. Даже человеку, мало разбирающемуся в живописи, было понятно, что художник наделен талантом. Старый Бабкен на портрете, потупившись, разглядывал что-то у себя в руках, Сатэ мела комнату, но особенно понравилось Гайку лицо Цахик с нежной улыбкой на губах и взглядом, светящимся счастьем. Разглядывая портрет, он не слышал, как вошла Эрикназ.

— Цахик перед замужеством, — пояснила она, — с тех пор я ее не видела. Она сильно изменилась?

Подумав, Гайк покачал головой.

— Пожалуй, нет, может, еще больше похорошела. Но почему я не вижу здесь вашего портрета, мадемуазель Эрикназ?

Эрикназ рассмеялась.

— Не люблю писать саму себя, только и всего.

Гайк ахнул.

— Неужели… неужели вы сами все это написали?

— Мне всегда нравилось рисовать. Конечно, я не настоящая художница, моя наставница мадам де ла Маринер в детстве дала мне несколько уроков, но она тоже не была художницей, — по лицу ее пробежала тень грусти.

— Это все ваши родные?

— Цахик, вы узнали, а это мой брат Хачатур, — тонкая рука коснулась портрета юноши, — отца и мать я писала по памяти. Мама умерла, когда мне было восемь лет, отца я тоже написала после его смерти. Моего мужа здесь нет — давно собиралась написать его портрет, но все не могла собраться с силами, а теперь, наверное, уже поздно.

— Мужа? — горло его неожиданно сдавило — почему он решил, что она не замужем? Ведь она старше Цахик.

— Мой муж погиб при осаде Вана, — печально пояснила она, — и теперь я вдруг осознала, что черты его постепенно уходят из моей памяти. Вряд ли смогу его изобразить.

Внезапно Гайк заметил, что Эрикназ переоделась в изящное платье европейского покроя, а встретила она его…. Господи, на ней же был вдовий наряд! Эрикназ — вдова?! Ему стало не по себе.

— Простите меня, мадам, — пробормотал он.

Темные с поволокой глаза Эрикназ светились тихой грустью, но в них не было боли отчаяния.

— В память о муже я ношу вдовий траур, но лишь дома, прошло уже больше года, — она сменила тему, — скажите, месье Гайк, какой фамилией мне представить вам Монтисам? Ибо в европейском обществе вместе с именем принято называть фамилию.

Гайк задумался.

— Теперь вспоминаю, что мой отец, когда учился в Европе, называл себя Багдасар Тер-Микаэлян, потому что к отцу его, моему деду, обращались «тер Микаэл», он был священником.

Улыбнувшись, Эрикназ перешла на армянский:

— Значит, ты Гайк Тер-Микаэлян, — она улыбнулась чуть смущенно, — а моим предком был мелик Беглар. В России его дети и внуки называют себя на русский манер — Бегларовы или Мелик-Бегларовы. В Иране мой отец принял фамилию Мелик-Бегларян. Мой брат тоже называет себя этой фамилией. Моего мужа звали Акоп Давоян, а я Эрикназ Давоян.

Гайк слушал с интересом, хотя упоминание Эрикназ о муже в очередной раз вызвало неприятное чувство, которое он постарался подавить. Да, у этой прелестной женщины был муж, они любили друг друга, и какое ему, Гайку, до этого дело? Слегка приподняв изломившуюся бровь, он с нарочитым оживлением сказал:

— Ты права, госпожа, я прочел немало европейских книг и прекрасно знаю, что в Европе пользуются родовыми именами. Да и среди армян люди часто добавляют к своему имени фамилию. Просто раньше я об этом не задумывался — дома в Карсе и в Эчмиадзине меня знали, как Гайка, сына священника Багдасара. Теперь же вспоминаю: когда отец занимался со мной историей, он однажды рассказал, что появление армянских фамилий ненамного отличается от появления европейских. Прежде фамилии имели лишь знатные роды. Мамиконян, например. Те, кто жили в небольших деревнях, даже если крещены были одинаковыми именами, отличали друг друга по прозвищам, ремеслу или по именам отцов. Приезжих называли по названию местности, откуда они прибыли. Но другое дело, когда люди разбредаются по свету — они пользуются фамилиями, чтобы сберечь память о своем роде.

Внимательно глядя на него, молодая женщина вежливо слушала, в уголках губ ее затаилась улыбка, и Гайк спохватился, что им пора идти, а он задерживает Эрикназ своей болтовней. Однако она кивнула и с искренним уважением заметила:

— Твой отец, наверное, очень ученый человек, ага Гайк, недаром он учился в Европе. Хотелось бы когда-нибудь увидеть его и услышать. Я знала женщину из Европы. Она была для меня…

Голос ее дрогнул, она умолкла, и Гайку тоже стало грустно — его отец, столь любимый и почитаемый им, теперь, наверное, уже обо всем узнал и считает своего старшего сына презренным вором.

Глава четвертая. Эрикназ

Гюлистан, Тифлис, 1808—1813 годы

За много лет до рождения Эрикназ почти все жители Гюлистана покинули родную землю и вместе со своим меликом (здесь: армянский князь) Абовом бежали в Болниси от чумы и голода. У мелика Абова когда-то был старший брат мелик Беглар, давно погибший и оставивший несколько сыновей. Один из них по имени Сам, отец Эрикназ, спустя какое-то время вернулся в Гюлистан — он имел на редкость вспыльчивый и вздорный нрав, который не позволил ему ужиться в Болниси ни с родными, ни с соседями.

В Гюлистане Сам поселился на пустующих землях, отстроил дом и женился на Шушан из меликства Варанды, дочери небогатого мелика Бабахана, дальнего родственника владетеля Варанды мелика Шахназара. В памяти Эрикназ обрывками детских воспоминаний сохранились зеленые склоны гор и холмов, каменная церковь Напат, их дом на берегу реки Зейва.

В одну из зим, когда ей шел четвертый год, скончался мелик Абов, съевший на пиру в Тифлисе отравленную фасоль. В Гюлистан съехались родные и друзья, привезли тело покойного — как бы далеко от родины не заносила их судьба, но после смерти им полагалось покоиться в родовой усыпальнице у монастыря Хорекованк.

В памяти Эрикназ навсегда остались те похороны — скопление всадников, траурные одежды громкий женский плач. Во главе конного отряда Фрейдун, племянник покойного и родной брат Сама, отца Эрикназ. Уже известно, что Фрейдун избран новым меликом Гюлистана вместо умершего Абова, женщины, собравшиеся на похороны, горячо обсуждают новость:

— Фрейдун более всех звания мелика достоин, не погибни его отец мелик Беглар так рано, не было бы столько бед народу, не пришлось бы уходить из родных мест в Болниси.

— Вай, что говоришь, грех какой! Разве покойный Абов плохим меликом был? Его ли вина, что черная смерть и голод заставили нас родные места покинуть? Не он ли в год черной болезни, опустошившей Гюлистан, просил русского царя дать нашим семьям земли в Болниси?

— А кто в Петербург ездил? Фрейдун сын мелика Беглара ездил за нас просить.

— Женщины, верно ли говорят, что мелика Беглара погубила его жена Амарнан?

— Может и так, Амарнан была жестокой женщиной, ведь в ней текла кровь ее отца, коварного мелика Шахназара из Варанды.

— Говорят, Беглар устал от злой жены и полюбил красивую девушку Бала, а Амарнан подослала к ней и собственному мужу убийцу.

— Может так, а может и нет. Но Фрейдун не похож на мать, он унаследовал благородное сердце своего отца.

— Если кому и досталось злое сердце Амарнан, так это ее третьему сыну Саму.

Мать Эрикназ, прижимая к себе одной рукой маленькую Цахик, другой поспешно увлекает старших детей в сторону — чтобы не слушали. Правда, Эрикназ еще слишком мала, чтобы понять смысл разговора женщин, ей знакомо лишь имя ее отца Сама. Впрочем, о болтовне сплетниц Эрикназ и ее пятилетний брат Хачатур тут же забывают и с любопытством таращат глаза на траурную процессию. Рядом с меликом Фрейдуном скачет Манас, сын покойного мелика Абова, позади братья Фрейдуна — Давид и Сам. Лицо Сама, отца Эрикназ, как всегда хмурое — она не помнит, чтобы отец когда-либо был в хорошем настроении.

Несчастье, изменившее жизнь их семьи, случилось несколькими днями позже, и спустя много лет Эрикназ помнила все до мельчайших подробностей.

Они с Хачатуром сидят на ковре в большой комнате, и мать, покачивая маленькую Цахик, учит их молитве. Голос ее, как обычно, тихий и ровный, Эрикназ и Хачатур старательно повторяют за ней слова и фразы. Неожиданно дверь хлопает, вбегает отец, волосы его растрепаны, взгляд блуждает.

— Шушан, — кричит он, протягивая вперед руки, испачканные чем-то красным, — этими руками я сейчас убил моего родного брата Фрейдуна!

— Что ты говоришь, Сам, опомнись.

Мягкий голос жены обычно умиротворяюще действует на Сама, но на этот раз он продолжает метаться по комнате.

— Говорю тебе, я его убил!

— Расскажи мне, как все случилось, — ей еще не верится, что муж говорит правду.

— Я… я вывел коня из конюшни, а он вдруг заупрямился — испугался снега. Я вышел из себя, стал хлестать его кнутом, и тут появился Фрейдун. Закричал: почему ты мучаешь коня, посмотри, как приятно, когда тебя бьют! И он хлестнул меня по спине. Я разозлился, выхватил кинжал и вонзил ему в грудь. Фрейдун… он лежит там — у конюшен, на снегу. Погос, что заикается, все видел, он побежал звать людей, надо бежать.

— Сам, погоди, что ты хочешь делать? Сам!

Разбуженная Цахик громко кричит. Не слушая жену, Сам открывает большой сундук, вытаскивает спрятанный мешок с монетами, часть денег высыпает на стол, и сует мешок за пазуху.

— Половину оставляю тебе. Скроюсь в Иране. Возьму с собой Хачатура, тебя и девочек они не тронут. Потом заберу вас к себе.

Набросив на испуганного мальчика теплый башлык и подхватив его подмышку, он убегает, и спустя минуту за окном слышится топот копыт его лошади. Шушан все также сидит, укачивая плачущую Цахик, Эрикназ, чувствуя, что случилось что-то ужасное, робко жмется к ногам матери.

Спустя два часа послышались голоса, от резкого удара ногой дверь распахнулась, чуть не сорвавшись с петель, в комнату ввалилась толпа мужчин. Среди них были Овсеп, Давид и Шамирхан, сыновья мелика Фрейдуна.

— Где твой муж, женщина? — резко спросил Овсеп.

Шушан поднялась и стояла перед ним с ребенком на руках.

— Не знаю, — прошептала она.

Зимой смеркалось рано, комнату быстро наполняли сумерки. Овсеп приказал:

— Зажги свечи!

Положив Цахик на кровать, она повиновалась. Овсеп хмуро разглядывал комнату, вцепившуюся в подол матери Эрикназ, блестевшие на столе золотые монеты. Пришедшие осматривали дом.

— Нигде нет, — доложил Овсепу высокий мужчина в черном башлыке, — одного из его коней в конюшне тоже нет, следы на снегу ведут на запад, к реке. Там снега нет, следы обрываются. Теперь в темноте не догнать, он уже у самой границы.

Овсеп рассмеялся недобрым смехом.

— Если бы этот глупец Погос так не заикался и толком объяснил все раньше! Где твой сын? — он повернулся к Шушан и по ужасу, мелькнувшему в ее глазах, сразу обо всем догадался. — Увез с собой? А тебя и девочек бросил, решил, не трону?

— Делай с нами, что хочешь, — устало и покорно проговорила она.

— Пусть уезжают, — крикнул восемнадцатилетний Шамирхан, — семье убийцы нет места на земле предков!

— Утром тебя и детей отвезут в Гянджу, — сурово проговорил Овсеп, глядя на поникшую Шушан, — дальше езжай, куда хочешь. Деньги и все, что есть в доме, забери с собой, мне ничего не нужно.

— Благодарю тебя, — низко поклонившись, тихо ответила она.

По заснеженным тропам Шушан с девочками довезли до Елисаветполя, бывшей Гянджи, а теперь русских владений, и оставили. За небольшую плату она договорилась с купцами, везущими из Карабаха шерсть и сыр, что они доставят ее с детьми в Тифлис — там, как рассказывала ей покойная мать, жила ее тетка Парандзем.

Холодным ветреным днем караван через Гянджинские ворота вошел в Тифлис и последовал к Турецкому Майдану — главному городскому базару. Здесь Шушан распрощалась с купцами, начавшими разгружать товар. Им теперь было не до нее, но один все же посоветовал:

— Возьми муши (носильщик в Тифлисе), госпожа, за один абазе (мелкая монета) он с тобой хоть весь день по городу будет ходить. Не бойся, здесь еще не было случая, чтобы муши кого-нибудь ограбил и сбежал.

Совет показался ей неплох — правой рукой она несла Цахик, левой крепко сжимала ручку Эрикназ, боясь, что девочка потеряется, локтем постоянно ощупывала привязанный к поясу кисет с монетами, не потерялся бы. Куда уж при этом было еще и тащить тюки с вещами!

Шум и блеск майдана ошеломили Эрикназ, она послушно плелась за матерью, ухитряясь при этом вращать головой во все стороны. Пройдя несколько шагов, Шушан остановилась, сообразив, что не знает, куда идти. Следовавший за ней муши, высокий широкоплечий татарин, тоже остановился и безмолвно ждал.

Мимо, громыхая колесами, проехала груженая коврами арба, зазывно кричали кинто (веселый торговец вразнос), предлагая лежавшие на табахе (деревянный поднос, который кинто носили на голове) товары, а впереди на высокой скале высился окруженный крепостной стеной Метехский замок. Возможно, у жителя Санкт-Петербурга или Москвы Метехи, лишенный блеска царского пребывания, вызвал бы грусть, да и сам Тифлис 1808 года, превращенный в российскую провинцию, мог показаться невзрачным захолустьем, но Шушан, в первый раз попав в огромный город, растерялась от окружавшего ее великолепия.

Однако маленькая Цахик, проснувшись, начала хныкать, Эрикназ вертелась у ног матери, дергая ее за руку, нужно было идти. Решившись, Шушан направилась в сторону возвышавшегося за домами армянского храма, муши послушно плелся за ней. Они шли по узкой извилистой улице, по обе стороны которой разместились лоточники с товарами, под ногами хлюпала грязь, брызги ее летели маленькой Эрикназ в лицо, но она не жаловалась, а лишь жмурила глаза. Дважды им пришлось шарахаться в сторону, прижимаясь к лоткам, чтобы пропустить спешивших по своим делам всадников, и наконец появились ворота армянского храма.

Каменная кладка окружавшей церковь стены была наполовину разрушена — здесь, как и везде в городе, еще заметны были следы разрушительного нашествия Ага-Магомет-хана. Из ворот вышел священник, и Шушан поспешила ему навстречу.

— Благослови, тер хайр.

Одной рукой прижимая к себе Цахик, другой продолжая крепко держать Эрикназ, она склонила голову под крестное знамение и коснулась губами протянутой руки. Священник внимательно оглядел молодую женщину.

— Откуда ты, дочь моя?

— Из Гюлистана, тер хайр, — бесхитростно отвечала Шушан, — ищу в Тифлисе сестру матери, у которой хочу остановиться. Скажи, тер хайр, как мне найти Парандзем из Джраберда (одно из меликств Карабаха)?

— Где живет твоя родственница?

— Этого я не знаю, тер хайр. Моя покойная мать говорила мне, что ее родственница Парандзем вышла замуж и живет в Тифлисе.

— Парандзем! Да знаешь ли ты, дочь моя, сколько в Тифлисе женщин по имени Парандзем?

Разбуженная их голосами Цахик захныкала, Шушан энергично покачала ее и тяжело вздохнула.

— Значит, придется мне стучать в каждый дом и спрашивать, как найти Парандзем из Джраберда. Кто-нибудь да укажет мне.

— Стучать в каждый дом! — священник возвел глаза к небу. — Известно ли тебе, дитя мое, сколько в этом городе домов?!

— Нет, тер хайр, но ведь их не может быть больше, чем птиц в небе, — с привычными ей спокойствием и покорностью отвечала она.

Спустя несколько лет, уже достаточно прожив в Тифлисе, Шушан не раз рассказывала дочерям о своей первой встрече с добрым священником тер Сааком, который в ответ на ее наивные слова не рассмеялся, а начал сочувственно расспрашивать:

— Расскажи, дочь моя, как ты оказалась в Тифлисе. Где твой муж?

И тут Шушан, не выдержав, в первый раз разрыдалась. Она рассказала священнику все без утайки. Он сочувственно слушал, кивал головой — имя мелика Абова и история его загадочной смерти, случившейся после пира у знатного местного князя, были многим в Тифлисе знакомы. Подумав немного и узнав, что у Шушан есть деньги, тер Саак отвел ее в Авлабари (старый район Тифлиса) и устроил на постой у госпожи Сирануш, вдовы купца Аракелова.

Не скажи тер Саак, что Шушан — невестка хорошо известного мелика Абова, Сирануш, может, и не согласилась бы пустить ее к себе. И вовсе не из недоверия к незнакомой женщине — она тревожилась, как бы дети Шушан не обеспокоили другую ее жилицу, француженку Терезу де ла Маринер, к которой по-дружески заезжала сама жена нового правителя Грузии Наталья Ахвердова.

Терезе было лет сорок пять, с Сирануш она объяснялась через говорившего по-французски лакея-армянина, так как не знала ни одного из местных наречий. Сирануш, не очень умная от природы, принимала это за высокомерие, но не обижалась, поскольку считала естественным — не может же столь знатная дама общаться на равных с вдовой простого купца.

Лакей, который от имени Терезы снял половину дома, сообщил, что его госпожа пожелала переехать сюда из Сололаки (район в центре Тифлиса), поскольку находит расположение дома романтичным. Действительно, окна выходили в сторону Метехского замка, а с веранды можно было с высоты обозревать Куру, в которую круто обрывался берег. К тому же, дом мало пострадал после нашествия Ага-Магомет-хана и после небольшого ремонта все еще сохранял облик жилища минувшего века. Вдова, не сильно разбиравшаяся в романтике, слов лакея не поняла, тем не менее, сильно возгордилась, поэтому, пуская Шушан, строго-настрого запретила ей беспокоить мадам де ла Маринер.

Однако случилось неожиданное — однажды маленькая Эрикназ, не послушав матери, выбежала на веранду. Тереза улыбнулась и, протянув к ней руку, что-то сказала на незнакомом языке. Испуганная Шушан, выскочив вслед за дочерью, хотела увести девочку — ей строго-настрого запрещалось выходить на веранду, когда там отдыхала другая жилица. Но Тереза поманила ее к себе и на ломаной смеси языков пригласила заходить в гости.

Со временем Эрикназ, а потом и подросшая Цахик стали проводить все дни на половине Терезы. Они очень скоро научились болтать по-французски, Тереза учила их читать, показывала свои книги, где написано было о далеких странах. О своем прошлом, и о том, как она оказалась в Тифлисе, она не рассказывала никогда — Эрикназ узнавала об этом лишь по случайным обрывкам фраз, сказанным в минуты откровений.

Кроме Натальи Ахвердовой мадам де ла Маринер редко принимала гостей. Эрикназ помнила зашедшего однажды господина Клапрота. Он просидел у Терезы очень долго, горничная дважды подавала закуски и разливала чай, а Клапрот рассказывал что-то, чему Тереза внимала с величайшим интересом. Спустя много лет Тереза рассказала Эрикназ, что господин Юлиус Клапрот, ее давний знакомый, зашел к ней в тот день, вернувшись из своего путешествия по Кавказу. Шушан не смела обеспокоить соседку, занятую с гостем, и позвать дочь, поэтому Эрикназ, про которую совершенно забыли, забилась в уголок дивана и слушала его чуть хрипловатый веселый голос:

— Не поверите, мадам, в последний раз я пил хороший чай в гостях у Хопача, князя черкесского племени Мухоши. Этот Хопач, угощая меня, хвастался, что отобрал мешок индийского чая у своего бывшего родича Рослан-бека из дома Мисост.

— Несомненно это придало чаю особый вкус, — со смехом заметила мадам де ла Маринер, — но что значит у «бывшего родича»?

— Обычная история для тех краев, мадам. Рослан-бек был женат на сестре Хопача, а потом бросил ее с двумя детьми, так что родство их прервалось.

— Бедная женщина! — посочувствовала Тереза. — Надеюсь, Рослан-бек, лишившись мешка с чаем, был достойно наказан.

— Больше всего в этой истории досталось самому князю Хопачу, ему пришлось взять сестру с племянниками к себе и срочно подыскивать ей нового мужа — таков обычай. Если бы вы, мадам, видели эту сестру и слышали ее голос, то пожалели бы не ее, а Рослан-бека. Во всяком случае, найти ей нового мужа было нелегко. Желая отомстить за неприятные хлопоты, ее брат князь Хопач напал на возвращавшегося домой Рослан-бека и отобрал всю добычу — сам Рослан-бек незадолго до того ограбил караван грузинских купцов. Добыча перешла из одних рук в другие, мешок с чаем был среди трофеев.

— Какие милые и приятные обычаи! Это племя поклоняется Христу или Магомету?

— Мухоши недавно приняли магометанство, но еще едят свинину. У них нет ни мечетей, ни мулл. А вот мидавийцы, что живут высоко в горах, не магометане. Они никому не подчиняются, у них нет ни князей, ни старшин, они сами выбирают себе достойного предводителя.

— Подумать только, — подлив гостю чаю, Тереза покачала головой, — вот, где воплотились мечты о свободе и равенстве.

— У абадзехов и басианов, — продолжал увлеченный своим рассказом Клапрот, — нет никакой религии, хотя басианы, как мне удалось узнать, почитают бога по имени Тегри и приносят ему жертвы.

— Все-таки, людям невозможно жить, не придумав себе бога. Извечная мечта человека о добром родителе, который защитит, утешит, ответит на все вопросы и простит грехи. Еще чаю, месье Клапрот?

— Вы вольтерьянка, — со смехом отозвался Клапрот, — чаю, пожалуйста, мадам, в своих путешествиях я соскучился по хорошему чаю.

Мадам де ла Маринер тоже рассмеялась и, подав ему чай, продекламировала Вольтера:

— «Все люди рождаются на свет с носом и пятью пальцами на руке, и ни один из них не появляется на свет с понятием о боге»

Эрикназ за время, проведенное рядом с мадам де ла Маринер, стала свободно понимать французскую речь. Для ребенка, которому еще не исполнилось пяти, девочка была очень хорошо развита, и, хотя в беседе Клапрота и мадам де ла Маринер ей многое было непонятно, кое-что ее ухо выхватило. Поэтому позже, когда Клапрот ушел, она выбралась из своего уголка и, чуть шепелявя, но очень серьезно спросила:

— Мадам, а кто придумал Бога, которому мы с мамой молимся?

Тут только Тереза заметила девочку и сильно рассердилась — скорей всего, на себя.

— Не повторяй того, что не понимаешь, иначе накличешь беду, поняла?

— Поняла, — испуганно прошептала ничего не понявшая Эрикназ.

Другим человеком, изредка посещавшим мадам де ла Маринер, был пожилой господин по фамилии Караев. Хозяйка госпожа Сирануш в первый же его приход заглянула к Шушан и важно сообщила, что «господин Караев из знатной семьи, он врач и лечил самого последнего грузинского царя Георгия, а его дядя Татул тоже был врачом и лечил самого царя Ираклия. Но мадам француженка на свое здоровье не жалуется, господин Караев приходит к ней просто поболтать, потому что она тоже знатного рода».

Скорей всего, Сирануш больше не с кем было об этом поговорить — всем ее знакомым и соседям давно приелись рассказы о знатной жилице, а про доктора Караева они и без того знали, — но Шушан неожиданно почувствовала себя задетой и гордо вскинула голову:

— Дядя моего мужа мелик Абов к царю Ираклию запросто в гости ездил!

Со временем Шушан уже не раздражалась из-за хвастливой болтовни глуповатой Сирануш, но неожиданно у нее стала вызывать неприязнь соседка мадам Тереза — молодая женщина ревновала к ней старшую дочку. К счастью, Шушан была достаточно умна, чтобы понять, насколько полезно для Эрикназ общение с француженкой, поэтому никогда не запрещала ей и подраставшей Цахик навещать мадам де ла Маринер.

Однажды в начале зимы 1811 года, когда Эрикназ сидела у мадам Терезы, разглядывая книгу с большим портретом мужчины с длинными волосами на первой странице, приехал господин Караев с племянницей Катрин. Девушка, как всегда, пришла в восторг при виде Эрикназ.

— Какой красавицей становится эта малышка! Дядя, вы только посмотрите, она еще больше похорошела!

— Гм, действительно, — господин Караев устало улыбнулся, потрепал Эрикназ по щеке и, порывшись в карманах, сунул ей леденец.

Сделав реверанс, как учила мадам Тереза, Эрикназ скромно опустила глаза и вежливо поблагодарила:

— Merci beaucoup! (большое спасибо)

Катрин пришла в еще больший восторг:

— Ах, какие ямочки у нее на щеках!

Она начала тискать и целовать девочку. К счастью для Эрикназ, с трудом выносившей подобное обращение, вслед за Караевыми, приехала жена правителя Наталья Ахвердова с дочкой Ниной, ровесницей Эрикназ. С ними была молоденькая гувернантка Нины мадемуазель Валери, дружившая с Катрин. Обе девушки, уединившись в отдаленном углу гостиной, немедленно принялись обсуждать предстоящий бал в доме правителя. Доктор Караев стал рассказывать старшим дамам о чуме, вспыхнувшей в войсках во время осады Ахалцихе, а Эрикназ показывала Нине книгу, которую рассматривала до приезда гостей.

Девочки не виделись с минувшего лета, когда Ахвердова в последний раз привозила дочь к мадам Терезе. Тогда Эрикназ и Нина под присмотром мадемуазель Валери играли на веранде с Цахик. Они и теперь не прочь были бы поиграть, но стояла зима, и на веранде гулял холодный ветер. Пришлось довольствоваться разглядыванием толстого книжного тома с нарисованным на обложке важного вида мужчиной.

— Кто этот господин в парике? — шепотом спрашивала Нина.

— Это Декарт, — также тихо отвечала Эрикназ, — он написал эту книгу и вот эти слова на первой странице.

— Я знаю французские буквы, но еще не умею читать, а вы?

Мадам Тереза научила Эрикназ читать, и теперь девочка, водя пальцем по строчкам, медленно выговаривала длинную и непонятную фразу:

— Я… мыслю… значит я… существую.

— Ничего непонятно! — засмеявшись, Нина тряхнула головой. — А это что? Ой, это же господин Караев!

Эрикназ любила рисовать, но почему-то стыдилась этого и постоянно прятала куда-нибудь нарисованное. В прошлый приезд Караева она постаралась изобразить его лицо на бумаге — полные щеки, крючковатый нос, тонкий рот, морщины возле губ, — а потом, боясь быть застигнутой, сунула листок между страниц.

— Отдайте!

Однако Нина, увернувшись, подбежала с листком к матери.

— Мама, мадам, посмотрите! Месье Караев, Эрикназ нарисовала вас.

— Почему ты так кричишь, дитя мое, где мадемуазель Валери? — Ахвердова посмотрела в дальний угол гостиной, где, обо всем позабыв, над чем-то весело смеялись мадемуазель Валери с Катрин, и тяжело вздохнула, — мне кажется, мадемуазель Валери слишком молода для гувернантки. Однако в Тифлисе сейчас очень трудно найти воспитательницу для детей.

— Молодость — единственный порок, который сам собой исчезает, — возразила мадам Тереза, решившая вступиться за соотечественницу.

Меж тем доктор Караев, надев очки, разглядывал рисунок и одобрительно покачивал головой.

— Однако же, эта маленькая проказница талантлива, вы не находите? — он передал рисунок мадам Терезе.

— Девочка неплохо рисует, — согласилась та, — ко мне в юности, как ко всем девицам нашего круга, приходил учитель рисования, я пытаюсь преподать Эрикназ то, что запомнила, но она уже давно меня превзошла.

Эрикназ, надувшись и стыдясь, стояла, опустив голову. Госпожа Ахвердова, ласково погладив ее по голове, взяла у доктора листок и отдала ей:

— Иди и покажи мадемуазель Валери, она разбирается в живописи. Нина, ты тоже подойди к мадемуазель Валери и сядь рядом с ней.

Однако, едва они отошли, как Эрикназ со злостью смяла рисунок и сунула его в карман.

— Не хочу ничего показывать!

Нина, не испытывавшая желания общаться с гувернанткой, немедленно согласилась.

— Правильно, не нужно. А знаете, давайте говорить не по-французски, чтобы мадемуазель Валери нас не поняла.

— Давайте, — Эрикназ тоже рассмеялась и перешла на смесь армянского с грузинским, тюркским и русским — этот своеобразный тифлисский диалект она усвоила, играя с соседскими детьми, — хочешь, потихоньку убежим к нам и поиграем с Цахик? Твоя мама будет думать, что ты рядом с гувернанткой, а гувернантка вообще ничего не заметит. А моя мама будет рада.

Шушан действительно обрадовалась маленькой гостье, принесла из кухни огромную тарелку только что испеченного хрустящего печенья, налила в кружки сладкого гранатного соку. Трехлетняя Цахик протянула Нине свою куклу:

— Будем играть?

Взяв куклу, Нина благодарно кивнула:

— Спасибо, Цахик. Мне дома теперь не с кем играть, госпожа Шушан, — доверительно пожаловалась она, — мой брат Николя ушел к Богу, теперь живет у ангелов.

Шушан сочувственно кивнула — ей известно было, что старший сын у Ахвердовых недавно умер от скарлатины. Она ласково погладила Нину по голове.

— Что поделаешь, барышня Нина, такова воля Божья, он оставил тебе другого брата и сестру.

— Брат Жорж едва ходить научился, с ним не поиграешь, — возразила Нина, — а Софи еще только и умеет, что пеленки пачкать. Ой, какое вкусное у тебя печенье, госпожа!

Шушан просияла — она любила, когда хвалили ее стряпню. Девочки налегли на печенье, но их идиллия была вскоре прервана — в дверь постучали мадемуазель Валери, обеспокоенная исчезновением своей воспитанницы, и Катрин Караева.

— Прости нас, госпожа Шушан, — сказала Катрин, — мы ищем Нину. А, она здесь.

— Простите, что ушла без разрешения, мадемуазель Валери, — скромно опустив глаза, с набитым ртом прошамкала Нина, нарочно искажая французские слова.

Она давно усвоила, что немедленное покаяние может освободить от скучных наставлений и нотаций.

— Заходите, барышни, — дружелюбно пригласила Шушан, — садитесь к столу.

Катрин не заставила себя ждать, смущенно поколебавшись, к ней присоединилась Валери. Изящно взяв большое хрустящее печенье, она аккуратно надкусила его, и лицо ее невольно выразило удовольствие. Катрин же восторга не скрывала:

— Госпожа Шушан, поделись рецептом твоего чудного печенья.

— Непременно, барышня, — Шушан улыбнулась, — меня научила печь его покойная свекровь Амарнан, когда я только вышла замуж. Что бы ни говорили о ней, но со мной она всегда была добра. Наверное, потому что мы обе родом из Варанды.

В глазах ее мелькнула печаль. Валери тихо спросила Нину:

— О чем говорят эта дама и мадемуазель Катрин?

— Я переведу, — опередила собиравшуюся с мыслями подругу Эрикназ, которой в последнее время нередко случалось служить переводчицей для мадам Терезы, когда ее лакей, знавший французский, отлучался по делам.

— Ты очень скучаешь по дому, госпожа Шушан? — в голосе Катрин слышалось сочувствие — она знала историю Шушан.

— Как не скучать! У нас в Арцахе даже солнце по-другому светит, а здесь я, как весна, так болеть начинаю, кашель мучает.

— Разреши моему дяде осмотреть тебя, госпожа Шушан, — обеспокоенно сказала Катрин, — ты же знаешь, он очень хороший врач.

— Дай Бог здоровья тебе и твоему дяде, барышня, что там меня смотреть? Тоска меня грызет, вот что, а от тоски никто не вылечит.

Валери, которой Эрикназ торопливо нашептывала перевод, погрустнела.

— Скажите своей маме, мадемуазель, что я тоже очень скучаю по моему дому в Нуази-ле-Гран. Поблагодарите ее за угощение, — взгляд француженки, устремленный на Нину вновь стал строгим взглядом воспитательницы, — мадемуазель Нина, вы тоже поблагодарите мадам за угощение, но теперь нам пора, ваша мама будет беспокоиться.

Нина надула губы, но послушно поднялась и сделала реверанс.

— Спасибо, госпожа, к сожалению, мне пора, меня ждет мама, — заученно проговорила она.

— Ты не будешь со мной играть? — разочарованно спросила маленькая Цахик.

Горестно поджав губы, Нина помотала головой. Увидев, что маленькая гостья готова расплакаться, Шушан поспешно сказала:

— Когда потеплеет, опять поиграете на веранде, а теперь твоя мама, маленькая барышня, и вправду может волноваться, а ей это вредно.

От Сирануш, знавшей обо всех секретах Тифлиса, Шушан было известно, что жена правителя вновь ждет ребенка. Пригорюнившись, Нина поплелась за гувернанткой и Катрин. Эрикназ, чтобы подсластить подруге горькую пилюлю, отправилась с ними. В гостиной мадам Терезы отсутствия их, кажется, не заметили, Караев теперь рассказывал дамам о своем коллеге — молодом чешском докторе Иване Прибиле:

— У него глаз удивительно наметан — немедленно доложил Тормасову, едва заболел первый солдат. Тот вначале не поверил — досадно, Ахалцихе почти в наших руках и снимать осаду? Прибиль ему говорит без обиняков: «Господин генерал, в крепости чума, едва наши войска войдут в город, болезнь перекинется на них, потом распространится по всему Кавказу. Ответственность за это ляжет на вас». Тормасов велел ему уходить, сгоряча даже пригрозил расстрелом, а Прибиль стоит и не шелохнется. И тут прибегают с известием — еще двое солдат заболели. Тормасов порою бывает вспыльчив, но, когда надо для дела, сразу становится рассудителен. Говорит Прибилю: «Ваша взяла, доктор. Займитесь больными»

— Подумать только, что было бы с нами, докатись чума до Тифлиса, — зябко передернув плечами, заметила Ахвердова.

Подали чай и кофе со сладостями, молодежь идти к столу отказалась, объяснив, что только что отведали угощений у Шушан.

— Мадам Шушан обещала поделиться со мной рецептом своего печенья, — сказала Катрин.

— Наверняка ты хочешь поразить своим искусством доктора Прибиля, — проворчал ее дядя, и Катрин внезапно вспыхнула.

Нина, чинно сидевшая на диване рядом с Эрикназ — теперь они разглядывали привезенную мадам Терезой из Франции Энциклопедию Дидро — шепнула подруге:

— Мама говорит, что доктор Прибиль ухаживает за Катрин.

В тот день девочки не подозревали, что видятся в последний раз — вскоре самочувствие Ахвердовой ухудшилось, она перестала выезжать, а спустя четыре месяца умерла от преждевременных родов. Шушан плакала, жалея осиротевших детей, мадам Тереза осунулась и погрустнела — она любила Натали Ахвердову, с которой подружилась в последние годы своей жизни в Тифлисе.

После смерти жены Ахвердов вышел в отставку, а вскоре приехавший к мадам Терезе Караев сообщил ей, что по его сведениям должность правителя Грузии упраздняется. Вместе с ним в этот день приехали Катрин и молодой доктор Иван Прибиль. Эрикназ, как всегда проводившей время у мадам Терезы, молодой доктор понравился — еще и потому, что Катрин, смотревшая на него влюбленными глазами, не стала на этот раз ее целовать и тискать.

— У меня к вам просьба, месье Прибиль, — сказала ему мадам Тереза, — осмотрите мою соседку мадам Шушан, ее кашель становится все хуже и хуже.

Она мельком взглянула на Эрикназ — незадолго до того девочка пожаловалась, что мама всю ночь не спала и кашляла, а наутро на платке у нее была кровь.

— Я давно уговаривала ее обратиться к врачу, — огорченно воскликнула Катрин, — но эта дама ни за что не желает.

Прибиль добродушно улыбнулся, утер салфеткой рот и поднялся.

— Прошу извинить, господа. Что ж, ведите меня к это упрямой даме, может, мне и удастся ее убедить. Мадемуазель Катрин переведет, я еще не очень хорошо говорю по-русски и на местных языках.

Как ни странно, ему удалось убедить Шушан. Осматривал он ее долго, прописал микстуру и не велел выходить в сырую погоду. Посоветовал также держаться подальше от дочерей, чтобы кашель не перекинулся на них. При осмотре Эрикназ не присутствовала и о его результатах не знала, но видела, что лицо Терезы после разговора с доктором стало печальным. Теперь француженка все чаще уводила к себе не только Эрикназ, но и Цахик.

В начале 1812 года доктор Иван Прибиль и Катрин Караева обвенчались. Прямо из-под венца Прибиль отправился с полком в Кахети, где вспыхнуло восстание. К кахетинским крестьянам, доведенным до отчаяния произволом русских чиновников, присоединились лезгины. Дороги, по которым в Тифлис везли хлеб, оказались перерезаны, дважды восставшие подступали к городу, жители Авлабари воочию видели джигитующих лезгин, слышали грохот орудий, которыми нападавших отгоняли от города.

Испытанная в эти дни тревога подорвала здоровье Шушан. Дров не хватало, камин топился плохо, она слегла в жару и в горячечном бреду шептала:

— Сам, нужно найти Сама… сообщить… девочки… одни…

Мадам Тереза зашла ее навестить и попросила Эрикназ перевести сказанные в бреду слова матери. На следующий день Шушан пришла в себя, и мадам Тереза, вновь к ней зайдя, ласково сказала больной:

— Как только вы поправитесь, мадам, мы с вами примемся за поиски вашего мужа.

Эрикназ перевела, и мать благодарно вздохнула:

— Спасибо, госпожа. Только бы его найти. Девочки…

— Ни о чем плохом не думайте, мадам, вы поправитесь, и мы его отыщем.

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.